Вороны вещают о смерти

Глава 1. Дурной знак

Вороны взметнулись с осиновых ветвей, будто их что-то спугнуло, и закружили над селом черной бесформенной тучей. Их хриплое карканье разнеслось по округе, заставив сельчан отвлечься от дел и запрокинуть головы. Десятки мрачных лиц следили, как птицы мечутся низко над покрытыми дерном и камышом крышами.

Дурной знак. Вороны предвещают горе.

– Видели, как они зависли над двором кузнеца? – едва слышно проговорила Беляна.

– Скоро беда в их дом придет, – мрачно подхватила Нежана.

– А может, обойдется?

– Забыла, как несколько седмиц назад вороны точно так же кружили над селом? А потом – помните? – Дара сына своего схоронила. Совсем еще крохой был. И в конце зимы кружили. Тогда три костра было. – Нежана обвела девушек хмурым взглядом. – Чувствую, скоро снова тризну справлять.

Мы стояли по щиколотку в ледяной воде. Камышовые корзины с бельем ждали на берегу, на камнях – мокрые рубахи. Но неумолкающие крики ворон заставили забыть о стирке.

Погребальные костры в селе горели часто в последнее время. И вот снова черные птицы танцуют в небе, возвещают о новом костре.

– Может, это проклятие? – севшим голосом прошептала Беляна.

Ее белое лицо сделалось еще бледнее от испуга. Широко распахнутыми глазами она следила, как вороны садятся в покрытое сочно-зелеными ростками поле.

– Лихо, – в тон подруге прошептала Нежана. – Все он, как пить дать!

Мы побросали недостиранные рубахи в корзины и уселись вокруг Нежаны на берегу в мягкой молодой траве. Собралось нас четверо: Беляна со светлой, как снег, кожей и косой почти белых волос, сероглазая Нежана с волосами цвета соломы, хмурая Милана с темными косами и я. Всем хотелось послушать.

Я вытерла мокрые по локоть руки о подол и спрятала в рукавах, чтобы немного согреть.

– Лихо?

Чуть подавшись вперед, приглушенным голосом Нежана начала:

– Княжья дружина – помните? – осенью после сбора урожая приезжала к нам за десятиной. Они тогда проехали через Чернолес, хотя все говорят, что нельзя туда ходить. Проехали – и потревожили Лихо. – Девушка обвела всех многозначительным взглядом исподлобья. – Вот он теперь и наводит несчастья на село. А спал бы спокойно, и у нас было бы все хорошо.

Беляна поежилась, обхватила себя руками. Она была чересчур впечатлительной, и Нежана любила иной раз над ней подшутить.

– До прошлой осени люди тоже умирали, – напомнила я, а сама принялась в уме подсчитывать покойников.

– Да, но то были старики в основном. А теперь и дети, и молодые, все подряд. Точно говорю: это Лихо. Он страданиями людскими питается. А вороны чуют надвигающуюся беду и слетаются со всех окрестных лесов.

– Так, может, перестрелять их или потравить? – предложила Милана.

– Это же просто птицы. Вестника не убивают за плохие вести.

– А если б они кружили над твоим домом, Огниша?

Девушки ахнули и уставились на Милану с укором, а я спокойно ответила:

– Кружили уже.

Две зимы назад справляли тризну по отцу. От горя матушка едва не взошла вслед за ним на костер и с тех пор медленно угасала. Глаза ее потускнели, щеки впали, она редко покидала двор и почти не общалась с сельчанами. Вот и сейчас матушка снова слегла с болезнью.

– Кажется, жена кузнеца – это твоя старшая сестра? – вспомнила Нежана, обратив ко мне встревоженный взор. – Может, стоит сходить к волхву за толкованием знака?

– Волхва нет сейчас в селе. Сама ходила к нему недавно за травами.

– В последнее время он часто в лесах пропадает.

