Заклание

V

Как на страницах старых книг, сменивших нескольких хозяев, можно обнаружить то, что упустили современники по недосмотру ли, читая автора огульно, иль потому, что не могли осмыслить полностью то, что доносил в их время литератор, иль, может статься, даже, и наоборот, листая праздно страницу за страницей, обнаружишь на полях заметки, выделенные грифелем цитаты, пускай трюизмы публициста, но всё же важные в моменте для тех, кто их читал, о чём нам говорят пометы, вот так и в памяти, когда ты ворошишь дела прошедшие, незамеченные в житейской суете события, ты удивляешься, извлекая ранее казавшиеся для тебя банальностью моменты, которые по прошествии многих лет, уже будто в насмешку, предстают перед тобою настолько знаменующими и в тоже время нереальными для настоящей твоей жизни, что ты и вправду сомневаешься, а не конфабуляции ли это. Подобные сомнения и трепет у меня вызывают памятования о том, как приходили мы к тебе домой, и ты усаживалась за пианино чёрно-коричневого цвета – оно было зияющим тёмным пятном, сравнительно с иным убранством комнаты – и начинала музицировать, а я сидел в сторонке от тебя и просто наслаждался тем, как ты играла. Мне кажется, я мог минутами не слышать музыки, точнее, слышать где-то в глубине, как через водную преграду, но её не осознавать; я просто был с тобою рядом и следил за жестами твоими, за тобой. Звучит красиво, но следует признать, я делал это слишком редко, мало. Теперь, увы, а может, даже к счастью, приходит осознание того, что упустил тогда: я слишком мало тебя просто лицезрел, нет, не то чтоб мало на тебя смотрел, скорее, мало наслаждался тем, как ты чего-нибудь такое делала, необязательно играла, просто делала какое-нибудь дело, не подозревая, что в тот миг я на тебя смотрю. Ты знаешь, я люблю смотреть, мне нравилось когда ты танцевала, мне нравилось смотреть, когда читала, лёжа на кровати, как ногти красила и губы. Всё это я, конечно, замечал, но я не уделял таким вот глупым и житейским мелочам того внимания, которое бы было нужно им отдать. Как же приятно созерцать! Вот ты готовишь, напевая что-нибудь себе под нос, весёленький мотив, почти сама с собою говоришь, ты беззаботна, молода, прекрасна; оборачиваешься вдруг и видишь, что я на тебя смотрю. Твоё приятно удивлённое лицо и это: «Что?»

– Да ничего, я просто на тебя смотрю.

– Почему?

– Мне нравится, – спокойно отвечаю я.

В мгновения такие ты осознавала: это самый лучший комплемент, когда кто-то спокойно может сидеть в стороне и просто на тебя смотреть, как будто глубина тобою излучаемой энергии и красоты по мощности, масштабу равнозначна морю, видам далей, гор, спадающему водопаду или звёздам, на них, ты понимала, смотрят тем же взглядом.

Теперь я часто вспоминаю, как мы ходили на какой-нибудь семейный ужин к твоим родственникам, но чаще, как мы посещали мою бабушку, сидели допоздна и после, пройдя по зимней тёмной улице до остановки, возвращались на старом и трясущемся троллейбусе в свой тёплый и уютный дом. Признаться, мне не очень нравилось тогда так долго неудобно добираться, но сейчас все те события я вспоминаю с особой ностальгией. Только теперь я понимаю, как мне не хватает тех сумбурных посиделок в гостях у бабки, той атмосферы домашнего уюта и семейной суеты, как не хватает мне и этих возвращений домой по морозным зимним улицам, на которых ты вырос и которые знаешь вдоль и поперёк, знаешь сколько этажей у каждого из домов и даже, где какое дерево растёт. Какие чудеса творит с воспоминаниями время, то что не нравилось и то, что было в тягость, через года становится отрадой, хотя и несколько печальной, но, однако, всё же… Единственное то, чего боюсь я, что события со временем становятся искажены, и ты рассматриваешь их уже не ровным взглядом, а словно бы через клеёнку, пелену: меняются, тускнеют краски, грани и пропорции, масштабы, исчезают чувства. Однако я, насколько это мне позволит моя память, постараюсь воссоздать всё так, как было, соблюсти детали.

