Бывшие. Голос из прошлого

Пролог.

Ночной воздух Рязани густой и прохладный. Он прилипает к витринам автобусных остановок, заставляя их мерцать тусклым оранжевым светом. Я иду быстрыми, привычными шагами, закутавшись в потёртое пальто, которое когда-то было стильным. В кармане звенят ключи и жмутся несколько монет – сдача от покупки молока для Данилы. Из наушников в ушах льётся тихая, меланхоличная музыка, она создаёт вокруг меня невидимый кокон, отгораживая от спящего города. Я иду на свою вторую работу. Туда, где я – не Марина, мать-одиночка, едва сводящая концы с концами, а просто голос. Призрак в эфире.

Здание местной радиостанции «Волна» – серое, неприметное, похожее на спящего человека, свернувшегося калачиком. Ночной сторож, пожилой татарин с усталыми глазами и вечной газетой в руках, молча кивает мне, пропуская внутрь. Я поднимаюсь на третий этаж по лестнице, лифт здесь давно сломан, и никто не торопится его чинить. Здесь, в этих стенах, пахнет старыми коврами, пылью и остывшим кофе. Запах застоявшегося времени.

Студия – моя ночная келья. Маленькое помещение, заставленное техникой, которую я уже успела полюбить за её молчаливую преданность. Я включаю компьютер, микрофон, наушники. Руки совершают привычные, отточенные движения. На экране загорается надпись: «Эфир. В прямом эфире. Разговор по душам». Сердце, как всегда, замирает на секунду. Каждый раз – это маленький прыжок в неизвестность.

Я делаю глубокий вдох, подтягиваю к себе микрофон. Его холодная решётка – моя точка опоры.

– Доброй ночи, Рязань. Говорит Марина. У микрофона ночной эфир передачи «Разговор по душам». Для тех, кто не спит. Для тех, кому есть что сказать. Или нечего. Для тех, кому просто нужен голос, который составит компанию в тишине. Я слушаю вас.

Мой голос в наушниках кажется мне чужим – бархатным, спокойным, умиротворённым. Таким, каким он никогда не бывает днём, когда я тороплю Данила с завтраком, когда обсуждаю с воспитателем его поведение, когда выслушиваю претензии клиентов на основной работе. Здесь я – другая. Здесь я могу притвориться, что моя жизнь – не бесконечная гонка, а нечто большее. Здесь я даю то, чего мне так не хватает самой – возможность быть услышанной.

Первый звонок заставляет меня вздрогнуть. Женщина, плачущая о том, что муж ушёл к другой. Её голос дрожит, прерывается. Я говорю с ней тихо, обволакиваю её словами, как пледом. Я говорю банальности о том, что боль пройдёт, что нужно жить дальше. Я говорю то, что хотела бы услышать сама пять лет назад. Но кому я могла позвонить тогда? Никому.

– Вам сейчас так больно, что кажется, это навсегда. Но это не так. Вы дышите. Чувствуете? Глубокий вдох. И выдох. Вот видите, вы уже на один вдох дальше от той минуты, когда вам было хуже всего.

Она благодарит меня, слышу, как она сморкается. Звонок отключается. Я остаюсь одна в тишине эфира, которую заполняю тихой инструментальной музыкой. Я смотрю в тёмное окно студии, за которым виден лишь мой собственный бледный силуэт. Иногда мне кажется, что я разговариваю сама с собой. Со своей болью, со своим страхом, со своей усталостью.

Вот он, мой ночной мир. Мир одиноких сердец, потерянных душ, разбитых надежд. Они звонят мне, незнакомке, чтобы выговориться. Чтобы услышать живой голос, который скажет: «Я вас слышу. Вы не одни». А я слушаю. Впитываю их боль, как губка. Потому что это единственный способ хоть как-то заглушить свою собственную.

