Измена. Реставрация души

Пролог

Я слышу, как он стонет во сне и зовёт не меня.

Двадцать пять лет брака, а я до сих пор помню, как пахли его волосы в институтской общаге. Дешёвым шампунем и недорогой туалетной водой. Я любила тот запах. Он был настоящим, полным надежд на будущее. Как и мы тогда.

Теперь муж пахнет дорогим парфюмом и чужой женщиной. Я лежу рядом, не открываю глаза, слушаю, как тикают старые напольные часы. Бабушкина память. «Пылесборник», — морщится Марк каждый раз, проходя мимо. А я люблю их. Они единственные, кто помнит мою маму, её маму, которая пережила войну и выходила троих детей в промёрзлой коммуналке. Часы — память рода. Рода, последний представитель которого я. У сына фамилия отца. Родных рядом со мной не осталось. Кроме Марка.

Но теперь и его, кажется, нет.

— Карина... — шепчет он во сне, и моё сердце проваливается в ледяную пустоту.

Я не плачу. Тупо лежу и смотрю, как за окном сереет петербургское небо. Утро наступит, а вместе с ним — очередной день моей идеальной жизни. Идеальной для всех. Для подруг, которые завидуют моему загородному дому. Для коллег, которые считают, что у меня всё есть. Для его партнёров по бизнесу, которые видят во мне лишь «супругу Марка Кольцова».

Утром он встаёт, даже не заглянув мне в глаза. Целует в макушку на автомате, натягивает идеально выглаженную рубашку. Я глажу их сама. Двадцать пять лет. Всё сама.

— Сегодня поздно? — спрашиваю тихо, хотя ответ знаю заранее.

— Как обычно, — бросает он, уже стоя в дверях. — Вечером совещание.

Дверь хлопает, и я остаюсь одна. Смотрю на пустую чашку из-под кофе, на его сторону кровати, на часы, которые тикают, определяя несчастного человека среди идеальной роскоши: «ты-ты-ты-ты».

Я собираю старые, вытертые кисти, которыми работаю в Эрмитаже. Там моя стихия — запах лака, старого дерева, тишина, которая не давит, а обнимает нежно, пытаясь успокоить разбитое сердце. Я реставрирую «Мадонну с младенцем», картину неизвестного живописца периода кватроченто, раннего итальянского Возрождения. Смотрю на её печальное лицо и слышу от коллег: «Арина, вы похожи на неё. Такая же отстранённая красота».

Отстранённая. Хорошее слово. Удобное. Можно спрятаться за ним от вопросов: «Что с тобой?», «Ты плакала?», «Почему у тебя такие глаза?».

Вечером рисую свою Мадонну с ребёнком. Смеющаяся девочка на руках любящей матери, удивительно похожей на меня. Отвожу душу, кладу на полотно тревоги, желание покончить со всем этим. И страх уйти из привычного мирка в неизвестность.

В мою мастерскую в гостевом домике врывается курьер. Огромная коробка, перетянутая лентами. От Марка. Записка мелким, деловым почерком: «Новая звезда современного искусства. Пусть вдохновляет твою старину».

Я срываю упаковку. И замираю.

Картина огромная, метр на полтора. Абстракция, как сейчас модно. Хаос мазков, кричащие цвета, безумные линии. Но глаза, намыленные за годы работы, видят то, чего не заметит никто. В этом безумии проступает портрет Марка.

Он спит. Расслабленный, беззащитный, раскинув руки. Он нарисован с невероятной интимной нежностью, какую можно испытать только к любовнику. Только к тому, чьё дыхание слушаешь ночами.

Картина кричит. Беззвучно, но я слышу звонкий ор каждой клеткой.

Я стою перед ней долго. Минуту. Пять. Десять. Потом достаю смартфон, набираю его номер.

— Кто автор? — спрашиваю, стараясь, чтоб не дрожал голос и мне удаётся казаться бесстрастной.

Он молчит, прекрасно понимая о ком вопрос. Секунду. Две. Этой паузы хватает, чтобы всё понять.

— Карина, — наконец выговаривает. — Моя новая… знакомая. Она очень талантлива, правда?

— Правда, — отвечаю и сбрасываю вызов.

В тот же вечер я вешаю картину в его кабинете. Напротив рабочего стола. Чтобы каждый раз, поднимая глаза, он видел своё отражение. Свой выбор. Свою ложь.

Стою в дверях, смотрю на полотно и чувствую, как внутри что-то обрывается. Будто лопнула давно проржавевшая струна, сдерживающая меня все эти годы.

— Ну вот, — шепчу себе. — Теперь у тебя есть трофей. Или приговор. Сама решай.

