Сага белых ворон 1. Родное гнездо

– Миша, так нельзя!

– Подожди, сейчас как раз прохождение. Потом поговорим, ладно?

– Не ладно! – не унималась мама. – Давай снимай свои наушники.

– А что, проблема какая-то?

– Да, проблема! Ты совсем не занимаешься ребенком! Сделал ему наушники, и все? Почему я его чему-то учу, а ты – нет?

– Чему?

– Всему, что знаю. Позавчера пекли с ним печенье. Он же умный мальчик. Смотри, какие книжки читает. Спроси, что у него получается, что нет. Ты знаешь, что он никак не мог освоить письмо?

– Да ладно! Он с детского сада читает и пишет…

– Печатными буквами, как ты! А в школе…

– Вера! – папа явно терял терпение. – Он же ма…

– Покажи ему что-нибудь. Дай отпилить ненужное. Пусть гвоздь забьет, розетку починит…

– Еще бы он в розетки полез! Я сам все сделаю.

– Ты-то сделаешь… – теперь уже мама теряла терпение, а заодно и новые аргументы.

– Ладно, – вдруг успокоился папа. – Доля истины в этом есть. Я подумаю, что можно сделать. А пока – дай поработаю. Тихо! Кажется, Мексика проклюнулась.

– Ты только говоришь…

Вера понимала: не время. Прохождение – это святое. В такие дни Михаил был неумолим, и отогнать его от радиостанции могли только пожар или землетрясение. Весь смысл радиолюбительства – ловить самые редкие и далекие станции на грани досягаемости. Обычно их не слышно. Но иногда из космоса прилетал солнечный ветер, приносил космические частицы, зажигал в небе северные сияния, а на Земле случалось это чертово прохождение. Радиосвязь сходила с ума. Ближайшие станции из соседних городов пропадали. Зато в невиданном количестве выползали маленькие и слабые – но такие ценные! – дальние корреспонденты.

Все это он объяснял ей много раз, и что? Ничего он делать не будет, как всегда. Вера тяжело вздохнула.

Торик подвинул наушники обратно. История на пластинке почти закончилась.

*          *          *

Расклад в их семье установился своеобразный.

Торик был крайне неспортивным ребенком. Папа считал, что спорт – для тех, кому заняться нечем и у кого в жизни нет других интересов. Поэтому Торик даже утреннюю гимнастику не делал. И толстел. Драться папа не умел. Соответственно, в семье не было культа «мы им покажем!» и «защити слабого». Показывать и защищать было некому.

Ну ладно, не всем суждено быть задирами. Но Торик совершенно не умел ни отстаивать свое мнение, ни бороться за место под солнцем. Куда там! Он не научился даже просто заговаривать с людьми, не знал, как поддержать разговор.

Папа считал, что общаться ненужно, ни к чему это. Зачем тебе другие? Человек должен быть самодостаточным! А мама от природы превосходно умела сходиться с людьми в любых ситуациях. Но она делала это инстинктивно, ей и в голову не приходило, что кто-нибудь может такое не уметь и его нужно специально этому учить.

Зато мама надеялась пробудить в сыне тягу к прекрасному. Она раскладывала цветные карандаши и приговаривала: «Смотри, цвета не с любыми цветами сочетаются. Вот эти ладят друг с другом. А эти – нет. Видишь?» Он видел. Сами цвета привлекали его куда больше, чем нарисованные ими картины. Он охотно разглядывал тончайшие различия в оттенках, но с рисованием не заладилось.

Внезапно в окно постучали. Пашка был очень взволнован, его прямо распирали новости:

– Афишу видал? В клубе покажут новое кино. Фантастику! «Человек-амфибия»!

Новость обрадовала всю семью. Папа сказал, что читал такую книгу Беляева, там про особенное существо – наполовину рыбу, наполовину человека, но не русалку. Мама тоже решила посмотреть фильм. Торику срочно выдали рубль, и он помчался в клуб купить билетов на всех – два взрослых, по двадцать копеек, и два по десять – себе и Пашке.

*          *          *

Фильм показали через два дня. Зал был полон! Торик не ожидал, что так много людей захотят смотреть фантастику. А они пришли.