Ты помнишь нашу общую с тобой вторую зиму? Мне кажется, она была прекрасней и насыщеннее прочих. В тот год ты заканчивала учёбу, перебралась ко мне в квартиру насовсем и уже работала репетитором. К тебе на уроки приходили дети, и ты преподавала им сольфеджио и фортепиано. Чтоб зарабатывать в провинциальном городе, будучи учителем, тебе приходилось работать в двух музыкальных школах; и часто у тебя были уроки вечером до самой ночи. Я приходил тебя встречать, и мы, чтобы сэкономить на проезде, шли пешком до дома по неосвещённым заметённым улицам, нам нравилось гулять, когда было не холодно, ну, скажем, 280 кельвина. Мы шли тогда по улице, дышали свежим воздухом и говорили обо всём, что было за день или обсуждали новости, которые нам удалось узнать. Но в целом, следует признать, мы не любили зиму, слишком долго она длилась в тех краях. Я помню, даже как-то ты прекрасно пошутила, когда одним подобным вечером я вдруг тебе сказал:

– Не люблю зиму. А у тебя какое время года самое нелюбимое?

– У Вивальди?

Я посмеялся оценив.

– Нет, почему Вивальди? Обычное, природное.

– Тогда тоже зима.

– А у Вивальди?

– А у Вивальди все любимые.

Но было бы несправедливо не отметить, что в зиме присутствовала и своя прелесть. Мы иногда, когда на нас спускалось особое состояние дурачества, могли идти и падать в снег, специально поскользнуться и толкать друг друга. А если проходили мы с тобою возле горки, ты могла мне крикнуть, специально отойдя как можно дальше: «Давай, кто последний до верха!» И мы с тобою, повинуясь правилам игры, пускались взапуски до верха, к которому мы так неистово стремились, но который вовсе не был целью, целью было счастье. Оно приобреталось в этих глупых играх.

Передо мною на коленях фотография. Твоя. Заснеженный пейзаж, ты в синей шапочке стоишь на горных лыжах. В наших краях были холмы, на которых можно было учиться ездить на сноуборде или лыжах, однако для тебя эта учёба была первой и последней.

Морозец озорно пощипывает твои щёчки, которые всегда стыдливо от него краснеют. Снег падает лениво, с неохотой. На него как будто бы не очень действуют силы притяжения. Всё запорошено вокруг, деревья в белых перьях, особенно красивы ели, сосны, но живописности в пейзаже было б больше, если бы не угнетающая серость неба.

Ты учишься кататься битых полтора часа, ты много падаешь, но всё ж с особым рвением ты хочешь научиться делать базовые повороты. Я тоже кое-как спускаюсь, я, как и ты, катаюсь в первый раз, и это сильно утомляет. Потом я замечаю, ты меня зовёшь. Ты уже сняла лыжи и сидишь на снегу.

– Мне больно идти, – говоришь, нахмурив лицо.

– Что у тебя?

– Упала.

– Сильно?

– Да. Колено болит.

– Но ты ступать можешь?

– Да, но очень больно!

– Подожди, я сейчас тебе помогу.

Я снимаю свои лыжи.

– Нам нужно всё равно спуститься. Давай мне свои лыжи и старайся опираться на палку.

Ты хромаешь. О, ужасающая из картин, видеть то, как ты страдаешь! Но нужно отдать должное, ты держишься достойно.

Мы на такси едем в травмпункт, и через час тебя выкатывают ко мне на коляске в гипсе. Я не забуду никогда твой виноватый исподлобья взгляд, глядящий на меня, сжатые твои тонкие губы, напряжённый и оттого чуть вытянутый нос. Одна лишь ты умела делать это выражение лица. Уверен, это выражение ты у себя не замечала, но я его не только замечал, но и любил, всё это вкупе не умели делать остальные…

Тебе казалось, что ты виновата в том, что не умеешь ездить, что упала и, главное, что у тебя трещина в мыщелке.