Часы в гостиной бьют полночь. Двенадцать ударов. Двенадцать лет счастья, тринадцать — тишины. И одна картина, разделившая жизнь на до и после.

Иду на кухню, наливаю чай, сажусь у окна. Петербург сверкает огнями. Он где-то там. С ней. С Кариной. С той, кто нарисовала его душу, потому что имела к ней доступ. Интимный. Которого у меня больше нет.

— Что же ты наделал, Марк? — спрашиваю в пустоту. — Кто-то из нас должен будет уйти.

Пустота молчит. Только часы тикают: «ты-ты-ты-ты».

Допиваю чай, иду в спальню, ложусь на свою половину кровати. Постель хранит его запах. Утром я сменю бельё и перенесу его вещи в другую спальню. Потому что больше не хочу просыпаться рядом с чужой жизнью.

За окном начинается дождь. Питер плачет. А я — нет. Я уже выплакала всё, пока смотрела на ту картину. Теперь внутри только холодная, звенящая пустота. И тишина вокруг обитательницы огромного дома. Он кажется мне чужим и холодным. Своей вины не снимаю. Да, я устала бороться за внимание, за нежный взгляд, за любое проявление любви и опустила руки. Теперь пожинаю плоды.

Часы тикают. «Ты-ты-ты-ты».

Глава 1

Я не выясняю отношения. Не устраиваю скандалов, не собираю чемоданы, не звоню его матери с рыданиями. Я жду насколько ещё меня хватит. Каждое утро встаю, варю кофе, еду в мастерскую Эрмитажа, работаю. Смотрю на Мадонну и думаю: она тоже ждала? Знала, что её предадут, и молчала?

Картина в его кабинете висит. Он не стал её снимать. То ли не заметил, то ли ему всё равно. Мы ужинаем за одним столом, говорим о погоде, о сыне, который учится в Лондоне, о планах на лето. И ни слова о ней. Ни слова о Карине. Словно её не существует. Будто той ночи, когда он звал её во сне, не было.

Я подготавливаю тылы в ожидании развязки. И она приходит сама. Это происходит в среду. Обычный серый день, каких в Петербурге много. Моросит дождь, Нева плещется о гранит, туристы прячутся под зонтами.

Сегодня я в своей мастерской в гостевом домике, работаю над новой деталью — ликом Мадонны, который никак не идёт. Слишком печальный получается. Слишком похожий на мой собственный.

Она заявляется без звонка, без предупреждения. Врывается в тихий, пропахший лаком и красками мир, как вихрь, как цунами, как всё, что я ненавижу.

Дверь распахивается без стука. Я вздрагиваю, проливаю растворитель на пол. Поднимаю глаза и вижу её.

Куртка расстёгнута, под ней майка с черепом. Волосы выкрашены в ядовито-рыжий, уложены в небрежный творческий беспорядок. Глаза горят, губы блестят.

На её фоне я чувствую себя музейным экспонатом. Пыльным. Старым. Ненужным. Смотрю на свои руки в пятнах краски, на старый свитер, на стоптанные балетки — и понимаю, что мы из разных миров. Из разных жизней.

— Арина Викторовна!.. — щебечет она, и звук её голоса словно ввинчивается в уши.

— Здравствуй, — говорю спокойно. Кисть не дрожит в руке. Ни за что не покажу насколько мне мерзко. И вообще… почему охрана её пропустила?!

— Я ваша фанатка! — она подлетает к столу, трогает мои кисти, баночки с пигментами, эскизы. — Вы гений! Ваши работы — это нечто! Я столько о вас слышала!

— От кого? — спрашиваю тихо.

Она замирает на секунду. Улыбка сползает, но тут же возвращается. Ещё шире. Ещё наглее.

— От Марка, конечно! Он так много о вас рассказывает.

Я молчу. Смотрю, как тонкие пальцы, унизанные дешёвыми кольцами, гладят мою любимую колонковую кисть. Кисть, которой я работала двадцать лет.

— Оставь, — говорю ровно, борясь с накрывающим с головой отвращением.

Она вызывающе смеётся. Кладёт кисть на место и подходит ближе. Вплотную. Её духи слишком сладкие, приторные, как вата, которой кормят детей в парках. У меня начинает кружиться голова.

— Знаете, что он про вас говорит? — шепчет она, заглядывая мне в глаза. — Он говорит, вы — прекрасная старинная ваза. Очень ценная. Раритетная.

Но пыльная.

Она смеётся. Звонко, как колокольчик. Я сжимаю кисть так, что костяшки белеют.