– И в Чернолес как ни в чем не бывало захаживает, – протянула Милана сощурившись. – Может, он сам и потревожил Лихо, а не всадники? А что, нечисть на село беды и хворь наводит, народ к волхву идет за снадобьями и заговорами. В обмен за свою помощь Рябина получает еду и утварь. Хорошо устроился, а?

Подруги снова глянули на Милану с неодобрением.

– Каждый знает, что, если волхв зло замыслит или потребует плату за помощь, его дар тотчас пропадет, а сам он не сможет потом, после смерти, на ту сторону перейти.

– А если не сможет, что с душой будет?

– Душа его вернется в Явь в виде навьего духа или еще какой нечисти. Сама будет вечно страдать и обречет на страдания других.

– Жуть какая, Нежана!

– То-то! Рябина не стал бы Лихо будить. Но Огниша права, теперь и я вспомнила: были еще странные смерти до прошлой осени. Один мужик в бане угорел, другого собственный конь затоптал. Да и сам отец Огниши – помните? – на охоте в трясину угодил…

– Всякое случается, и не все смерти по чьему-то умыслу происходят. Винить тут некого, – со вздохом напомнила я подругам и поднялась. – Дел еще много.

Остальные поднялись тоже, потянулись к корзинам с невыстиранным бельем и молча склонились над водой.

У берега были сложены большие камни, наполовину покрытые водой. Речка здесь спокойная, неглубокая. Сквозь прозрачную воду виднелось дно, присыпанное песком и мелкими камнями. Я намотала рубаху на прямую крепкую палку и принялась тереть ее о камень. Пальцы рук и ног быстро онемели от холодной воды. Шел последний месяц весны, солнце ласкало теплыми лучами, обещая скорое начало лета, но речка еще не успела прогреться.

Мы не обращали на холод внимание, с детства приученные приходить на реку, едва лед растает. Как только сойдет снег, прятали валенки в сундук и доставали в конце осени. Бывало, бежишь в одной рубахе по мерзлой земле босиком, по покрытым инеем жухлым листьям. Тепло, пока делом занят. А как почувствуешь холод, можно припасть к теплому лошадиному боку, погреться немного – и снова за работу.

Выстирав рубахи, я села на берегу, поставила сбоку корзину, достала рубель1. Нужно хорошенько отжать одежду и потом, когда высохнет, прокатать все заново, иначе колом встанет. Одной рукой я держала рубель за ручку, другой катала намотанную на палку рубаху по ребристой поверхности.

За работой мысли то и дело возвращались к воронам и к тому, что предвещает их карканье. Птицы, точно услышав меня, сорвались с поля и понеслись с криками обратно в леса.

– Видели? – Нежана проводила птиц мрачным взглядом, пока те не скрылись за верхушками далеких деревьев, и обернулась к остальным. – В Чернолес полетели.

– Стоит ли кузнецу про знак сказать?

– Мы же не волховки, Беляна. А то вдруг ошибешься? Только зря человека напугаешь. Пусть люди знающие чтением знаков занимаются.

– Это ты про нашего волхва? – рассмеялась Милана. – Старик только и умеет, что с бешеным взглядом бегать по деревне да бормотать глупости в бороду. Не пойму, почему люди его до сих пор слушают.

Нежана с укором покачала головой:

– С таким характером ты, Милаша, долго себе жениха искать будешь. Рябина знает много, стоило бы уважение проявить.

Милана насупилась, сложила руки на груди и глянула на подругу, потом на меня, изогнув бровь:

– Между прочим, я тут не самая старшая. Рано мне беспокоиться, что одна останусь. А вот кое-кому следовало бы.

Остальные девушки тоже повернулись ко мне. Они сидели на берегу неподалеку и, как и я, катали одежду.

Из моей груди вырвался тяжкий вздох. Почему-то в последнее время ни один разговор подруг не обходился без обсуждения замужества, будто не было для них ничего интересней. Я же пыталась сообразить, как бы поскорее отделаться от этой темы.