Я думаю о Даниле. Он сейчас спит в кроватке, под одеялом с машинками. Его дыхание ровное, безмятежное. Он – мой смысл, мой свет, мой якорь. Но иногда, в такие ночные часы, когда город замирает, а в эфире льются чужие исповеди, меня накрывает волна леденящего ужаса. Я одна. Совершенно одна. И если со мной что-то случится, если я заболею, не смогу работать… Нет, нельзя об этом думать. Нужно просто делать своё дело. Выживать. Ради него. Помогать нам некому.

Глава 1

Марина

Очередная ночь работы. Пальцы автоматически скользят по регуляторам, выравнивая звук. За стеклом – ночная Рязань, усыпанная россыпями огней. Здесь, в студии, время течёт иначе. Оно густое, тягучее, пропитанное чужими секретами и тихой музыкой. Я – Марина. Всего лишь голос в ночи. Проводник между миром снов и миром бессонницы. Сегодня эфир спокойный, почти сонный. Звонки редкие: студентка переживает из-за сессии, мужчина средних лет скучает по уехавшим к морю детям. Я отвечаю на автомате, слова утешения, которое сама редко чувствую. Мои мысли там, дома, где под одеялом с роботами спит мой пятилетний ангел, мой Данил.

– И не переживайте так, – говорю в микрофон, глядя на секундную стрелку на часах. – Ваша дочь пришлёт вам фотографии с моря.

– А сессия – это просто этап. Его все переживают. Верьте в себя. У вас всё получится!

Я почти смирилась с тем, что эфир подходит к концу без потрясений. Осталась пара минут. Делаю глубокий вдох, готовясь произнести свою коронную фразу про «всех любить и беречь друг друга», как вдруг на пульте загорается ещё одна лампочка. Последний звонок. Ну, конечно. Всегда находится тот, кто тянет до последнего.

Я объявляю:

– У нас на линии последний звонок. Алло? Мы вас слушаем…– Тишина давит на нервы. Поторапливаю: – Алло… – Говорю, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражение. – Мы вас слушаем. У нас совсем мало времени.

Сначала – лишь шум. Глухой городской гул, прерывистое, тяжёлое дыхание. Словно человек на другом конце провода собирается с мыслями. Или с духом.

– Алло? – повторяю в третий раз, уже собираясь положить трубку.

– Здравствуйте… – раздаётся наконец голос.

Сердце, привыкшее к чужим историям боли, ёкает. Есть в этом голосе что-то знакомое. Что-то щемящее, почти забытое.

Сердце не просто пропускает удар. Оно сжимается в ледяной комок и падает в пустоту. Голос. Низкий, глухой, простуженный или от бесконечной усталости. В нём – хрипотца, будто его обладатель явно много курит. И в нём – пропасть. Знакомая до боли, до мурашек на коже, до спазмов в горле. Меня словно пронзает молния. Я не дышу. Рука сама собой тянется к стеклу, за которым темнота. Я смотрю на своё бледное отражение, на широко раскрытые глаза.

– Говорите, – выдавливаю из себя, и собственный голос кажется чужим, доносящимся из-за спины.

– Я… я не знаю, зачем звоню, – говорит он, и каждый слог отдаётся в висках тяжёлым, глухим молотом. – Наверное, потому, что ночь. И потому что больше некому. И потому что сегодня… сегодня… дата.

Он замолкает. Я слышу его протяжный вдох. Клим. Это голос Клима. Того, который пять лет назад разбил моё сердце вдребезги, сказав страшные слова. Голос мужчины, предложившего уничтожить нашего с ним ребёнка. Голос, который я старательно вымарывала из памяти, из снов, из каждой клеточки своего тела. Он звучит сейчас здесь, в моей студии, в моём единственном убежище.

– Сегодня ровно пять лет, как я потерял её, – продолжает он, и его голос внезапно срывается, становится беззащитным, почти мальчишеским. – Из-за собственной глупости. И из-за чужого, грязного предательства.