— А я, — продолжает она, — живой цветок. Яркий. Свежий. Настоящий.

— Зачем ты пришла? — перебиваю, борясь с заползающей в душу мерзостью. Голос всё ещё спокоен. Но внутри уже всё горит. Сгорают: двадцать пять лет брака, робкие надежды, иллюзии, вера в то, что мы особенные, что у нас не как у всех. Что мы сможем всё преодолеть и начать заново.

Она медленно лезет в карман своей дурацкой кожаной куртки. Достаёт что-то и кладёт на мой рабочий стол. Прямо поверх эскиза Мадонны.

Тест. Две полоски. Яркие, жирные, как пощёчина.

— Видите? — она улыбается. — Я смогу дать ему то, чего вы уже не можете.

Я смотрю на этот тест. На две полоски. И чувствую, как земля уходит из-под ног.

— Как думаете, — её голос сочится ядом, — ваза сможет подарить ему букет?

Тишина. Только прорывается из соседского радио бой курантов, знаменующий полдень. Главный колокол звучит гулко, тяжело, как удары сердца. Я поднимаю глаза. Смотрю на неё. На эту куклу с пустыми глазами и острыми локтями.

— Ты закончила? — спрашиваю тихо.

Она моргает. Не ожидала. Думала, я буду рыдать, кидаться на неё, царапать лицо. А я просто стою и смотрю.

— Чего ты добиваешься? — продолжаю, делая шаг вперёд. Теперь я наступаю. — Чтобы я ушла? Чтобы освободила место? Чтобы ты могла въехать в мой дом, спать в моей постели, тратить его деньги, носить мои украшения?

— Я его люблю, — выдыхает она.

— Любовь здесь ни при чём, — усмехаюсь горько. — Ты просто хочешь мою жизнь. Правда пока не понимаешь, что жизнь с ним — не только бриллианты и рестораны. Это ещё и скандалы с его матерью, бессонные ночи, когда у сына температура. Его депрессии, кризисы, провалы в бизнесе. Это когда он неделями не разговаривает, уткнувшись в компьютер. Его вечные командировки и твоё одиночество в огромном доме. Хочешь? Забирай!

Она отшатывается. В её глазах мелькает растерянность. Она не знает, что ответить.

— Я… я не за этим…

— А за чем? — я делаю шаг вперёд. Теперь я наступаю. — Пришла похвастаться животом? Унизить меня? Что ж, молодец. Унизила. Довольна?

Она пятится к двери.

— Вы ещё пожалеете! — кричит она уже с порога. — Он меня любит! Мы будем вместе! Мы обязательно будем вместе! У нас будет семья!

— Семья? — я смеюсь. Страшно, надрывно. — У него уже есть семья, девочка. Двадцать пять лет. И сын, который скоро приедет и которому будет очень интересно узнать, с кем его папа проводит время.

Она бледнеет под слоем тонального крема. Хватается за ручку двери.

— Не смейте ему говорить! Это наш разговор!

— Поздно, — качаю я головой. — Ты сама всё начала. Теперь доигрывай.

Дверь хлопает. И я остаюсь одна. Стою посреди мастерской, смотрю на тест с двумя полосками и чувствую, как по щекам текут слёзы. Я плачу молча. Беззвучно. Как старая, пыльная ваза, которую разбили и теперь выкидывают.

Я беру этот тест, подхожу к урне и бросаю его туда. Потом долго мою руки. С мылом. Три раза. Будто смываю с себя её запах, её слова, её присутствие.

Сажусь за стол, смотрю на Мадонну. Она всё так же печальна и прекрасна.

— Ну вот, — шепчу ей. — Дождалась. Пришла война.

Телефон вибрирует. Сообщение от Марка: «Сегодня приду пораньше. Надо поговорить».

Я смотрю на экран, и внутри всё обрывается. Значит, она уже доложила. Значит, сегодня вечером моя жизнь разделится на ту, что была, и ту, что будет.

— Что ж… — говорю я своему отражению в тёмном окне. За стеклом моросит дождь, по стеклу текут капли, и моё лицо расплывается, становится чужим, незнакомым. — Будем воевать. Только не грязью. А достоинством. Посмотрим, чья возьмёт.

За окном идёт дождь. В мастерской, в гостевом домике, пахнет красками и лаком. Где-то далеко, у соседей, поёт радио. Обычный петербургский день. Только я уже не та, что была утром. И это, наверное, к лучшему.

Собираюсь и еду в Таврический сад. Только там я смогу отрешиться от всего и относительно спокойно подумать. Мне это сейчас очень нужно.

