Измена. Не могу тебя отпустить

Глава 4

Дверь в кабинет мужа приоткрыта. Набираю в лёгкие воздух и вхожу без стука. Алексей сидит за столом, уставившись в монитор. Поднимает голову. На его лице — сначала удивление, потом натянутая, робкая улыбка. Он думает, я пришла поговорить о нас.

— Оля?..

— Твоя шлюха, — выдыхаю, перебивая, — начинает лезть в мои дела!

Его лицо меняется. Надежда гаснет, появляется раздражение.

— О чём ты?

— Она была у моего пациента! Убрала из карты противопоказания и вписала препарат, который мог его убить! Это что, она анестезию с эвтаназией путает?!

— Ольга, успокойся! — он встаёт, голос становится резким. — Что за истерика? Во-первых, в клинике нет моих шлюх! Во-вторых, Катя — профессионал! Анестезиолог-реаниматолог. На её счету сотни пациентов! Могла просто ошибиться!

— Ошибиться?! — голос срывается, не могу сдержаться. Напираю на него, вынуждая сесть на место. — Она целенаправленно стёрла МОЮ запись! Хочет выставить так, будто я ошиблась! Подвести меня под суд! Мечтает, чтобы мой пациент умер!

— Тебе везде мерещится заговор! Каждый её шаг подотчётен… — Он отмахивается, будто от назойливой мухи: — У тебя паранойя на почве необоснованной ревности! Катя — добрая девочка, она просто могла запутаться!

«Добрая девочка»?.. У меня перед глазами встаёт её довольное лицо с ехидной улыбкой. Красная пелена застилает глаза. Подхожу к столу вплотную, упираюсь в него ладонями. Нависаю над человеком, которому доверяла во всём, а сейчас понимаю, что зря.

— Слушай сюда, Алексей. Если она ещё раз тронет хоть одного моего пациента, исправит хоть одну бумажку, — я пойду не к главврачу. Я поеду в полицию. С заявлением о покушении на убийство по неосторожности. Потом принесу это заявление сюда, на общее собрание. И посмотрим, как твоя «добрая девочка» будет улыбаться в наручниках. Понял?

Он бледнеет. Видит, что я не блефую.

— Остановись! Ты с ума сошла?! Ты не только её, но и свою карьеру погубишь! — он пытается ухватить меня за руку.

Уворачиваюсь. Противна даже мысль, что он коснётся меня руками, которыми обнимал её.

— Моя карьера стоит на спасённых мною жизнях, а не на воровстве мужей и подлогах в историях болезни! — шиплю ему в лицо. — Передай ей мои слова и держи эту сучку на коротком поводке. Потому что в следующий раз я буду бить на поражение. И вам обоим не поздоровится!

Я разворачиваюсь и выхожу, хлопнув дверью. Последнее, что слышу в спину:

— Успокойся и давай поговорим, как взрослые люди!..

Что он может сказать? Правду? Я пока не готова услышать, что он любит другую. Очередную ложь, что его с Катей ничего не связывает? Тем более не готова. Не хочу сорваться ещё на одну истерику. И так выставила себя посмешищем. Нужно не психовать, а приготовить месть. Её подают холодной…

Легко сказать, но как выполнить? Тело дрожит от ярости и унижения. Он защищал её. Назвал её «доброй девочкой». Значит, они вместе. И он позволит ей всё. Хочется выть от боли и бессилия.

Иду по коридору, ничего не видя. Одни и те же мысли бомбардируют мозг. Нужно что-то делать. Нужны доказательства. Нужна… помощь. Хотя бы одна живая душа в союзники.

Я возвращаюсь в своё отделение. У поста медсестёр стоит Галина с листком бумаги в руках. Выглядит очень встревоженной и точно поджидает меня.

— Ольга Викторовна, — говорит она тихо, оглядываясь. — Пока исправляла карту… я кое-что увидела в общем доступе.

Она протягивает мне листок, исписанный от руки. Это график дежурств анестезиологов.

— Смотрите. Катерина Андреевна специально поменялась сменой. Теперь она дежурит в эту субботу. А в субботу у нас плановая операция. Сложная, эндопротезирование тазобедренного сустава у Широковой. Ассистировать будете вы.