Обвела взглядом подруг, занятых катанием. У каждой рубель был разный, и самый красивый у Беляны: украшенный узорами на ручке и по бокам. Я подняла вверх свой, простой и грубый, который вырезала сама.

– Глядите, – сказала. – Кто меня замуж возьмет? У меня ни приданого, ничего нет, кроме старой избы да больной матушки. Все, что было, раздали старшим сестрам. А с тех пор как отец на ту сторону перешел, достатка в доме не было.

– Разве невесту по достатку выбирают? – вступилась добросердечная, но наивная Беляна. – Если вы полюбите друг друга, то он и без приданого тебя замуж позовет.

Я печально улыбнулась в ответ:

– Не верю я в это.

– А как же Яромир? – вспомнила вдруг Нежана. – Это ведь он на прошлого Купалу твой венок из речки выловил?

– Да, но… – Я закусила губу и потупила взор. Не хотелось говорить об этом с подружками, они ведь потом всему селу разболтают, что у меня на сердце.

– Что «но»? – с нетерпеливым прищуром склонилась ко мне Милана. – Он сын сотника, к тому же хорош собой. Высокий и сильный. А из лука как метко стреляет! Ни разу из лесу без зайца или тетерева не возвращался.

Я поглядела на подругу внимательно. Улыбнулась:

– Да ты, Милаша, никак сама по Яромиру вздыхаешь?

Девушки захихикали незлобно, а Милана нахмурилась и снова сложила на груди руки. С обидой в голосе бросила:

– А может, и так, а может, и вздыхаю. Вот только какой прок? Он все равно на меня не глядит.

– На Купалу попытаешь счастья. Может, он в этот раз твой венок поймает.

– Ну а что же ты, Огниша? – не унималась Нежана. – Яромир тебя замуж разве не звал?

– Звал, – с неохотой пришлось согласиться.

– А ты что?

– Отказала.

Я тяжко вздохнула и принялась накатывать рубаху с новой силой. Желала только поскорее закончить и пойти в дом.

– Но почему?

Что было им ответить? Всякий раз после встречи с Яромиром на душе словно камень появлялся. И вроде бы юноша ни словом, ни делом не обидел меня, но что-то такое было в его взгляде, отчего мне делалось страшно. Может, боялась я вовсе не его, а лишь перемен, которые непременно принесет замужество.

– Потому что не подходим мы друг другу, – осторожно отозвалась я, не поднимая взгляда. – Что сыну уважаемого сотника до такой, как я?

– Ищешь кого получше? – прищурилась Милана. – Так и состариться в одиночестве можно.

– Ладно тебе, Милаша, – вмешалась Нежана. – У Огниши еще есть пара зим.

Я бледно улыбнулась подругам и в шутку сказала:

– Если не найду никого на будущего Купалу, пойду к Рябине на волховку учиться.

– Что ты, Огниша? – охнула Беляна. Она потянулась ко мне, сжала руку холодными и мокрыми ладонями. – Лучше пойди в березовую рощу, принеси Ладе требу и попроси о счастье.

– Но волхв говорит, что не стоит у богов ничего без особой нужды просить. А у меня нужды нет. – Я расправила последнюю рубаху, сложила ее в корзину, сверху рубель с палкой и поднялась. – Зато есть дела. Увидимся вечером.

Одежды на стирку у меня было меньше, чем у подруг, только моя и матушки, поэтому и заканчивала всегда первой.

Я шла по натоптанной тропе мимо чужих дворов с камышовой корзиной под мышкой и удивлялась, как же быстро подруги забыли о черных птицах, предвестниках горя. Сердце сжималось, как подумаешь, что погребальный костер скоро загорится для одного из соседей.