– Прости, – ты произносишь, виновато улыбаясь.

– Нам сейчас нужно добраться до дома.

Я был взволнован, что-то там соображал, и оттого я был сосредоточенно холодным. Я не показывал эмоций, но боже, как же я тебя тогда любил, я обожал тебя за то, что ты сломала ногу, из всех, кто там катался, только ты могла такое учудить в свой первый раз. Полнейшая нелепица, ничего не скажешь, повредить при спуске ногу, но, чёрт возьми, как это было романтично целый месяц находиться рядом и ухаживать за тобой, думать о тебе, носить тебе чай, печенье, называть тебя «инвалидушкой», и выслушивать твой детский страх:

– Не говори так, вдруг неправильно срастётся, и я буду всю жизнь хромать.

– Да у тебя же ничего серьёзного, это распространённая спортивная травма.

– Но мне неудобно, я кажусь себе какой-то несуразной из-за того, что так упала, – ты в бессилии, сидя на кровати, разбрасываешь руки в стороны.

– Так ты и есть несуразная.

– Ты правда так считаешь? – ты удивлена.

– Конечно, нет, – я тебя целую и цитирую не то прозаика, не то придуманного поэта: – Краса красот сломала член и интересней вдвое стала…

Я часто повторял в то время эти строчки. На них ты лишь качала головой.

– Скажи, а ты правда не думаешь, что я нелепая? – повторно ищешь подтверждений.

– Но только если немножко.

– Совсем чуть-чуть?

– Совсем чуть-чуть.

– Насколько?

– Вот настолько, – я показываю пару сантиметров большим и указательным пальцем.

– А может быть поменьше? – ты показываешь меньше моего.

– Нет, именно настолько, – я не изменяю своей мерки.

Мы вновь целуемся и растягиваемся на кровати, я тебя обнимаю.

– Почему у тебя такие холодные руки? – вдруг ты замечаешь.

– Не знаю, согрей их, – я кладу их на твоё горячее бедро.

– Нет, нет, нет, убери! – ты извиваешься и убираешь мои руки.

– Но почему, нет? Ты же меня любишь!

– Люблю, но нечего греть об меня свои мертвецкие руки.

– Ну потерпи немножко, – я, улыбаясь, вновь пытаюсь водрузить ладони на твои бёдра, – ты знаешь, они способны меня воскресить когда угодно.

Я делаю многозначительный знак бровями.

– Они на многое способны, но греть свои руки ты будешь у себя, – ты непреклонно убираешь мои ладони.

Однако было бы неправильно преподносить твой перелом, как только счастье. Да, ты прекрасно в этот месяц отдохнула, но тебя расстраивало то, что в этот месяц ты не могла играть на фортепиано и, главное, преподавать. Когда ты беден, как тогда с тобою были мы, любое упущение дохода чувствуется втрое остро. Назвать тогдашний твой доход достойным у меня сейчас язык не повернётся, через года я понимаю: мы с тобой в то время получали сущие копейки, но удивительней скорее то, что на любовь это ни капли не влияло…

Вот новый диапозитив. Начало осени, ещё до тех событий, что я описал чуть выше. День твоего рождения. Ты помнишь, как подшучивал я, поздравляя тебя не с тем, что ты сегодня родилась, а со всемирным днём бамбука? Я помню, в первый раз ты даже не поверила и поспешила проверить, действительно ли есть такой всемирный праздник в этот день. А я шутил всё больше, добавляя, что бамбук не так уж плох, ведь есть, наверно, международные дни супа, вермишели, может быть, подлива или спаржи. Я даже как-то раз подписал открытку, где поздравлял тебя с подобным несуразным, но всемирным днём. На эту мелкую нелепость в твоей биографии ты только лишь стеснённо улыбалась, будто это была в некотором роде и твоя вина, что день твоего рождения когда-то кем-то был назначен днём бамбука. Но признайся, тебе нравилось, что я подтруниваю над тобой, поскольку делал это я с любовью, и, к счастью твоему, лишь я один пытался разобраться в том, да что это за день такой на самом деле, в который родилась ты. К тому же тебе нравилось быть той, которой суждено было родиться в нелепейший из дней. Всё это как бы подтверждало хоть и косвенно твою рассеянность, а потому и необходимость о тебе заботиться.