Моя операция. Мой ответственный случай. И она будет дежурным анестезиологом. Совпадение? Нет! После сегодняшнего утра я не верю в совпадения. Смыкаю на пару секунд веки. Приказ взять себя в руки действует.

Беру бумагу. Пальцы не дрожат. Внутри всё сковывается в твёрдый, холодный лёд. Искренне благодарю:

— Спасибо, Галя. Огромное спасибо.

Эта женщина не продастся за кусок торта. Она кивает и отходит. Я остаюсь одна.

Значит, она не остановилась. Мелкая пакость с тортом, подлог в карте — это только начало. Разведка. Главный удар запланирован на субботу. На моей операции. Где от слаженности команды зависит всё. Где анестезиолог — ключевая фигура.

Она хочет подставить меня там. Сорвать. Допустить осложнение. Или хуже.

Иду в свой кабинет. Сажусь за стол. Суббота. Через три дня.

«Значит, так, Катерина! Ты выбрала поле боя — операционную. Ты получишь бой. Но я теперь в курсе. И я сделаю всё, чтобы пациентка Широкова была в безопасности».

Я смотрю на телефон. Нужен кто-то, кто будет следить за ней, пока я буду у операционного стола. Кто-то, кому я могу доверить и кому совершенно плевать на Катю. Тот, кто не допустит, чтоб его имя связали с неуспехом.

В голове возникает одно имя. Самопровозглашённый Бог. Дмитрий Орлов. Он не будет дежурить в субботу. Но он — профессионал. Он ненавидит беспорядок и видел, как я работаю.

Я беру телефон. Держу недолго в руке и кладу назад, вспомнив его взгляд свысока и приказы с превосходством в голосе. Нужно настроиться и сначала проверить его расписание. Может, он будет в больнице в тот день на консультации? Если будет здесь… Возможно, стоит поговорить. Не просить о помощи. Просто… рассказать о возможном риске для операции и попросить совета высокопрофессионального коллеги.

Открываю общее расписание врачей на субботу. Ищу его фамилию. Орлов Д.С.

И замираю. Напротив субботы у него стоит не «выходной», а пометка: «Консультация, орг. вопросы. С 9:00».

Он будет здесь.

Глава 5

Суббота. День, которого я и жду, и боюсь одновременно. Утро начинается с густого тумана за окном. Я в больнице с семи. Первым делом иду в отделение, к Нине Леонидовне Широковой. Она уже бодрствует, сидит на кровати, нервно теребя край простыни.

— Ну как, героиня, готовы? — стараюсь говорить бодро.

— Страшно, доктор, — признаётся она. — Всю ночь не спала. Вдруг что-то пойдёт не так…

— Со мной у вас ничего не пойдёт не так, — уверенно отвечаю я, хотя внутри всё сжато в тугой узел. — Вы же мне доверяете?

— Доверяю, — она слабо улыбается. — Только уж очень тихая вы сегодня. Не похоже на вас.

Она права. Я не похожа на себя. Я натянута, как струна. Провожу последний предоперационный осмотр, сверяю все анализы, лично проверяю, нет ли новых записей в её карте. Всё чисто. Катерина, видимо, решила не рисковать с бумагами. Значит, её план иной.

В ординаторской меня ждёт Дмитрий. Он в гражданском, но с больничным бейджем на шнурке. Не могу скрыть радости.

— Вы здесь!.. — мне становится чуть легче.

— Как и обещал. Буду в наблюдательной галерее. Свой человек среди медсестёр в операционной предупреждён — будет держать ухо востро.

— Спасибо, — выдыхаю я. — Не за что. Иди, готовься. И помни — ты лучший ортопед в этом городе… после меня, конечно! Не дай какой-то интриганке об этом забыть.

Я киваю. Его слова — как глоток крепкого кофе. Иду мыть руки. В операционном блоке уже кипит жизнь. В предоперационной Нину Леонидовну готовят к наркозу. У изголовья — Катерина, проверяет аппаратуру. Видит меня — и делает вид, что не замечает. Её лицо спокойно, профессионально.