Село наше раскинулось на плоском холме. С одной стороны его огибала речка, по обоим берегам которой зеленели засеянные рожью, просом и ячменем поля, с другой начинались леса, богатые на дичь, грибы и ягоды. От речки к центру села поднималась тропа под небольшим уклоном, и по обе стороны стояли первые избы, еще светлые, совсем недавно срубленные. Чуть дальше избы уже стояли серые, проверенные временем и ветрами, омытые дождями. Какие-то до окон утопали в земле, тянулись к ней скатами крыш, покрытыми дерном. Избы побогаче возвышались над остальными, их возводили, бывало, и в два, и в три этажа, а крыши покрывали сосновой дранкой.

Тут и там на перепутьях торчали вкопанные в землю бревна с вытесанными на них суровыми ликами богов. Вокруг бегали дети с прутками в руках, гоняли кур и гусей. Блеяли овцы, согнанные на дневной выпас. Мужики на другой стороне холма рубили избу и громко переругивались, так что их крики разлетались над всем селом.

Я свернула, не дойдя до центра. Изба наша стояла на окраине, а двор граничил с лесом. Из-за этого приходилось постоянно развешивать на изгороди обереги от лесной нечисти и окуривать дом чертополохом. Когда-то большой и ухоженный двор наполовину зарос бурьяном. За домом тянулись ровные черные ряды грядок, лишь кое-где из земли торчали ростки. У дома паслась последняя оставшаяся у нас корова, старая уже. С каждым годом молока она давала все меньше.

Я развесила рубахи на верхних жердях изгороди. Жерди усохли, потрескались, какие-то повалились на землю, да и столбы все больше клонились в разные стороны. Изба выглядела под стать изгороди, такая же старая и серая. Сруб покосился на сторону от времени, из щелей в бревнах торчал прошлогодний мох.

Стоило открыть дверь – обдало теплом от натопленной печи. Встретили запахи родного дома: густо пахло соломой, устилающей пол, томленной в печи кашей из проса и тыквы и травами. Окна все были закрыты ставнями – матушка не любила сквозняков.

Я зажгла от углей лучину и приблизилась к лежащей на полке́ матушке. Она спала. Седые пряди прилипли ко лбу и щекам, тонкие руки беспокойно сжаты. Она дышала прерывисто, хрипло, будто что-то давило на грудь.

Ела ли она сегодня? Просыпалась ли? В последние дни пробуждения стали реже. Я осторожно провела ладонью по лбу и волосам. Будить не стала – пусть отдыхает. Все, что я могла сделать, это ждать возвращения волхва. Он обещал зайти проведать матушку, как только вернется из леса. Но когда вернется, не знал никто.

Во дворе ждали дрова. Мне хватало сил рубить лишь молодые деревца, тонкие, с руку или две толщиной. Я потихоньку натаскала их из ближайшей рощи. Дело шло медленно, ведь раньше такой работой занимался отец. Но вот прошло две зимы, ладони огрубели, и не кровили больше мозоли. Теперь его тяжелый топор привычно ложился в руки.

Я откинула за спину косу цвета ржаного поля, ухватила поудобнее древко обеими руками. Не успела замахнуться, как кто-то позвал:

– Огниша!

По тропе ко двору приближался светловолосый юноша в опрятной льняной рубахе с тонкой полоской вышивки на горловине и по краю. Широкие штаны были подвязаны у колен и щиколоток тесьмой. Один из немногих в селе он носил кожаные сапоги. Я тут же коротко оглядела себя. Босые ноги и подол заляпаны грязью, поверх длинной грубой рубахи до пят такая же грубая запона2 с мокрыми пятнами после стирки. Почему-то за свой вид стало совестно, хотя я ничуть не собиралась красоваться перед Яромиром.

– Говорил же, что помогу с тяжелой работой. – Яромир приблизился с улыбкой и протянул руку, чтобы забрать топор.

Я настороженно глянула на него, прижав топор к груди:

– У тебя разве своих дел мало?