– Что ты хочешь от человека, который родился в день бамбука? – не раз ты после говорила, опуская руки, когда у тебя не спорилось какое-нибудь дело.

Я улыбался, даже радуясь возможности тебе помочь. В одном лишь ты бывала непреклонна, в музыке, в ней речи не могло и быть о том, что существуют непреодолимые преграды.

Припоминается, ты как-то после нескольких часов игры во время передышки разминала пальцы. Мне захотелось тебя пожалеть, и я спросил:

– Что пальцы сильно устают?

– Да, но задница устаёт не меньшее.

Одна лишь эта реплика позволила мне уяснить: твоё стремление добиться мастерства не хобби или блажь, а, вероятнее всего, цель жизни.

Однако, вспоминая твой характер, я немного отдалился от повествования. Вернёмся же в тот день, который отмечался нами, как явление твоё на свет. Ты помнишь – нет, ты не должна забыть – как на этот день рождения, я подарил тебе серёжки? Они тебе безумно шли, и ты была в восторге; они, блестящие, с камнями, были первым настоящим украшением, что подарил тебе мужчина. Хотя сейчас тому, мы можем только усмехнуться, вспоминая мной потраченную сумму, но оказывается так, что счастье всё-таки зависит не от суммы средств, потраченных на оное, а уж скорей от чувств и ощущения момента, а чувств тогда в каждом из нас был сосредоточен океан. Я не потратил на серёжки сотой части от тех сумм, которые расходуют успешные и состоятельные граждане на бижутерию с бриллиантами, чтоб показать свою любовь, но я вложил в эти серёжки ни на йоту меньше, ты уж мне поверь, я вкладывал в подарок самоё себя.

Мы шли куда-нибудь, и ты всегда их надевала. Я так это любил. Ты надевала их, чтобы порадовать меня. Да, были времена, когда ты наряжалась только для меня, а не затем, чтобы понравиться всем прочим. Хотя… Признаться? Полагаю, стоит. Наличие наряда на тебе являлось для меня второстепенным, для меня важнее была ты сама. Твоя красота для меня всегда была величиною постоянной, и, чтобы в этом хороводе лестных слов не стёрлась семантическая суть высказывания, я добавлю, если б я по складу своего ума был вовсе не гуманитарий, а технарь, точнее, математик, то её мне следовало для ясности обозначать, как const. И потому, хотя это и будет звучать грубо и иррационально, но всё же есть особая утеха в том, что я с тех пор тебя не видел, не видел уже столько лет… Конечно, как бы трудно ни было тебе и мне признать, но ты с годами постарела. Утеха моя в том, что я сужу о красоте твоей, о миловидности твоих лилейных черт по фотографиям и обрывкам памяти, а не тому, какой являешься ты в настоящем. Конечно, если следовать принципу, что прошлое – уже небытие, то я всё чаще обращаюсь не к тому, что часть меня, а только лишь к фантасмагориям ума, своим фантазиям на тему: как прекрасно раньше было. Однако если следовать другим воззрениям, ну скажем, солипсизму, то исключительная явь моя – продукт сознания, и не чьего-то, только моего, ведь как и я доподлинно понять другого не смогу, так и другие не способны видеть мир моими органами чувств, любая из модальностей будет воспринята иначе, поскольку сенсорные системы разных людей не только не идентичны, но и не способны воспринять сигнал безотносительно к воздействию на них гормонов, нейромедиаторов и жизненного опыта, а в этом случае не так уж важно, как то, что мы воспринимаем, соотносится с реальным положением вещей.

Прости, я много отвлекаюсь, всему виной некоторый профицит знаний для того, кто вызвался быть только лишь мемуаристом. Как видишь, мой поток мышления порой не видит берега, сворачивает в сторону, идёт новой дорогой, а то, куда бы должно ему течь, теперь только батлаук. Однако, майна!