Несколько раз, как мантру повторяю про себя слова Орлова: «Я лучшая!.. После него. И всё пройдёт на отлично!» Подхожу к раковине, начинаю долгую, тщательную обработку рук. В зеркале вижу, как Катерина что-то говорит анестезистке-стажёрке, та кивает, широко раскрыв глаза. Петрова — неопытная девчонка, которую Катерина специально поставила на эту операцию.

«Хорошо, Катя… Используешь «зелёную»? Посмотрим!»

Оставляю ненужные эмоции в этой комнате. Вхожу в операционную совершенно собранной. Всё готово. Инструменты разложены, сияют под лампами. Мой ассистент на сегодня — молодой, но толковый ординатор Игорь. Я киваю ему.

— Всё по плану, Игорь. Следите за состоянием пациентки.

— Так точно, Ольга Викторовна.

Пациентку ввозят, перекладывают на стол. Катерина начинает вводный наркоз. Её действия чётки, быстры. Ничего лишнего. Она мастер своего дела, чёрт бы её побрал! Именно это и страшно.

— Пациентка уснула. Показатели стабильны. Можно начинать, — её голос из-под маски звучит ровно, без эмоций.

— Начинаем, — говорю я.

Разрез. Доступ к тазобедренному суставу. Всё идёт как по нотам. Мои руки помнят каждое движение. Вывихиваю головку бедра, начинаю подготовку вертлужной впадины. Всё чисто, кость хорошего качества.

И тут я слышу голос Петровой, тихий, неуверенный:

— Катерина Андреевна, давление немного скачет… Сто на шестьдесят.

— Это в пределах нормы для такого этапа, — спокойно отвечает Катерина, даже не глядя на мониторы. — Контролируй диурез.

Проходит ещё пятнадцать минут. Я устанавливаю чашку эндопротеза. Идеальная посадка. Перехожу к бедренной компоненте. Самое ответственное. Нужно точно рассчитать угол, под которым будет стоять ножка протеза. Малейшая ошибка — и будет хромота, боль, нестабильность.

Я полностью сосредоточена. И в этот момент слышу:

— Катерина Андреевна! Температура растёт! Тридцать восемь и две!

— Что? — теперь Катерина отрывается от своих бумаг. — С какого момента?

— С начала установки бедренного компонента… — голос Петровой дрожит.

Лихорадка во время операции. Это может быть всё что угодно: от банальной реакции на медикаменты до начинающегося сепсиса, повод, если не прекращать, то сильно забеспокоиться.

Отрываю глаза от раны на секунду, смотрю на монитор. Да, температура ползёт вверх. Но что странно… все остальные показатели — давление, пульс, сатурация — идеальны. При настоящей системной реакции они бы тоже менялись.

— Продолжаем, — говорю я твёрдо. — Мониторьте. Возможно, реакция на костный цемент.

— Ольга Викторовна, при таком подъёме температуры есть риск… — начинает Катерина.

— Я в курсе рисков, — обрываю её. — Анестезиология, ваша задача — стабилизировать температуру. Прохладный физраствор, жаропонижающее. Мы на критичном этапе, останавливаться нельзя!

Катерина смотрит на меня. Её глаза над маской холодные, но в них мелькает что-то вроде уважения. Она ожидала, что я запаникую.

— Хорошо, — командует она стажёрке. — Петрова, готовь парацетамол для в/в. Увеличивай скорость капельницы.

Она отдаёт команды. Но я не верю в эту лихорадку. Слишком уж вовремя. Слишком «точечно». Продолжаю работу, но теперь мой слух настроен на всё, что происходит у изголовья. Слышу, как Петрова что-то роняет, и нервно шепчется с циркулярной медсестрой.

Краем глаза замечаю, что Петрова, отойдя к столику с препаратами, неуверенно тянется не к флакону, который приготовила Катерина, а к другому, стоящему чуть в стороне. Её рука дрожит.

— Петрова! — резко говорю я. Вся операционная замирает. — Что это у вас?

Девушка вздрагивает, чуть не роняя флакон.

— Это… парацетамол, Ольга Викторовна…

Давлю её взглядом. Протягиваю руку:

— Покажите мне!