Его улыбка погасла, голубые глаза сделались холодными, словно лед. И снова в их глубине я увидела что-то пугающее, что-то скрытое от всех.

– Зачем ты так, Огнеслава? Почему отталкиваешь меня? Я ведь не враг тебе.

– Ты сын сотника. Что люди подумают, увидев тебя на нищем дворе?

Яромир снова улыбнулся, но грустно, так, что даже стало жаль его.

– Что я влюбленный дурак. Все не оставлю попыток понравиться тебе, хотя ты и отвергаешь мои ухаживания.

– Любая девушка будет рада твоему вниманию, сам знаешь. А я… Я просто не готова распрощаться с девичеством.

Яромир длинно вздохнул, глянул на меня изучающе. Под его взглядом мне делалось стыдно, и не только за неопрятное платье. Целый год он пытался подступиться ко мне и так и эдак. Все вокруг твердили, что для меня Яромир – лучший вариант и что породниться с сотником – большая удача. Но я все не спешила.

– Ладно, – наконец сказал он. – Через несколько седмиц Купала. Если я снова поймаю твой венок, пойдешь за меня замуж. Верю, что боги связали нас одной судьбою, и они снова дадут знак. Тогда и ты поверишь.

В голосе его звучала твердая уверенность. Таким голосом дают клятвы перед высшими. А я застыла и не могла вымолвить ни слова, только сжимала топор двумя руками, будто он мог защитить от уготованной богами судьбы.

Яромир помолчал немного, глядя на меня суровым взглядом из-под нахмуренных бровей. Потом развернулся и покинул двор, так и не дождавшись ответа.

Руки дрожали от волнения, и чтобы унять дрожь, я взмахнула топором и ударила по стволу деревца со всей силы. Потом еще раз и еще, пока не откололось полено с локоть длиной.

Может, и была правда в его словах. Никто не в силах изменить будущее, если Макошь уже сплела нить. Боги управляют нашими судьбами, не мы. И никому не под силу им противиться.

Никто и не пытается. В моем возрасте девушки только и мечтают, что найти хорошего, работящего парня, чтоб не бил, не гулял, в битву не рвался, но мог за род постоять. Мечтают, потому что так надо. Потому что матери их и бабушки мечтали. А любой мальчик мечтает поскорее показать свои силы в бою и доказать отцу, что тот может им гордиться. Это в нашей крови. Продолжать род. Защищать род.

Но как же тошно слушать постоянное «должна». Делать то, что говорят, потому что это правильно. И даже не задумываться о том, что хочешь. Просто делать.

Неужели такова и моя судьба? Всю жизнь притворяться заботливой дочерью, хорошей подругой и послушной женой?

С каждым днем идея выучиться на волховку прельщала все больше.

Я колола дрова, пока еще поднимались руки. Потом вогнала топор в колоду, утерла лоб рукавом. Опустила ноющие руки в бочку с водой. Вода согрелась за день под теплым весенним солнцем. По глади медленно кружили мертвые насекомые и принесенные ветром пылинки. Я отогнала насекомых к краю, зачерпнула воду ладонями, поднесла к губам. Такая сладкая и немного терпкая, со вкусом землицы и старого дерева. Это вкус родного края.

Когда рябь на воде успокоилась, стало видно отражение. Темное, расплывчатое. Оно дрожало от легчайшего ветерка.

Вот она я. Растрепанная длинная коса перекинута через плечо. Острый подбородок и вздернутый нос, брови хмурые. Смотрит из-под воды будто осуждающе. В отражении не разглядишь светлых веснушек на щеках и рыжины в соломенных волосах. Говорят еще, что глаза у меня желтые, словно два болотных огонька. Пугают они матушку. Хожу при ней, опустив глаза к полу.

В доме вдруг раздались хрипы. Надрывный, болезненный кашель. Матушка проснулась. Я помчалась к ее постели, зачерпнув по пути чистой водицы в ковш. Опустилась на колени у ее полка:

– Я здесь, матушка. Выпей воды, полегчает.