Во рту пересыхает. Я машинально тянусь за стаканом с водой, но рука дрожит так, что вода расплёскивается, оставляя мокрое пятно на старой пластмассе пульта. Предательства? Какого предательства? Он говорил тогда чётко, ясно, без тени сомнения. У него впереди блестящая стажировка в Нью-Йорке. Беременная подруга ему не нужна. Он сказал это прямо.

– Я был молодым идиотом, – его слова врезаются в душу, как ножи. – Ослеплённым карьерой. Мне предложили контракт за границей. Два года в Америке. Я думал только о редкой удаче, перспективе для дальнейшей жизни. А она… она пришла ко мне накануне отъезда. Счастливая, сияющая. И сказала, что беременна. Я… – он снова замолкает, и в тишине эфира слышно, как сгущается его боль. – Я испугался. Испугался, что всё рухнет. Испугался ответственности. Я сказал ей ужасные вещи… предложил избавиться от ребёнка.

Ощущаю, как по спине пробегают мурашки. Холодные, противные. Всё именно так и было. Я помню каждое его слово, каждый вздох, каждый жест. Как он стоял у окна, не глядя на меня. Как его плечи были напряжены. Отлично помню холодный, ровный голос, которым он вынес мне приговор.

– Она ушла. Молча. Исчезла. Сняла другую квартиру, не оставив адреса. Сменила номер телефона, сменила почту. Я пытался искать… но меня ждал самолёт. Я улетел, думая, что время всё расставит по местам. Что остыну. Что она остынет… – Он горько усмехается, и звук этой усмешки режет мне слух. – Время ничего не лечит. Оно лишь притупляет боль, пока та не становится частью тебя. Ты просыпаешься с ней, засыпаешь с ней. Боль утраты – твой вечный спутник.

Я не могу пошевелиться. Прикована к креслу. В наушниках – его голос. В висках – бешеная пульсация. В груди – ледяной ком. Он говорит не то. Он говорит всё не так! Он не пытался меня искать! Он сломал меня и улетел, даже не оглянувшись! А потом была фотография. Яркая женщина у него в номере отеля. Её прислала мне Каролина. В ответ на моё, полное отчаяния письмо ему, на которое он так и не ответил.

– Я всё думаю… а что, если бы я повёл себя иначе? – его голос звучит уже не как констатация факта, а как свежая, кровоточащая рана. – Если бы не эта чёртова стажировка… если бы не те письма…

Письма? Какие ещё письма? У меня перехватывает дыхание. Я инстинктивно выключаю микрофон. В эфире повисает мёртвая, оглушительная тишина, но я всё ещё слышу его голос в наушниках. Он продолжает говорить, не зная, что его уже не слышно в эфире.

– Она прислала письмо. Я получил его уже в Нью-Йорке. Полное ненависти, выложенной на белый лист электронной бумаги. Она писала, что я – подлец и предатель. Что уходит к тому, кто её ценит и любит по-настоящему. Я подумал… вернее, я был уверен, что она имела в виду человека, с которым они на фото… – он запинается. – До отъезда в Америку мне прислали фотографии. Где она с другим мужчиной. Я поверил. Подумал, что ребёнок, о котором она говорила, был не мой. Что она искала повод уйти, и я его дал, успешно сдав тест на подонка.

Мир плывёт перед глазами. Душу рвёт яростный протест. Мне плохо до тошноты. Фотографии? Ему прислали фотографии? Со мной и с другим? Но ничего такого не было! Были фотографии его с яркой блондинкой! Их прислала мне Каролина! Я чувствую, как по щекам текут слёзы. Горячие, бессильные, пятилетней давности. Всё это время мы были жертвами одной и той же ловушки? Ловушки, расставленной его одногруппницей?

– Я был дураком, – его шёпот кажется громким в тишине студии. – Поверил картинке. Не поверил ей. Не поверил нам. И теперь не знаю, где она. Жива ли? Ненавидит ли меня? Родила ли тогда… нашего ребёнка? Вдруг она сейчас меня слышит? – в монотонность тихого голоса вклинивается надежда. – Хочу, чтобы она знала… что я сожалею. Каждый день. Каждую секунду. Что я был слепым, чёрствым идиотом! И что я любил её… Больше жизни.