Каких только подспудных средств не придумал человек, чтобы сохранить события, которые так хочется запомнить: тексты, аудио, видео и фото, даже артефакты вроде статуэток и магнитов, но всё же есть моменты, которые предугадать нельзя, и их вернее не пытаться записать посредством снимков, съёмки, их куда надёжней сохранять в сердцах, внимание обращая на детали, вплоть до запахов и дуновенья ветра.

Ты помнишь, как однажды, путешествуя в другой стране, наткнулись мы на гадальца по почерку, и, так как я читал об этом ремесле в сейчас уже забытых мемуарах одного писателя, я захотел, чтобы гадалец тут же погадал и мне. Я никогда не доверял любой из дивинаций, и мне отнюдь не интересен был психологический портрет, мне любопытным был тогда процесс. Я сел и написал мне продиктованный отрывок; старик дал сначала характеристику мою, а вот потом гадалец перешёл и на тебя.

– С твоим психотипом, – говорил неторопливо мне седой старик, хрипя, – тебе нужна очень смелая, решительная женщина, но она не будет подстраиваться под тебя. У такой женщины всё либо чёрное, либо белое, другого не дано.

Когда мы отошли, ты с довольной ухмылкой заключила: «Это про меня. Ты понял?» Я не забуду никогда те бесовские огоньки в твоих глазах.

– Либо чёрное, либо белое (ты назвала меня по имени). Я такая.

– А ты довольна этим, да?

С самодовольством ты моргнула, надолго прикрывая веки, потом ты их открыла и проникновенно посмотрела на меня, собой гордясь.

Непроизвольно веки опускаются. Я почему-то вдруг произношу забытое губами имя. Вслух.

Как же сердечно и одновременно непривычно оно звучит, когда я шёпотом его произношу.

Я опускаю веки. Вновь вижу твоё лицо, но насладиться им мешают мне фосфены. Я слышу еле уловимый звук. Мне ветер в уши шепчет твоё имя шипящим и свистящим шелестом листвы шелковицы, намешанным с бурлящим шумом моря.

Я поднимаю глаза к небу. За что я проклят был тобой, седеющая высь, не терпящая счастья молодых? Но что б я ни услышал, какой бы акоазм мне ни явился, у него, у неба, нет ответа, так же как и смысл видений не в силах разгадать и толкователь снов.

О, как же редко мы произносили имена друг друга. Мне хочется теперь произносить как можно чаще твоё имя, бесконечно… но навёрстывать упущенное слишком поздно, пространство разрослось меж нами, как гиперплазия, или даже больше, оно, точащая зараза, пустило свои метастазы на друзей, общие места, контакты, оборвав даже случайную возможность связи. Я могу кричать, стократ произнести твои заветные для слуха буквы, но не получу ответа, мой возглас не разбудит даже пустоту.

Пирографический рисунок при желании стирается шлифовкой, татуировку с именем любви можно свести, а вот тавро любви, поставленное на душу, стирается только безумием беспамятства.