Она сидела скрючившись и прижимала тонкую руку к груди. Морщилась – больно ей было. Сквозь влажные хрипы пробилось тихое:

– Не полегчает мне от воды. Дай лучше настой болотника. Только он мне и помогает.

– Кончился болотник. И волхва нет. Обещал зайти, когда вернется из леса.

Она подняла на меня взгляд, полный усталости и тихой злости. Приняла из рук ковш и жадно припала к краю. Вода полилась по подбородку, намочив рубаху. Отдала мне ковш и прохрипела:

– Ох, Рябина… Когда нужен он, днем с огнем не сыщешь. Так что ж, мне теперь в муках помирать? А и помру! Все легче станет.

– Матушка…

Я дотронулась до ее ладони, но она отдернула руку, отвернулась к стене и прошептала:

– За что мне все это, а?

Сейчас лучше оставить ее в покое. Она очень изменилась после смерти отца, будто вместе с ним ушла и ее душа. Осталась только оболочка. Безрадостная, обреченная на страдания. Она возненавидела свою жизнь и все, что в ней было: село, соседей, заросший сорной травой двор, опустевшую избу. Меня. Но это не значит, что она перестала быть моей матушкой.

Я бросила ковш в ведро и зашарила по углам в поисках сумки. Волхва ждать долго – временами он уходит в лес на несколько дней, а то и на седмицу. Травы собирает, обряды проводит. Он сам себе хозяин. Поэтому пойду за болотником сама. Он нужен матушке, чтобы облегчить кашель и боль уменьшить. Рябина показывал, как он выглядит.

Говорил еще, что растет он только в Чернолесе.

Глава 2. Обиталище нечисти

Я застыла у края леса и никак не решалась сделать шаг. На плече у меня висела холщовая сумка на длинной лямке, за поясом отцовский топор.

Все знают: Чернолес – обиталище нечисти. Он самый древний из окрестных лесов и самый мрачный. Только волхв мог зайти сюда без опаски. Умел договориться с навьими духами, знал слова, которыми тех прогнать можно. Я знала не так много, но кое-что: навий можно задобрить. К каждому особый подход. Для лешего припасла в сумке ломоть хлеба с солью, для русалки – гребень, для игоши – старую детскую рубаху. А топор я взяла так, для своего спокойствия.

Сердце замерло в груди от волнения и страха, когда я вступила в Чернолес. Стоило сделать лишь несколько шагов – деревья сомкнулись вокруг сплошной непроглядной стеной. Повеяло холодом из чащи, сыростью и гнилью. Вокруг – темные бугристые стволы вековых деревьев. Перекрученные узлами ветви нависли куполом листьев и иголок, таким плотным, что свет через них пробиться не мог. А внизу змеистые корни, толстый слой мха, бурой хвои и прошлогодней листвы. Темно, как ночью. И ни дорожки, ни тропинки. Не заблудиться бы. А то если заблудишься – искать не пойдут.

Опавшие ветки и шишки больно впивались в ноги, хоть я и обмотала ступни кусками плотной ткани. Колючие кусты цеплялись за рукава, словно хотели удержать, не дать зайти в чащу. А еще этот шепот. Он слышался будто бы отовсюду: в шелесте листвы, в скрипах и стонах деревьев, в далеких криках птиц. Лес шептал, и голос его был зловещим, предостерегающим.

Чем глубже я продвигалась, тем явственнее становился шепот. Теперь его уже не спутать с запутавшимся в пышных кронах ветром. Вместе с тем ощущалось чье-то незримое присутствие. Взгляд в спину. Я беспокойно заозиралась, прислушалась. Рука сама собой потянулась к топору. Но за деревьями никто не скрывался, ветки не трещали под чужими ногами. Я была здесь одна. И от этого стало еще страшнее.