Глава 6

Петрова, краснея под маской, несёт флакон ко мне. Я смотрю. Этикетка «Парацетамол». Но срок годности… мелкий шрифт. Я присматриваюсь. И вижу. Последняя цифра года смазана. Как будто её подправили. И цвет резиновой пробки не тот, что должен быть у наших стандартных поставок.

— Этот препарат не из нашей аптеки, — сверлю её взглядом. — Откуда он?

— Я… я не знаю… Катерина Андреевна сказала взять с того столика… Все взгляды устремляются на анестезиолога. Она стоит неподвижно. Но я вижу, как её пальцы сжали край монитора.

— Я ничего не говорила, — она не оправдывается, а нападает: — Ты перепутала, Петрова! Тебе надо было взять стандартный из холодильника. Видимо, кто-то оставил здесь свой личный препарат.

Личный препарат в операционной? Это нарушение всех правил! И он почти попал в систему моей пациентки.

— Убрать это, — приказываю строго. — Использовать только стандартный, проверенный. И продолжить наблюдение за температурой.

Атмосфера в операционной наэлектризована. Петрова вот-вот расплачется. Катерина делает вид, что ничего не произошло. А я понимаю — это была ловушка. Не сработавшая. Они хотели вколоть пациентке нечто, что вызовет настоящую, уже не сфальсифицированную лихорадку или другую реакцию. Чтобы сорвать операцию по-настоящему! И виноватой бы оказалась я — как хирург, продолжавший операцию на фоне «невыясненной гипертермии».

Возвращаюсь к работе. Руки обрели стальную твёрдость. Теперь я знаю наверняка. Меня хотят убрать не только, как хирурга, но и из клиники, с прицелом лишить врачебной лицензии!

Завершаю установку протеза. Всё идеально. Температура у оперируемой начинает снижаться сама собой, как только я накладываю последний шов. Значит причина была не в пациентке.

— Операция завершена, — объявляю я. — Переводим в палату пробуждения.

Выхожу из операционной. За мной, как тень, выходит Дмитрий из галереи. Мы в предоперационной.

— Вы видели? — спрашиваю, срывая шапочку.

— Видел. И кое-что ещё. Пока ты работала, Петрова куда-то выходила. Вернулась бледная. Я послал свою знакомую медсестру проследить. Она пошла в ординаторскую анестезиологов. И через минуту оттуда вышла Катерина. Мрачная.

— Значит, они советовались, — киваю я. — План «А» провалился. Интересно, есть ли план «Б»?

В этот момент дверь распахивается. Врывается главная операционная сестра. Её лицо — маска гнева.

— Ольга Викторовна! Идите быстро! В палате пробуждения беда с вашей Широковой!

Холодная волна страха пробегает по спине. Я бегу. Дмитрий — за мной.

В палате пробуждения суматоха. Нина Леонидовна лежит с испуганным лицом. Возле неё суетятся медсестры. И стоит… Алексей! Хотя его здесь не должно быть.

— Что случилось? — влетаю я в палату.

— Тревожная кнопка, — коротко говорит он. — Пациентка проснулась, попыталась пошевелиться, и у неё началась сильнейшая тахикардия, чуть не до криза. Сейчас купировали.

Я подхожу к мониторам. Да, на записи виден резкий скачок пульса до 150. Сейчас он ровный, 90. Я смотрю на Нину Леонидовну.

— Что вы почувствовали?

— Проснулась… и такое чувство, будто сердце выпрыгнуть хочет… и паника, дикая паника… — она плачет.

Паника после наркоза? Возможно. Но в сочетании с тахикардией… Я смотрю на капельницу. Стандартный раствор. Но…

— Кто ставил систему после операции? — спрашиваю у медсестры.

— Я, — выходит вперёд Петрова. Она бледная как мел. — Всё как положено…

— А перед подключением проверяла раствор? Не было ли в нём пузырьков, необычного цвета?

— Н-нет… Вроде нет…

Подхожу к стойке с капельницей, осторожно беру в руки пакет с физраствором. Присматриваюсь. У порта для введения лекарств, крошечный, почти невидимый след. Как будто туда вводили шприц. Не знаю, права я или нет. Действую методами мерзавки.

Медленно поворачиваюсь к Катерине, только что зашедшей в палату.