Сам фильм просто покорил всю семью: такой яркий, музыкальный, живой и необычный! А какая музыка, песни! Мама сказала, что ей нравятся главные актеры – Ихтиандр и красотка Гуттиэрэ. Пашка был в восторге от разудалых сцен в таверне, а еще от песни «Эй моряк, ты слишком долго плавал!» Папа перечислял детали, которые в книге описаны иначе. А Торик улыбался и молчал. Он и сам не сразу прочувствовал, насколько фильм его зацепил.

Об этом надо было подумать как следует. Переварить. Осознать.

Выйдя из клуба, Торик по-новому посмотрел на свой дом. Приземистое одноэтажное здание манило и отталкивало одновременно. Общую входную дверь неизменно держали открытой, отчего дом оставлял ощущение ничейности, отчасти даже бездушности. Но сейчас, осенним вечером, ярко-желтая полоса света, падающая из дверей на площадь, словно приглашала поскорее вернуться домой.

Вот он, привычный темный коридор с зелеными стенами… Первая же дверь открылась, выпуская незнакомую девочку.

– Мам, я на минутку! – мелькнули аккуратные темные косички с лентами и любопытные карие глаза.

– Зара, вернись! Район неблагополучный!

Мать втянула дочку за руку, дверь захлопнулась.

У третьей плиты возился Боря Карасиков.

– Теть Вер, здравствуйте!

– Здравствуй. Готовишь?

– Да. Папка сегодня придет поздно, а мамка в ночную.

Они вошли в свою комнату.

– Бедный мальчик, – сочувственно вздохнула мама. – Эта Клава вообще готовить перестала. Зато скандалит громче всех. И почему «ночная»?

– Она работает крановщицей, – пояснил папа. – Производство у нас круглосуточное: стране нужен бетон, а краны – штука дорогая, они не должны простаивать.

– Ясно. Но семьей-то надо заниматься!

– Надо, – согласился папа и включил радиостанцию.

Торик вдруг вспомнил девочку:

– Пап, а кто у нас теперь в первой квартире живет?

– Это Хаустовы, только заселились. Но, скорее всего, долго не задержатся.

– Почему? – удивилась мама.

– Его сразу взяли замом главного инженера. А она где-то в управлении торговли.

Дома все самодостаточно разбрелись по углам. Папа слушал вечерние станции. Мама тихонько включила радиолу и подшивала наволочку. А Торик сидел, уставившись в одну точку. Нет, он не грустил и не спал, просто иногда некоторые вещи волновали его глубоко-глубоко, до самого нутра. Сегодня это оказался Ихтиандр.

«Я хотел сделать тебя самым счастливым, а сделал самым несчастным», – сказал Ихтиандру отец. Так и вышло. Пересаженные жабры обещали полную свободу в море! Возможности безграничные: любые страны, подводные сокровища, тайны морей и океанов – все твое.

Но ситуация сложилась иначе. Свобода превратилась в темницу, возможности – в жесткие ограничения. А самое совершенное в мире существо – в раба чуждой человеку биомеханической конструкции. Ихтиандр мог бы жить и в море, и на суше, а в итоге оказался не способен жить ни там, ни там. Рыбы считали его человеком, а люди – неправильной рыбой. Везде он – чужак. Грустно… Торик вздохнул, все больше ощущая себя таким же Ихтиандром: для всех чужой, непонятный, неправильный.

Даже песня в фильме ему понравилась совсем другая, не та, что Пашке, потише и поглуше:

Лучше лежать на дне

В синей холодной мгле…

Было в ней что-то притягательное. Не в самих словах, а в настрое. Нет, Торику не хотелось умереть. Но удалиться от всех, забиться в самую глубину, а там…

Он сам не заметил, как уснул, а мама заботливо укрыла его одеялом.

*          *          *

Близился Новый год. До елки пока не дошло, но мама постелила на подоконник ваты, собрала ее, чтобы получились сугробы, а в самую гущу поставила фигурку Деда Мороза. Ярко-красный тулуп, румяные щеки и мешок подарков за плечами неуловимо изменили привычную комнату, наполнив ее ожиданием чего-то нового и приятного.

*          *          *

Как-то после ужина папа подошел к Торику.

– Посмотри, я сделал тебе щит.

– Чтобы играть в рыцарей?