Всё больше тяжелеет сердце у меня в груди, я ощущаю налитый его размер; виной всему воспоминания, как мы с тобою жили. Уверен, мой сусальный труд не может и тебя оставить равнодушной. Но думаю, что ты, читая, задаёшь один вопрос: зачем же я всё это вспоминаю? Понимаю, я сейчас совсем как показывающий свои раны Христос Джованни Антонио Галли. Это выглядит невероятно странно, но имеет смысл: мне нужно разобраться. Ведь я, как ты, стою перед такою же задачей: «Зачем же я всё это вспоминаю?» Но у кого ищу ответ я? Не думай, нет, не у тебя. Ты никогда мне не ответишь. Ответ ищу в самом себе, ведь если исходить из гносеологии вопроса, то у задающего вопрос всегда имеется ответ внутри, а не снаружи; ответ первичен, но не ясен взгляду, и я хочу его найти. Найти в себе, найти всё то, что следовало раньше… Пойми, мне нужно разобраться в том, что было между нами. Тогда я чувствовал, теперь хочу осмыслить и проверить, отзовётся ли душа всё тем же чувством, что тогда во мне существовало. А это делать лучше опосля, «большое видится на расстоянии», – говорил поэт. Теперь я снова обращаюсь к прошлому, и если чувства мои живы через столько лет, то глупо думать, будто бы они когда-то были лживы. Саморефлексируя, вгрызаюсь в лексику, чтобы найти в ней те слова и смыслы, что помогут выразить мои чувства в логическом, понятном виде. Но почему же я не сделал это раньше? Ещё до того… Тогда мешал житейский быт и городская суета, теперь от них я полностью свободен. Я также задаюсь и тем, ну неужели я не мог тебе всё это донести и в устной речи? Наверно я не мог, уверен, что почти никто не может. Мужчина, когда говорит, не может выглядеть перед супругой слабым, эмоции, они виновники всему. Тебе приходится не только говорить, но и следить за тем, как реагирует на речь твой визави, который часто задаёт вопросы, спорит. А вот бумага с точностью до наоборот, она чиста, нема, глуха и безэмоциональна. Вот потому искусство и становится прибежищем сентиментальных лиц. Наедине с собою проще разобраться.

Смешно, быть может, я последний на земле романтик, хотя ты не всегда меня таким считала. Кто знает, может, ты права. Тебе хотелось хоть и скромной, но материализации моих глубинных чувств в виде цветов, подарков, прочего внимания, а я значения не придавал твоим намёкам, интровертивно апеллируя только к тому, что есть во мне; я это чувствовал, и потому я знал: моя любовь внутри, но ты её в этих глубинах рассмотреть была бессильна. Как было тебе понять, что на моей душе, когда я этого почти не выражал? Конечно, враки были б, если б я сказал, что таковым в начале отношений ты меня не ощущала. Я вправду лез тогда из кожи вон, чтоб нравится тебе, и ты это ценила, хотя я посвятил тебе всего лишь пару мадригалов. Уверен, нужно было больше, и это я потом исправил, но было поздно: твоё окошечко было закрыто, и мои стихи пожрало чёрствое пространство, словно мир воздвигнут был из пористого известняка, не оставляющего после крика эха.

Я не могу не привести здесь твой любимый стих, я не хочу казаться голословным.

Небосвод смеётся роем,

Роем звёздочных огней.

Знаю, я их недостоин,

Я же смертный из людей.

Кто-то, ими восхищённый,

Пишет холст, а кто-то стих,

Кто-то словно принц, влюблённый,

В фотоплёнку ловит их.

Мне не нужно их поимки;

Благодарен я звезде,

Что лежит со мной в обнимку

Головою на плече.

Тебя всегда прельщала простота мной выше приведённого стиха, а остальные хоть и были более замысловаты, патетичны, но и пафосны излишне. Мне кажется, и в отношении со мной ты более ценила ни свершения, ни подвиги и не попытки что-то доказать, а ту естественность, которую могли мы проявлять по отношению друг к другу. Что может быть естественней, чем лень, чем смех, чем нежность или чувство жажды? Уверен, пиком нашей беззаботности был тот момент, когда ты мчалась ко мне сквозь пространство, кое ограничивала лишь моя маховая сажень. Ты прижималась сердцем к моей выгнутой груди и ухом припадала к колотящейся аорте, ты слушала, как там внутри меня стучит любовь.

Но вот мгновение, я говорил тебе заветные слова: «Отлип».

«Отлип», – ты повторяла, размыкая за моей спиной объятие, теперь мы оба так стояли, с раскинутыми в стороны руками.

Потом я говорил: «Прилип». Ты повторяла, прижимаясь снова. Всю юность мы играли в эту незамысловатую игру, сердечно с силой прижимаясь и выдавливая всё, что между. То было нашей маленькой игрой. Никто другой об этих мелких пустяках не знал, но благодаря им мы образовывали цельность, но беспощадный ригоризм веретена пространства нас всё же разорвал на части, оставив во мне часть тебя, а у тебя те части, что утратил я.