— Катерина Андреевна, я отправлю пакет с раствором на токсикологический анализ. А так же весь «парацетамол», что был в операционной. И принесите сюда историю болезни. Я хочу видеть ВСЕ назначения, сделанные вами и вашей ассистенткой за последние сутки.

В палате повисает мёртвая тишина. Все понимают, что происходит. С лица Катерины слетает маска спокойствия. Оно перекошено злостью.

— Вы что, обвиняете меня? — её голос дрожит от деланного негодования.

— Я требую расследования! — говорю ледяным тоном. — Потому что моя пациентка только что перенесла необъяснимый кардиологический криз. И я нашла следы вмешательства в её инфузионную систему. Это уже не моя паранойя, Катерина. Это уголовное дело!

— Не много ли вы на себя берёте?

— Ровно столько, что смогу унести!

Глаза змеи шарят по лицам в поиске поддержки. Она знает, что, если анализ что-то покажет, её карьере конец. Петрова делает шаг к двери, останавливаю её возгласом:

— Если выяснится, что вы сделали это, хоть и по приказу, вся вина ляжет на вас. Вы исполнитель. Но в любом случае, не хочу больше видеть вас на моих операциях! Никогда, слышите! Безмозглым марионеткам, как вы, в медицине нечего делать!

Алексей удивлённо переводит взгляд с одного лица на другое. С жалостью смотрит на разревевшуюся Петрову.

— Ольга Викторовна, напрасно вы так. Ещё ничего не ясно… — «Миротворец» опять встаёт не на мою сторону!

Сжимаю зубы до скрежета. Рука чешется который день в желании залепить ему пощёчину. Отвечаю, с трудом сдерживая эмоции:

— Если вам что-то не ясно, то мне всё понятно. Я высказала своё мнение. Окажусь неправой, извинюсь за слова, но, слава Богу, мне не придётся приносить соболезнования родственникам пациентки. В отличие от анестезиолога, я провела операцию на высочайшем уровне!

Выхожу из палаты, ощущая на спине ненавистные взгляды. Плевать! Пусть ненавидят меня и знают, что я им не по зубам.

Глава 7

Утром после субботней разборки я сижу в кабинете и буквально чувствую через стену на себе взгляды. Весть о том, что я послала Катерину к чёрту через голову Алексея, разлетелась мгновенно. Хирург распекает анестезиолога и заведующего отделением кардиохирургии на глазах у персонала. Даже его жене такое непозволительно. Теперь меня обсуждают не как жертву измены, а как «стерву, готовую рвать и метать». Впрочем, это даже лучше. Страх — неплохая замена уважению. По крайней мере, от меня отстали с глупыми соболезнующими вопросами и сочувствующими взглядами.

Но работа не ждёт. У меня на руках — рентгеновский снимок со сложным случаем. Пожилая женщина, Вера Степановна Милонова, падение в гололёд. Сложный, оскольчатый перелом лучевой кости в «типичном месте», но со смещением, которое никак не желает фиксироваться обычной гипсовой повязкой. Кость хрупкая, остеопороз. Каждое движение — риск нового смещения. Нужно думать об операции с использованием специальной металлической конструкции. Но какой метод выбрать? Классическая пластина может не прижиться, давить. А мне хочется дать ей шанс на быстрое восстановление, чтобы женщина могла хоть как-то себя обслуживать.

Перебираю распечатки статей, учебники. Всё не то. Всё устаревшие или слишком рискованные методы. Откидываюсь на спинку стула, закрываю глаза. Усталость давит виски. Нужно верное решение, а я его не вижу.

Решаю пойти на обход, чтобы отвлечься. Возвращаюсь через час. Сажусь за стол — и сразу замечаю, что папки в ящике сдвинуты. А сверху, на самом виду, лежит стопка свежих, только что распечатанных листов.

Настораживаюсь. Кто мог зайти? Я медленно вытаскиваю листы.

Статья. На английском. Из последнего номера специализированного журнала. Громкий заголовок бросается в глаза.

У меня перехватывает дыхание. Это именно то, над чем я билась. Быстро пролистываю. Графики, схемы, фотографии этапов операции. Детальное описание техники. Результаты: штифт даёт меньше осложнений, раннюю мобилизацию, лучшую функциональность. Именно то, что нужно моей Вере Степановне.