– Нет, чтобы разобраться с электричеством. Это – в розетку. Вот сюда можно подключаться. Видишь? Здесь много контактов. Подключайся к любым, но вообще они разные, потом сам поймешь. Если устроишь замыкание – ничего страшного, просто загорится эта большая лампочка. Хотя привыкай сразу: по-хорошему замыканий быть не должно. Все понятно?

– А… что подключать-то?

– Ах, да… – папа на миг отошел к своему столу и вернулся с мешочком… нет, не новогодних подарков, лучше!

У Торика глаза разбежались! Провода, лампочки, разноцветные патроны для них, маленький моторчик, детальки с двумя усиками – красные и зеленые. А сам «щит» оказался толстой доской, покрытой ярко-оранжевым лаком.

– Экспериментируй! – торжественно изрек папа и направился в свое эфирное зашкафье.

Оброненное слово оказалось животворным. Оглядываясь позже назад в поисках первопричины всех своих экспериментов, Торик вспомнил именно этот день.

Так в его жизнь пришло электричество.

*          *          *

Как-то вечером в гости пришел Кузин, пожилой знакомый с папиной работы. Мама загодя приготовила плов и холодный блинный торт. И теперь Кузин смущенно покашливал в дверях и снимал ботинки.

Торик волновался о своем. Скоро по телевизору покажут фильм «Тайна железной двери». Пашка его уже посмотрел, и Торику тоже хотелось, а тут гости!

Сели за стол, поговорили. Плов был вкусным, но Торику не сиделось:

– Мам, а можно кино посмотреть?

– Ну ты что! Посиди, дядя Федя интересную историю расскажет.

– Вера, да пусть, – внезапно смутился Кузин. – Может, и не надо ему про это…

– Не знаю, Миш, пусть свое кино посмотрит?

– Смотри-смотри, – ответил не папа, а Кузин. – Как же у вас уютно!

Торик подождал, пока прогреется телевизор, надвинул наушники и устроился поудобней. На экране суетились голуби, милиционеры, ломались спички… Но сюжет затягивал, и Торик проникался волшебной историей, приглядывая, что происходит за столом.

Кузин сидел к нему спиной и что-то рассказывал. Папу толком не видно, зато маму – очень хорошо. Поначалу она улыбалась и кивала. Потом улыбаться перестала. Торик целиком погрузился в фильм – тот унес его на затерянный в океане остров.

Когда мальчик на экране вернулся в свою реальность, Торик взглянул на маму. Ой! Что с ней? Кузин продолжал рассказывать, а мама поднесла руку ко рту и прикусила палец. В глазах стояли слезы. На щеках проступили красные пятна.

– Мам, что случилось?

– Ничего, – а голос странный. – Смотри кино.

Сюжет завершался. Жулик превратился в человека, волшебные спички исчезли вместе с волшебником, роботом и таинственным островом. Началась программа «Время», и Торик снял наушники.

За столом висело гнетущее молчание. Затем Кузин кашлянул и сказал:

– Вот так. И никому не докажешь…

– Да-а, – похоже, и на папу история произвела впечатление.

Немного посидели молча. А потом Торик неожиданно вспомнил о пеликане, потому что Кузин как-то очень знакомо протянул:

– Ладно, пора и честь знать. Спасибо хозяйке за вкусный ужин. А к тебе, молодой человек, у меня дело: подай-ка мне сумку с вешалки.

Тяжелая угловатая сумка глухо громыхнула, когда Торик передал ее хозяину. Кузин неторопливо достал большую коробку шахмат.

– Играешь?

– Нет.

– Напрасно. Игра интересная, а ты вроде малый неглупый, попробуй? Пусть останутся у тебя. На память от дяди Феди.

– Спасибо!

Кузин с трудом поднялся и стал одеваться. У порога он обернулся:

– Не знаю, Миш, может, не надо было…

– Да вы что! – вступилась мама. – Такой груз в себе носить! Хорошо, что есть кому рассказать.

– Так не каждый поймет, вот в чем штука.

– Да! – словно очнулся папа. – Надумаешь пересчитать трансформатор – заходи, у меня справочник есть.

– Спасибо, – с чувством пожимая ему руку, сказал Кузин и обвел комнату взглядом. – Братья по разуму…

Больше Торик никогда его не видел. А шахматы остались.