Я не выдерживаю. Срываю наушники. Они с глухим стуком падают на пульт. В ушах стоит оглушительный звон. Обхватываю голову руками, пытаясь загнать обратно этот голос, эти слова, эту новую, сокрушительную правду. Клим не знал. Он получил фальшивые фото. Он думал, что ребёнок не его. Он… сожалеет.

В душе пустота. В животе холодный, давящий узел. Я сижу, не в силах пошевелиться, сжавшись в комок в своём кресле. Мир переворачивается с ног на голову. Всё, что я знала, во что верила все эти годы, рассыпается в прах под звуки его голоса.

Я поднимаю глаза и смотрю на своё отражение в тёмном стекле. На женщину с искажённым от боли лицом, залитым слезами. Голос из прошлого, который я так старалась забыть, только что перевернул мою жизнь с ног на голову. И теперь я сижу здесь, дрожа, и не знаю, что делать дальше. А в эфире уже звучат позывные, оповещающие о конце вещания. Но для меня всё только начинается.

Глава 2

Марина

Тишина в студии после отключения микрофона оглушающая. Она давит на барабанные перепонки, гудит в ушах навязчивым, безумным звоном. Я сижу, вцепившись пальцами в край пульта, и не могу пошевелиться. Не могу дышать. Кажется, если сделаю хотя бы один вдох, всё внутри рухнет, рассыплется в прах.

На панели передо мной мигает лампочка. Он всё ещё на линии. Не положил трубку. Он ждёт ответа, реакции, слова утешения от незнакомого голоса в ночи. А я не могу. Я парализована. Его слова разносят в клочья мою защиту. Скорлупу, которую я выстраивала пять долгих лет.

– Алло? – его голос пробивается сквозь тишину в наушниках, снятых, но лежащих так близко, что я всё слышу. Он звучит растерянно, ещё более устало. – Я, кажется, вас напугал. Простите. Это слишком личное для эфира.

Я молчу, затаив дыхание, словно он может услышать меня сквозь стекло и километры ночного города. Сердце колотится где-то в горле бешеным, неровным ритмом. Слёзы текут по лицу беззвучными, горячими ручьями, оставляя солёные следы на губах. Я даже не пытаюсь их смахнуть.

– Просто сегодня особенно тяжело, – продолжает он, и в его голосе снова появляется страшная, разъедающая боль. – Пять лет…– Он усмехается.– Юбилей моей подлости. Как будто всё случилось вчера. Я помню каждую деталь. Как пахло в комнате после дождя. Как трепетала занавеска. Как она смотрела на меня… сначала с надеждой, а потом с ужасом и разочарованием. Я бы всё отдал, чтобы вычеркнуть тот момент из прошлого. Чтобы вернуться назад и всё сделать иначе.

Я закрываю глаза, и картина встаёт передо мной с пугающей, фотографической чёткостью. Наша гостиная. Пахнет озоном и моими духами. Я только что вернулась от врача, сжимая в сумочке заветную справку. У меня тряслись руки, но на душе было светло. Он стоял у окна, спиной ко мне. Я, наивная, счастливая, подошла и обняла его сзади, прижалась щекой к его спине.

– У меня есть для тебя сюрприз, – прошептала я тогда.

Он обернулся. Его лицо было странным, отстранённым. В руках он сжимал распечатку какого-то письма.

– У меня тоже, – сказал он холодно. – Мне предложили стажировку. В Америке. На два года.

И всё. Моя радость начала угасать, уступая место тревоге.

– Это здорово, Клим! Но у нас будет ребёнок…

он перебил меня, решительным, твёрдым, как лёд голосом.

– Ты плохо поняла, Марина. Сейчас не время. Это нарушит мои планы. Ты должна понимать, что на кону наше будущее.