Кто? Оглядываю кабинет, словно таинственный визитёр до сих пор находится в комнате. Вопросы взрывают мозг. Кто знает о предстоящей операции и думает так же, как я? Кто мог это подбросить конспект с решением? На первой странице нет ни пометок, ни имён. Только аккуратный чёрный шрифт.

Поднимаю глаза и смотрю на дверь. Она прикрыта. В коридоре слышны шаги, голоса. Кто-то из санитаров провозит мимо каталку. Это сделал кто-то, кто слышал, как я сегодня утром на планёрке кратко докладывала об этом случае. Высококвалифицированный врач, имеющий доступ к свежим зарубежным журналам, хорошо владеющий английский языком. И кто… хочет помочь, не афишируя этого.

В голове возникает только одно имя. Хирург Дмитрий Орлов. Он был на той планёрке. Молча слушал, кивал. Он сам «ходячий архив» новых методик. И он тот, кто неделю назад поддержал меня на консилиуме сухими, профессиональными аргументами. А в субботу следил за моей операцией. Пусть фыркает через губу при общении, но уверена, я зацепила его желанием вводить новые методы и отсутствием боязни рискованных операций. Я не статист. И в клинике есть ещё такие, как я.

Сердце ёкает. Не от волнения. От осознания, что в этих стенах, где каждый готов тебя съесть или над тобой посмеяться, есть тот, кто действует. Молча. Без слов.

Несу статью на консилиум по Вере Степановне. Показываю данные. Говорю о штифте. Заведующий отделением, изучив материалы, хмурится, но соглашается: «Новое слово. Рискованно. Но если есть хорошая теоретическая база… Кто будет оперировать?»

— Я, — говорю твёрдо. — Я изучу методику досконально.

Уголки губ «звезды» клиники ползут вверх в снисходительной ухмылке. Принимаю это за одобрение, и не только я.

— Ладно, Захарова. Раз настолько уверена, действуй. Но, если ошибёшься — ответишь! Орлов будет на подстраховке как консультант? — спрашивает заведующий.

Я киваю. Всё решено, несмотря на вздёрнутые брови Дмитрия. Он не сказал «да», но и не произнёс «нет»!

Два дня уходят на подготовку. Я изучаю статью буквально наизусть, смотрю видеооперации из интернета. Заказываю штифт. И всё это время ловлю на себе взгляд Орлова. В коридоре, в столовой. Он никогда не заговаривает первым. Ещё бы… Кто я такая, чтоб удостаиваться его высочайшего внимания? Просто, встречаясь взглядом, едва заметно кивает, как будто проверяя: «Готова?» И я в ответ киваю: «Да». Ни одного слова. Только безмолвный диалог.

День операции. Вера Степановна напугана. Я держу её за руку перед наркозом.

— Всё будет хорошо. Мы всё продумали. Не переживайте.

— Верю вам, доктор…

Она засыпает. Я мою руки, вхожу в операционную. И вижу его. Дмитрий уже здесь, стоит за стеклом, смотрит на мониторы, которые настраивает медсестра.

— Я буду наблюдать, — говорит он без предисловий. — Если возникнут вопросы по ходу — спрашивай. Надеюсь, руки у тебя растут из правильного места?!

Обижаться не на что. Это обычное отношение Орлова к коллегам. Его присутствие не давит, а добавляет уверенности. Я киваю. Начинаю.

Всё идёт по протоколу. Руки помнят каждое движение из видео, каждую строчку статьи. Но теория — это одно. Практика — другое. В какой-то момент не могу идеально провести направляющую спицу. Она чуть отклоняется. Чувствую, как на лбу выступает пот. Ещё миллиметр — и можно повредить сухожилие.

Глава 8

Никакой паники. Включаю мозг и в это время получаю подсказку:

— Спицу на два миллиметра к тылу, — раздаётся заносчивый голос у меня за спиной. Орлов видит это на экране флюороскопа, который стоит рядом. — И меньше дави. Кость рыхлая, продавишь. Без нервов! Взялась — делай.