*          *          *

Позже Торик пытался вспомнить: с чего именно началось его увлечение химией? Он и тут шел своим путем, не так, как другие дети. Его не водили к какой-нибудь знакомой химичке, не отправляли в кружок и не покупали красочных энциклопедий или наборов «Юный химик». В свое время все это тоже было, но, как ни крути, началось все опять-таки с фантастического фильма.

Уж очень его впечатлила киношная лаборатория Шурика из комедии «Иван Васильевич меняет профессию»! В колбах загадочно переливались разноцветные жидкости. Аппаратура вытворяла что-то непонятное, меняя реальность, пространство и время. А Шурик не просто во всем этом разбирался, он сам ставил какие-то эксперименты, делал невероятные открытия и получал фантастические результаты!

Это оставило такой мощный след в голове нашего маленького философа, что несколько дней подряд он – тот, кто и бумажный самолетик-то складывал с трудом – чертил, резал и клеил. Он вырезал что-то из бумаги и раскрашивал, пропускал нитки в специально проделанные в бумаге дырочки. Он делал и переделывал, пока не получилась плоская бумажная модель, в которой нарисованные колбы наливались разноцветными жидкостями, когда двигаешь нужные ниточки, торчащие на краю листа.

Ему очень хотелось рукотворной магии – чтобы чудеса происходили на научной основе, причем именно так, как задумано. И лучше всего для этого подходила химия. Он начал с простого: вода, мамина пипетка, чернила разных цветов и промокательная бумага привели его к опытам по хроматографии, о которых писали в журнале «Юный техник». Колб и пробирок у него не было, зато по дороге из школы он частенько находил старые лампочки. Немного ловкости рук, и такая лампочка лишается цоколя и превращается в колбу с очень тонкими стенками. Уже можно ставить опыты.

В своем драгоценном подвале (размером во всю комнату!) папа выделил на стеллаже часть полки. Теперь у Торика там была как бы своя лаборатория. Для нагревания растворов он зажигал свечу. Она нещадно коптила, поэтому часть лампочек-колбочек щеголяла черными боками. Мама, видя его интерес, иногда приносила с работы освободившиеся стеклянные пузырьки, и они тоже шли в дело. Так началась «игра в науку».

Мощным катализатором оказалась статья все из того же «Юного техника», где рассказали, что многие вещества для опытов можно достать на кухне, в аптеке и даже в фотомагазине. Причем назвали их поименно и с формулами! Лаборатория пополнялась. А слова «гексацианоферрат калия» звучали как заклинание, где ни в коем случае нельзя ничего перепутать. Тетя Таня, узнав о новом интересе племянника, прислала подарок – несколько настоящих пробирок и штатив для них. А потом сработал принцип «подобное притягивает подобное».

Примерно в километре от дома проходила железная дорога, по которой шли вагоны. В том числе товарные. В том числе везущие разные интересные вещества. Кристаллическая сера, известь, селитры и другие соли порой просыпались прямо на колею. Торик устраивал туда регулярные мини-экспедиции, собирал вещества и пополнял свою лабораторию. Заодно практиковался в аналитической химии, стараясь определить, что за вещество нашел на этот раз.

Аналитические реакции очень хорошо вписывались в его интерес «увидеть невидимое»: ты сливаешь две прозрачные жидкости и – если в одно из них было искомое – получаешь внезапную перемену. Возник цвет, выпал осадок, побежали пузырьки газа, окрасилось пламя. Так тайное становилось явным. Если не становилось, он не расстраивался. Просто отбрасывал непонятное или искал другие реакции.

А еще позже мама все-таки отвела Торика в химический кружок во Дворце пионеров. Руководитель кружка поначалу очень удивился – обычно его контингент состоял из семиклассников и старше, а тут какой-то третьеклашка – но потом проникся и разрешил. И уж там-то химическая лаборатория была почти настоящая – с вытяжными шкафами, горелками, запасами кислот и щелочей. А главное – широчайшим выбором всевозможных химикатов.

Однако со своими «коллегами» по кружку Торик так и не смог подружиться. Во-первых, он для них был совсем маленьким. А во-вторых, и это главное, у них были очень разные интересы. Типичного кружковца больше всего интересовали взрывы, ракеты, эффектные опыты вроде «фараоновой змеи» или «вулкана». А Торика в основном привлекали превращения (лучше, если при этом менялся цвет), аналитика, чтобы узнать, из чего сделано то или другое.