И прозвучало предложение, от которого застыла кровь в жилах. Я увидела в его глазах не любовь, не растерянность, а холодный расчёт. И что-то ещё. Что тогда я приняла за раздражение. А теперь, слушая его, я понимаю – это был страх.

– Я всегда мечтал о детях, – его голос, тихий и надтреснутый, возвращает меня в студию. – Она хотела девочку. А я мальчика. Мы даже смеялись, спорили, кто кого переупрямит.

Новый шквал слёз заливает моё лицо. Да. Это правда. Мы действительно так мечтали. Он хотел назвать сына Данил. Говорил, что это сильное, красивое имя. Я назвала нашего сына Данил.

– И вот теперь эта мечта… она превратилась в кошмар, – его шёпот становится едва слышным. Я наклоняюсь к наушникам, чтобы не пропустить ни слова. – Я вижу на улице женщину с коляской и замираю. Или мальчика лет четырёх-пяти… и начинаю всматриваться. Вдруг у него её глаза? Или мои? Глупо, да?

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Острая боль ненадолго возвращает меня в реальность. Он говорит о маленьком мальчике. О нашем мальчике. Который сейчас спит дома. У него мои веснушки и его, Климовские, серые, бездонные глаза.

– Эта потеря преследует меня каждый день, – продолжает он, затягиваясь сигаретой. – Я построил карьеру. У меня есть деньги, статус. А самого главного – нет. Нет того, ради чего всё это стоило затевать. Нет её. Нет ребёнка, для которого у меня не нашлось времени. Я променял настоящее счастье на мираж. И теперь расплачиваюсь за это, возвращаясь каждый день в огромную пустую квартиру.

Я больше не могу его слушать. Слишком больно, слишком поздно. Протянутая к кнопке рука дрожит. Я нажимаю на громкий сигнал «линия занята». Резкий, противный гудок разрывает тишину. Исповедь оборвана. Он отключён.

Наступает полная, абсолютная тишина. Его нет. Остаюсь только я. И гул в ушах. И слёзы, которые не перестают течь. Никакая фотография не изменила бы его решение лететь на стажировку. Она лишь помогла ему придумать для совести отговорку. Слава об аборте Каролина не вкладывала в его губы. Он сам принял решение, о котором теперь сожалеет.

Я опускаю голову на холодный, безжизненный пластик пульта и разрешаю себе зарыдать в голос. Всей грудью, надрывно, безнадёжно. Я плачу о нас. О тех, кем мы были. О том, что случилось.

Я плачу о Климе, который страдает так же, как я. Он говорит о сыне и не представляет, что у него растёт замечательный мальчик, очень мечтающий о папе.

Я не знаю, сколько времени проходит. Минуты? Часы? Полулежу разбитая, опустошённая. Надо собираться домой. К Дане. К моему мальчику. К моей правде.

Вытираю лицо рукавом свитера, смотрю на своё заплаканное отражение. Всё изменилось. Голос из прошлого принёс не боль, а… правду. Страшную, неудобную, сокрушительную. Но правду.

Глухо всхлипываю, собирая вещи в сумку дрожащими руками.

Выхожу из студии. Ночной воздух холодит заплаканное лицо. Я иду, почти не чувствуя под собой ног. В голове – каша из обрывков фраз, боли, невероятных открытий.

И сквозь весь этот хаос пробивается одна-единственная, пугающая мысль. Что мне теперь делать?

Глава 3

Марина

Утро наступает резко, безжалостно. Его не волнует, что мне удалось поспать всего два часа. Солнечный луч, яркий и наглый, бьёт прямо в глаза, заставляя зажмуриться. Голова раскалывается на части, веки опухшие, тяжёлые. Я лежу неподвижно, пытаясь собрать в кучу обломки самой себя, разбросанные по пространству кровати. Прошедшая ночь кажется сном. Дурным, ярким, болезненным сном. Но холодная, липкая реальность осела тяжёлым камнем на дне желудка. Это не сон. Клим снова возник в моей жизни.