Глава 2

Вечером я возвращаюсь домой. Захожу в прихожую, вешаю пальто, ставлю зонт в подставку. В доме тихо, только часы тикают. Сегодня их тиканье звучит громче обычного. Или мне просто кажется.

Прохожу в гостиную и вижу мужа. Марк стоит у окна. На журнальном столике дымится остывший кофе. Он его даже не тронул.

— Ты пришла, — говорит, не оборачиваясь.

Констатирую очевидность происходящего:

— Я пришла.

Он поворачивается. И я вижу его глаза. Бездушные. Чужие. В них нет ничего, что я помнила все эти годы. Ни любви, ни нежности, ни даже вины. Только усталость и раздражение. Будто я — проблема, которую надо решить. Словно я — неудобный пункт в его бесконечном списке дел.

Он не смотрит мне в глаза. Он смотрит на часы.

— Арина, нам надо поговорить, — начинает сухим, официальным голосом.

Я молчу. Сажусь в кресло, складываю руки на коленях. Жду.

Он неожиданно мнётся. Подходит к столу, берёт чашку с остывшим кофе, ставит обратно. Отводит взгляд, стараясь не смотреть на меня.

— Это... это случилось, — запинаясь выдавливает он. — Я не планировал. Правда. Всё вышло случайно.

Я слушаю. Внутри лёд, сковавший душу сегодня днём, после её визита. Лёд, не позволяющий мне разрыдаться, закричать, запустить в Марка чем-нибудь тяжёлым. Лёд, который сохраняет мне жизнь.

— Но я хочу этого ребёнка, — продолжает он. — Понимаешь? Хочу!

Вот оно. Главное слово! Ребёнок... То, чего я не смогла ему дать второй раз. То, из-за чего я все эти годы чувствовала себя ущербной. То, из-за чего принимала последние тринадцать лет его молчаливые упрёки, его отстранённость, его вечную занятость. Я была виновата. Я не смогла. А она смогла.

Он замолкает, боится договорить. Смотрит в окно, на тёмную улицу, на редкие огни проезжающих машин.

— Ты же понимаешь, — добавляет он тише, — ты больше не можешь...

Он не договаривает. Не нужно. Я всё понимаю. Я всегда всё понимала.

— Миллионы семей живут с одним ребёнком. Это лишь повод. Скажи, чего ты хочешь конкретно? — спрашиваю ровным, спокойным голосом. Лёд надёжно держит удар.

Он выдыхает. С облегчением. Решил, я сдалась, покиваю, утру слёзы и соглашусь на любые условия. Лишь бы не потерять его. Лишь бы сохранить видимость семьи.

— Она будет жить в гостевом доме, — выпаливает он быстро, будто боится, что я передумаю слушать. — Твою мастерскую перенесём. Я всё организую. Для всех ты остаёшься моей женой. Ну, хотя бы на первое время. Пока всё не устаканится. Пока ребёнок не родится. А там видно будет.

Я смотрю на него и не верю своим ушам. Он предлагает мне жить в одном доме с любовницей? С женщиной, которая носит его ребёнка? С той, что сегодня тыкала меня носом в мою несостоятельность?

— Марк, — отвечаю, понимая, что тяжело сейчас не только мне, — ты сам то слышишь, что сейчас говоришь? Решил организовать гарем из любимой и старшей жены?

Он вздрагивает. Поднимает на меня глаза. В них мелькает что-то похожее на страх. Но он быстро берёт себя в руки.

— А что мне ещё предлагать? — голос становится жёстче. — Ты сама виновата. Если бы не твои проблемы... У нас могла быть девочка или ещё один сын. Без давящей на уши тишины в доме. Я всегда хотел троих или четверых детей. Мы могли жить нормально. А теперь что? Я должен отказаться от своего ребёнка? От счастья отцовства?

— От счастья, — повторяю я эхом. — Ты называешь это счастьем?

— А ты называешь это браком?! — он вдруг взрывается. — Ты видела себя в зеркале? Сидишь безвылазно в мастерской, возишься со старыми картинами, как с живыми. А я? Это я живой! Я хочу жить! Хочу чувствовать себя молодым, нужным, желанным!

Я встаю с кресла. Подхожу к нему близко-близко. Смотрю в его глаза, в которых когда-то тонула.

— Ты меня больше не хочешь, — констатирую я. — Не вопрос. Факт. Тебе захотелось почувствовать себя молодым за счёт двадцатилетней любовницы. Но зачем меня унижать обидными словами? Я прекрасно выгляжу для своих лет. Это ты в себе не уверен. Ты собой не доволен и от того мечешься.

Он отводит взгляд.

— Это не так...