Из эффектных опытов ему нравился «силикатный сад». Схема очень простая: берем обыкновенный силикатный клей, выливаем в пузырек, с которым можно проститься. А потом досыпаем в этот пузырек немного разноцветных солей. Правильно «посеянный» сад тут же начинает медленно «расти», образуя самые разные формы, очень похожие то на деревья, то на траву, то на подводные ветки. Особенно красиво получается, если «посеять» сразу несколько разных солей. Тогда вырастает настоящий подводный сад, разноцветный и разнообразный. Вот только встряхивать его нельзя – вся красота тут же обломится и рассыплется.

Так что химии в детстве Торика было много, гораздо больше, чем у нормальных людей за всю жизнь случается. Где-то в глубине души он тайно мечтал однажды открыть что-то новое в науке. И подарить людям.

Занятия эти имели настолько странное действие на людей, что Торик все больше чувствовал себя Ихтиандром. Людям, далеким от химии (а таких вокруг большинство), он казался вундеркиндом. В залпе ярко-зеленого салюта он узнавал соли бария, а эффектные темно-красные вспышки безошибочно выдавали стронций. Но если он говорил об этом вслух, окружающие начинали как-то подозрительно на него коситься.

Те же, кто химию знал, воспринимали его как выскочку или как какой-то генетический дефект вроде пятой ноги у теленка или лишнего уха у кошки. При этом «своим» его не считал никто. Ни рыбы, ни люди.

Самое смешное, что и те, и другие были частично правы. Да, он многое знал, но при этом знания были поверхностные. Поскольку давалось все легко, он не умел и не привык учиться. Вместо этого он больше всего любил «нахвататься по верхам», особенно когда нет никакого спроса. Не умел ставить себе цели и достигать их. Да, он вроде бы энергично что-то делал. Ставил опыты, что-то изучал, смотрел, даже делал выводы.

Но все это в рамках идеалов отца – найти для сына такое занятие, которым можно заниматься всю жизнь, но так и не прийти к результатам. Через четверть века такого, как Торик, окружающие называли бы «ботаном», а сейчас он просто странный мальчик. Он стремительно вырастал в одних направлениях, как правило, весьма далеких от жизни, и столь же стремительно деградировал в других, нужных для жизни и взаимодействия с людьми. И пока перекос только усиливался.

*          *          *

Иногда Васильевы всей семьей смотрели диафильмы. Папа разворачивал экран, заботливо свернутый до этого в трубочку (папа никому не доверял доставать и сворачивать его), а мама привычно задергивала штору. Рассаживались, запускали проектор и смотрели, причем не только сказки, но и фантастику. Так Торик впервые узнал про Изумрудный город и Мальчика из спичечной коробки.

Диафильмы рассказывали истории пусть прекрасные, но чужие. А у них были и свои. Вслед за дядей Мишей папа освоил слайды. Непривычно цветные – ведь фотографии и телевизор пока оставались черно-белыми. На экране слайды давали очень крупные изображения: человек получался размером почти в натуральную величину. Можно разглядеть каждую черту, каждую ветку на дереве. Это создавало ощущение сопричастности. В темноте стены барака словно отступали, в воздухе витали яркие и словно объемные образы знакомых людей и мест.

Вот маленький Торик стоит у Двудомика и с удивлением разглядывает шкуру волка, добытого еще прадедом. Вот папа строит летний дом, а мама ему помогает. Вот они плывут на байдарке по одной из уральских рек. Над лодкой гордо реет сшитый мамой флаг. А тут что такое? Папа с мамой на берегу реки еле держат треугольную конструкцию из жердей и огромных черных колес.

– Это что? – спросил Торик.

Родители переглянулись. Папа покачал было головой, но мама гордо ответила:

– Это наш «Кон-Тики»!

В итоге выяснилось вот что.

В 1947 году норвежский археолог Тур Хейердал собрал команду из пяти путешественников. Они отправились в Перу, где построили плот «Кон-Тики» и проплыли на нем восемь тысяч километров. Позже Хейердал написал об этом книгу и обрел всемирную известность. О нем говорили, его путешествия обсуждали, о его планах строили догадки.