Слышу за стеной возню. Лёгкие, быстрые шажки. Потом скрип двери. Данил уже проснулся. Он никогда не спит допоздна. Обычно его бодрость заражает и меня. Сегодня она кажется мне инородной, почти болезненной.

– Мам, а что на завтрак? – тонкий голосок доносится из-за двери. – Я хочу оладушки! С вареньем!

Делаю над собой невероятное усилие и поднимаюсь. Тело ватное, непослушное.

– Сейчас, солнышко, – выдавливаю хриплым голосом. – Иди, умывайся.

Бреду на кухню, включаю чайник, достаю муку и яйца. Руки совершают привычные движения, но мозг отключён. Он там, в прошлой ночи, в студии, залитой слезами, снова и снова прокручивает тот голос. Те слова.

… «из-за собственной глупости и чужого предательства…»

… «я предложил ей ужасное…»

… «мне прислали фотографии… я поверил…»

… «я всегда мечтал о детях…»

Каждое слово – удар током. Каждая фраза – противоречие реальности, в которой я прожила пять лет. В моей памяти Клим – холодный, расчётливый эгоист, с лёгкостью променявший меня и нашего не рождённого ребёнка на блестящие перспективы. А теперь оказывается, что он – жертва. Жертва подлого, тонкого расчёта. Так же, как и я.

Лью тесто на раскалённую сковороду. Шипение масла на мгновение заглушает голоса в голове.

– Мам, ты сегодня какая-то странная, – заявляет Данил, влетая на кухню. – И глаза у тебя красные. Ты плакала?

Отворачиваюсь, переворачиваю оладушек.

– Нет, просто не выспалась, родной. Садись, сейчас всё будет готово.

Он садится за стол. Цепкий, внимательный взгляд не отпускает меня. Дети всегда чувствуют фальшь. А во мне сейчас всё кричит от боли, смятения, лжи.

Я подаю ему тарелку с оладьями, наливаю чай. Сын ест с аппетитом, болтая ногами. Смотрю на него и вижу в нём Клима. Не того, который нас предал, а того, о котором говорил ночной голос.

Сомнения, как ядовитые ростки, уже пустили корни глубоко внутри. Они разрывают меня на части. А если Клим говорит правду и всё было именно так? Письма… фотографии… Каролина… О, Боже! Каролина! Она всегда была рядом. Утешала, когда я рыдала у неё на плече. Говорила гадости о Климе, подливая масла в огонь. Она помогала мне съехать после ссоры с ним, нашла квартиру в Подмосковье и всегда была в курсе всего.

От одного предположения о предательстве лучшей подруги мурашки бегут по коже.

Призывно звенит смартфон. Вздрагиваю, как от удара током. На экране – имя, вызывающее тошноту. КАРОЛИНА.

Смотрю на гаджет, как кролик на удава. Он гудит, не умолкая. Настойчиво. Я не хочу брать. Не могу с ней говорить. Не сейчас.

– Мам, тебе звонят, – Данил, с любопытством разглядывая моё побледневшее лицо.

Смартфон умолкает. Я выдыхаю. Но через секунду он снова начинает звонить. С ещё большим упорством.

С трудом поднимаюсь со стула, выхожу в коридор, зажимая дрожащий прямоугольник в руке. Произношу неуверенно, сипло:

– Алло?

– Марин! Наконец-то! – её голос, обычно сладкий, приторный, сегодня кажется пронзительно-резким. – Я всю ночь пыталась тебе дозвониться! Где пропадаешь?

– Я работала, – бормочу, прислонившись лбом к холодной стенке прихожей. – Ночной эфир.

– А-а-а, ну да, твои душевные стенания, – в её голосе сквозит насмешка. – Слушай, я тут кое-что интересное услышала. Ты не поверишь!

У меня замирает сердце. Ничего не отвечаю.