Я прибавила шагу. Рассудила: чем быстрее найду болотник, тем скорее покину лес. И тем меньше шансов повстречать нечисть. Но шепот не оставлял. Теперь к нему прибавился и тихий, далекий смех. Он словно доносился из самой Нави. Разноголосый и злой. Так дети смеются, окружив безногого лягушонка и тыча в него палками, просто чтобы посмотреть, как тот барахтается в пыли, но убежать не может. Я чувствовала, что и меня окружают. Невидимые духи подбирались все ближе, наблюдали. От их невнятного шепота бежали по спине мурашки, сердце пустилось вскачь, наполненное первобытным ужасом.

Скоро я уже бежала, не разбирая дороги. Страх заставил позабыть обо всем остальном, а когда я опомнилась и остановилась, было уже поздно. Поглядела вокруг и не смогла понять, откуда пришла. Следы затерялись в полутьме и мягких гниющих листьях. Ветви сцепились над головой, словно костлявые пальцы, не оставляя возможности даже определить, в какой стороне солнце. Неужели заблудилась? Это казалось таким глупым, что даже не сразу поверила. Как можно прожить жизнь в окружении лесов и не найти обратную дорогу? Потом поняла: это шутят навьи духи.

Не зря сельчане обходят Чернолес стороной. А я, наивная, решила, что справлюсь со злобными духами при помощи топора и кусочка хлеба.

Вдруг что-то легонько коснулось плеча. Я вздрогнула и обернулась. Никого. Только смех и голоса вокруг, все ближе и ближе. Шорох в траве. Теперь что-то коснулось ноги, заставив меня отскочить. Что-то холодное и бесплотное, как ветер. Я перехватила топор поудобнее и выставила перед собой. Закружилась на месте в надежде хоть мельком увидеть того, с кем имею дело. Сердце трепыхалось, точно у загнанного в западню зайца. От страха не хватало воздуха, и из глаз вот-вот готовы были брызнуть слезы.

Навьи духи окружили плотным кольцом, я ощущала их кожей. Чувствовала могильный холод и запах сырой земли. Далекий, словно из других времен, сладковатый дух гниения.

Что-то вцепилось в руку и сжало. Я попыталась сбросить, замахнулась топором по пустоте. Дух отпустил со смехом, но тут же невидимые острые когти впились в другую руку, навалились на ноги, приковывая к месту. Скоро я уже не могла поднять топор – тело сковало холодом, оно так и гнулось к земле под незримой тяжестью.

В отчаянии я зажмурилась. Подумала: скоро сама стану одной из них. Как вдруг из чащи донесся голос, негромкий, но властный, с сокрытой внутри силой:

– Прочь!

Навьи духи разом отпрянули. Смех затих, только шорохи в траве и листьях напоминали, что они еще здесь. Спрятались, затаились.

Я поискала взглядом того, кто спугнул их. Темная фигура неподвижно стояла между деревьями. Я сделала робкий шаг навстречу. Хотелось узнать, кто это. Наверно, волхв пришел на помощь, но голос казался слишком молодым для Рябины.

– Ты не волхв, – медленно произнес незнакомец.

– Нет, – ответила я и сделала еще шаг. – А кто ты?

– Нечасто люди заходят сюда. Лучше уходи, пока худого не случилось.

В голосе не чувствовалось угрозы, была лишь настороженность.

В тон ему я ответила:

– Не уйду без болотника. Знаешь, где он растет?

Незнакомец помедлил немного и будто нехотя ответил:

– Знаю.

Любопытство во мне пересилило страх, и я приблизилась еще немного. Передо мной стоял человек. Плечи его укрывала мантия из мха и листьев. В полумраке можно было разглядеть длинные седые волосы, спадающие на мертвенно-серое лицо. Один глаз закрывала пепельная прядь, а другой сверкал желтым, точно болотный огонь.