Для папы, восемнадцатилетнего студента, любителя географии и большого романтика, Хейердал стал настоящим кумиром. Папа в деталях вычерчивал карту его путешествия, а позже затеял собственную маленькую экспедицию по Кедринке на плоту, который тоже назвал «Кон-Тики». Причем плот решили собрать на месте, как это сделала команда Хейердала.

Папа начертил план экспедиции и разработал конструкцию плота. Они с мамой раздобыли три камеры от грузовой машины, взяли инструменты и отправились к стартовой точке. Там папа нарубил веток и из них собрал хитроумный плот. Течение у Кедринки слабое, и домой доплыли только к вечеру. Но родители гордились: они чувствовали причастность к делу великого путешественника Хейердала.

Этот момент, запечатленный на слайде, мог остаться лишь причудой, как у мальчишки, который оседлал старую трубу и представлял себя космонавтом. Но Судьба распорядилась иначе. И в жизни родителей эта тема получила самое неожиданное продолжение. Да еще какое!

*          *          *

Сегодня Торик чувствовал себя чернокнижником! Библиотекарша отыскала для него сокровище – здоровенную книгу с черной-пречерной обложкой. Название никак не запоминалось: «Путешествие по Карликании и Аль-Джебре». Зато в самой книге открывался целый математический мир. Автор – Владимир Левшин – ярко показывал много интересного, совершенно не ограничиваясь школьной программой.

Вот герои стоят в самом начале странной улицы, а на домах висят номера. На одной стороне это 10, 100, 1000, а на другой – в зыбком отражении – 0,1, 0,01, 0,001… И мы вместе с героями понимаем, что начало у этой улицы есть, а вот конца точно не будет, можно всю жизнь идти по ней – и так никуда и не дойти. Это будоражило воображение.

А вот семейка веселых ноликов. Чем-то они напомнили Торику Чиполлино и его братьев – такие же шумные, верткие, все в разноцветных беретах, чтобы маме легче их различать. Нолики вечно бегали, путались, менялись местами. Их мама сидела и пыталась сообразить, сколькими способами могут встать рядом три нолика. А четыре? А десять ноликов? Так незаметно мама ноликов, а заодно и читатели приходили к понятиям факториала и перестановок.

Но больше всего Торику запомнились мнимые единицы. Понять, что они такое, было сложновато. Однако он сочувствовал этим существам, которые то ли есть, то ли нет. Которых немногие видят, а большинство отрицает само их существование. А еще был у них свой секрет.

В городском парке стояла карусель, и местные жители обожали на ней кататься. Карусель не просто крутила посетителей, она возводила их в степень. Обычные числа смеялись, когда становились все больше, а потом возвращались к привычным размерам. Совсем как люди в комнате смеха: вот тут мы – карлики, а здесь – гиганты. А вот с мнимыми единицами на карусели творились истинные чудеса.

Садились на карусель они призрачно-мнимыми существами. На первом же обороте становились настоящими числами – единицами, пусть и с минусом. К отрицательным числам жители относились с подозрением и опаской, но хотя бы никто не отрицал их существования. Дальше становилось еще хуже, чем было в начале – единицы становились отрицательными мнимыми единицами! Зловещие призраки! Просто ужас!

Зато потом – ого, потом! – они превращались в единицы, ненадолго становясь полноценными гражданами. Они радовались своей непривычной вещественности, возбужденно мутузили друг друга кулачками и хлопали по спине. Они были живыми и настоящими! Но недолго. Уже на следующем обороте они опять становились просто мнимыми единицами – призраками в стране чисел. Зато они только что побывали живыми! Им удавалось прорваться в невозможное.

Ну разве такая книга могла не понравиться Торику? Он прочитал ее от корки до корки, а через полгода взял в библиотеке еще раз.

Время шло, и Торик становился «все страньше и страньше», уходил в страну своих увлечений, отдаляясь от других ребят. Родители радовались его самостоятельности и способности всегда найти себе занятие. Вот только они не замечали, что он все дальше уходит из реального мира, оставаясь к нему совершенно неподготовленным.

Он тоже не понимал этого, лишь ощущал иногда сосущее одиночество. Порой ему казалось, что он – тоже мнимая единица. Или почти Ихтиандр.