– Моя подруга работает на твоём радио, – продолжает она с лихорадочной торопливостью. – Ну, знаешь, Лена из отдела рекламы. Так вот, она скинула мне запись ночного эфира. Не поверишь, кто звонил!

Я закрываю глаза. Всё. Началось.

– Клим! – она почти выкрикивает это имя, и в нём слышится неподдельная, злая истерика. – Представляешь? Клим! Звонил и разливал какую-то жалкую ложь в эфир! Нашёл же время, мерзавец!

– Каролина… – пытаюсь вставить хоть слово, но она не слушает.

– Ну, я же тебе говорила! – её голос становится пронзительным. – Я всегда говорила, что он – актёр. Лжец и манипулятор! И вот, пожалуйста! Решил успокоить совесть перед свадьбой! Да-да! Я слышала, он собирается жениться на какой-то мажорке из Москвы! Вот и решил переписать историю личной жизни! Сделать из себя невинную овечку! Только не вздумай вестись на его ложь, Марин!

Её слова обрушиваются на меня лавиной. Грязной, липкой, ядовитой лавиной. Свадьба? Невинная овечка? Переписать историю? Но в голосе Клима была настоящая, кровоточащая боль.

– Он всё перевернул с ног на голову! – Каролина говорит на одном выдохе. – Про какие-то письма и фотографии? Это смешно! Он сам тогда всё признал! Помнишь? А теперь истории рассказывает! Не верь ему, Марина! – в громком голосе слышится паника, которую она пытается скрыть за злостью. – Ни единому слову не верь! Он хочет снова втереться к тебе в доверие и бросить! Или, того хуже, узнал про Данила и решил отобрать его у тебя! Он очень богатый! У него связи! Он сможет!

Колени подкашиваются. Медленно сползаю по стене на пол. Силы покидают меня. Её слова слишком знакомы. Они возвращают страхи, годами грызущие меня изнутри. Что Клим появится и отнимет сына. Что использует своё богатство и влияние. Каролина всегда умела бить точно в больное.

– Ты молчишь? – её голос резко меняется. В нём появляется подозрительность, холод. – Неужели успела ему поверить? Ты же не настолько наивна, Марина? После всего, что он сделал?

– Я не знаю, во что верить, – с трудом выдавливаю из себя.

– Как это не знаешь?! – она взрывается. – Он тебя уничтожил! Бросил с ребёнком в животе! Предложил тебе убить твоего малыша! Разве можно такое забыть, простить? Ты что, совсем с ума сошла от своей радиоработы? Очнись!

Грубые слова, как удары хлыста. Они должны ранить, вернуть меня в привычную реальность, где Клим – злодей, а она – верная подруга. Но что-то ломается. Слишком много злости и яда. Слишком настойчиво она пытается заткнуть мне рот, не даёт думать, сомневаться.

– Каролина, – говорю тихо, но уже твёрже. – Откуда ты знаешь, что он женится?

Она замирает. Заминка длится долю секунды. Но у меня отличный слух, я её улавливаю.

– Мне его знакомый рассказал. Деловой. Пересекаются с ним в бизнесе. Всё, Марин, мне пора бежать на встречу… – Она внезапно заторопилась, что кажется ещё подозрительнее. – Ты только пообещай, что не наделаешь глупостей и не будешь с ним связываться!

– Я ничего не обещаю. Мне нужно подумать.

– Марина! – её голос срывается в крик. – Клим уничтожит тебя! И Данила тоже! Одумайся!

Я не выдерживаю и сбрасываю вызов. Сердце колотится в горле. Смартфон тут же начинает звонить снова. Он раскалённым углём жжёт руку. Отключаю звук и отшвыриваю его в сторону.

Тишина. Слышно, как на кухне Данил допивает чай. Я сижу на холодном полу в прихожей, обхватив руками голову. Истерика Каролины, её попытки манипулировать не убедили меня, а открыли глаза. Она панически боится. Знает, что если я захочу докопаться до правды, то всё всплывёт.