— Не лги! — перебиваю я. — Хотя бы сейчас не лги.

Он молчит. Долго. Потом собирается с духом и выдаёт главное:

— Если ты не согласишься на мои условия, Арина... ты же понимаешь, всё, что у нас есть — моё. Квартира, дом, машины, счета. Всё оформлено на меня. Ты уйдёшь ни с чем. Я адвокатов подключу. Они докажут, что ты толком не зарабатывала, не вкладывалась, жила за мой счёт.

Я смотрю на этого чужого человека. Где тот Марк, что под проливным дождём клялся мне в вечной любви? Где студент, что голодал, но покупал мне цветы на последние деньги?

Его нет. Вместо него — цифровой король, привыкший покупать и продавать. Привыкший считать, что всё в этой жизни имеет цену. И я — тоже. Моя цена — ноль. Потому что я не могу родить второго ребёнка.

Внутри лёд трещит, но не ломается. Я чувствую, как по венам вместо крови течёт холод. Он спасает меня. Не даёт упасть.

— Хорошо, Марк, — голос звучит откуда-то издалека. Будто говорит кто-то другой. — Я подам на развод и раздел имущества. А там пусть решает суд.

Он замирает. Не ожидал. Думал, испугаюсь.

— Ты с ума сошла? — выдыхает он. — Без денег, без жилья? Куда ты пойдёшь?

— Это не твоя забота, — отвечаю, хотя сама не знаю ответа. — Мои пигменты и кисти я заберу сегодня. За остальным пришлю грузчиков завтра. Не хочу ночевать рядом с тобой.

Я разворачиваюсь и иду к лестнице. В нашу спальню, где прошло столько ночей. Где ждала его после неудач, плакала в подушку, молилась, чтобы всё наладилось… Где он стонал, бормоча во сне чужое имя.

— Арина, постой! — кричит он мне в спину. — Ты не понимаешь! Я не хочу, чтоб ты уходила. Не хочу скандала! Я хочу, чтобы всё у нас было мирно!

Я останавливаюсь на первой ступеньке. Оборачиваюсь.

— Мирно?.. — переспрашиваю с горькой усмешкой. — Ты собрался привести в наш дом любовницу. Ждёшь от неё ребёнка. Предлагаешь мне жить с вами под одной крышей. Угрожаешь оставить меня без всего — и называешь это мирно?

— Я... я просто...

— Ты просто трус, Марк, — говорю я устало. — Трусливый, эгоистичный, жалкий. Не мог сказать мне правду сам, подослал её. Думал, я испугаюсь, соглашусь на любые условия. Ошибаешься. Я не сдамся!

Поднимаюсь на второй этаж. Слышу, как он что-то кричит внизу, но не разбираю слов. Вхожу в гардеробную, достаю чемодан. Самый большой. Кидаю туда вещи — первое попавшееся под руку. Фотографии, документы, кисти, немного одежды. Бабкины часы я сниму со стены в гостиной позже. Они слишком тяжёлые.

Через полчаса я спускаюсь с чемоданом. Марк сидит в кресле, сжимает голову руками.

— Арина, не уходи, — шепчет он. — Пожалуйста… Я не этого хотел!

— А чего ты хотел? — спрашиваю, стоя в дверях. — Чтобы я тихо сидела в углу и не мешала тебе жить? Чтобы благословила вас? Чтобы нянчилась с вашим ребёнком?

— Я не знаю, — он поднимает на меня глаза. В них слёзы. Впервые за много лет. — Я запутался.

Усмехаюсь:

— Запутался? Ты взрослый мужчина, Марк! Ты сделал свой выбор. Живи с ним. А я буду жить со своим.

Я открываю дверь. На пороге оборачиваюсь.

— Суд тебе обеспечен. Предупреди адвокатов. Посмотрим, чья возьмёт. Я двадцать пять лет вкладывала в тебя свою душу, своё здоровье, свою молодость. Работала, поддерживала тебя. Я была с тобой, когда ты прогорал и начинал сначала. И я докажу, что имею право на половину всего. А если не получится — значит, начну с нуля. Я не боюсь.

— Арина... — шепчет он.

— Прощай, Марк!

Дверь захлопывается. Стою на крыльце с тяжёлым чемоданом в руках и чувствую, как лёд внутри начинает таять. По щекам текут слёзы. Но это хорошие слёзы. Слёзы освобождения.

Вызываю такси. Выхожу за ворота. Ночь, моросит дождь. Кидаю чемодан в багажник, сажусь на заднее сиденье.

— Куда едем? — спрашивает водитель.

Называю адрес подруги Лены, которая всегда говорила, что я достойна большего.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.