Однажды детство кончилось

Севка судорожно вдохнул и замотал головой, отгоняя видение. Бр-р! Привидится же такое! На воображение Севка никогда не жаловался. Иногда за чтением интересной книги он так увлекался, что будто сам оказывался на месте героя, переживал все приключения. Но временами воображение подкидывало и такие живые картинки, которые Севку пугали. Вот и сейчас. Да уж! Есть что сравнить! Как оно могло быть, и как было на самом деле. И как ему в самом-то деле повезло. Севка глубоко вздохнул, понемногу успокаиваясь.

Костёр основательно разгорелся, огонь поднялся выше, от него пошёл ровный жар, и мальчишки стали понемногу отодвигаться. От Севкиных мокрых джинсов повалил пар, колени и ступни стало жечь, и Севка тоже сделал полшага назад. Спереди стало жарко, лицо и уши запылали, словно Севке стало за что-то неимоверно стыдно, и он покраснел до кончиков ушей, но по голой спине гулял холод. Просто грейся он у костра, самое время было повернуться спиной, а сейчас Севка только развернул одежду другой стороной к огню. Ветра почти не было, и дым часто менял направление, Севка щурился, задерживал дыхание, но глаза всё одно слезились. Это всё бы ничего, а вот от одежды будет костром пахнуть. Дымного запаха точно не скроешь. Впрочем, это не так страшно, ну, стоял у костра, подумаешь! Ничего такого!

Майка, тонкий свитер и куртка намокли только снизу, всё-таки ему повезло, успел ухватиться за край льдины, зацепиться локтями, и не нырнул целиком, лишь по грудь. Севка ещё раз ощутимо вздрогнул. Он пощупал одежду. Всё. Дальше сушить опасно, так и прожечь можно. Осталось досушить только джинсы, они промокли больше всего, да ещё трусы, но те уже и так спереди почти подсохли, прямо на Севке, осталось немного. Севка бросил джинсы на старое бревно, глубоко увязшее в береговом влажном песке, натянул майку и свитер, надел куртку, чтобы не оставаться совсем уж голым, быстро стащил трусы протянул к костру. Это много времени не займёт, повертел туда-сюда и готово, можно надевать обратно. Севка проверил ботинки – влажные, конечно. Сверху вроде подсохли, а внутри сырые. Только если явных причин к тому не будет, никто его ботинки щупать не станет, а потом он сам их на батарею поставит, и красота. Он вновь подобрал джинсы и протянул их к огню.

– Вы только не болтайте об этом, – Феофан, не докурив, старательно затушил сигарету и спрятал обратно в пачку. Подошёл к костру, оглядывая присутствующих внимательным взглядом. Ему можно, он тут старший.

– О чём не болтать? – Это Игорёк, он маленький ещё, всего-то второклассник, и таскается всюду за братом Олегом. А Олег – Севкин одноклассник, и живут они в одном доме с Севкой, только в другом подъезде. Так что Севка часто гуляет вместе с ними, с братьями. Бывает и в гости друг к дружке ходят. Олег парень нормальный, не придурок какой, вот только Игорёк многовато вопросов задаёт, но все привыкли уже, иногда просто на него шикнут, а бывает, и объясняют подробно. Кто-то же должен молодых учить.

– Вот про него не рассказывай, – снизошёл до объяснений малышу Феофан. – Он не зря здесь сушится. Если предки узнают, что здесь было, достанется ему.

Сказал, сплюнул в сторону и пошёл, не оглядываясь. И то верно! Всем пора уже. Скучно здесь стало, и костёр скоро догорит. Ребята начали потихоньку расходиться.

В общем, пришёл домой Севка совершенно сухой, без всяких признаков происшествия. Только ядрёный запах костра был неистребим, но тут уж ничего не изменишь, пришлось оправдываться. И всё прошло тихо и почти спокойно, и для здоровья последствий никаких, хоть Севка и боялся. Даже насморка не было. Так бы и забыть об этом неприятном происшествии, да видать кто-то из очевидцев проговорился. Хоть и предупреждал Феофан, а только нашёлся некто болтливый. Поведал про Севкино купание родителям ли, учителям ли – неизвестно. А вот как пристали родители к Севке с вопросами, так он не знал, как и отнекиваться. Нет, он так явно и не признался, о случившемся молчал, как партизан на допросе. А толку что? Уверен был, что родители не поверили ни единому его слову. Ха! Так ведь и правильно, что не поверили. Но и доказательств они не имели, даже на свидетеля сослаться не могли, а потому всё разговорами и упрёками ограничилось. И Севка рад-радёшенек был, что всё так относительно спокойно прошло. И вот на тебе! Летний лагерь. Это что же?! Они теперь ему не доверяют и одного оставлять боятся? Ему уже тринадцать лет! Что он, маленький?! Не соображает?! Тут в мыслях Севка смутился, опять прокручивая в памяти свою прогулку по весенним льдинам. А, может, он и в самом деле не соображает? Может, он в самом деле ещё маленький? Да ну! Ерунда это! И случай со льдиной не показатель. Да и, вообще, это случайность. С кем не бывает. И уж теперь-то он научился!

А что было бы, если бы он тогда сразу домой побежал и всё-всё рассказал, во всём признался? Э, нет! Так бы ещё хуже вышло. Вот и выходит – всё как будто правильно сделал, а результат… Да уж, результат плохой. Ну, всё правильно сделал, кроме решения на льдинах покататься. Вот, если бы до того знать, как всё обернётся, он бы в тот день вовсе никуда не пошёл. Книжку бы почитал. А если бы его всё одно в лагерь сослали, что бы он тогда думал? Какую причину такой неприятности отыскал? Возможно, и нет её причины-то? Вдруг всё гораздо проще? То есть, не так! Причина есть, но она очень простая. Как мама и сказала, не хотят они, чтобы он целый день без присмотра оставался. Желают, чтобы он делом занимался. История опять же… Зря, конечно, но разве им объяснишь!

Уж, как только Севка не пытался:

– Ну, мама, ну я же не маленький, ну, что со мной будет, – канючил он. – Я же каждый день дома один и не пропал до сих пор. Могу и целый день сам о себе позаботиться. Еду разогрею, посуду помою, если куда-нибудь пойду, тебе обязательно буду звонить.

– Сева, я не понимаю, отчего ты упираешься, – мама казалась огорчённой, но от своей позиции не отступала ни на полшага. – В лагере будешь в компании, разные игры, конкурсы, кружки. Хватит тебе дома сидеть. Тебе нужно больше общаться.

– Да не нужно мне больше общаться. Не хочу я! Жизнь по расписанию! – Не выдержал, вспылил Севка. – Что мне школы мало что ли, чтобы ещё и в каникулы это терпеть?!

– Всеволод, не кричи на маму, – тут же строго вступился отец. – Немного дисциплины тебе не повредит.

– Севушка, – мама сменила тон, – не огорчайся ты так. Я уверена, тебе так понравится, что ты на следующую смену проситься будешь.

– А то я не помню, как было три года назад, – буркнул Севка себе под нос.

– Разве плохо было? Ты не рассказывал, – мама выглядела удивлённой и растерянной. Пожала плечами: – Тогда же ты маленький совсем был, а сейчас уже большой вырос. Всё будет по-другому. Найдёшь новых друзей. Весело будет.

– Вот-вот, новых. Меня и старые устраивают. А из моего класса никто не едет.

– Ладно, Сева, – мама устало вздохнула, – ты уже, только из упрямства и споришь. Путёвка уже куплена, деньги заплачены. Так что выхода у тебя нет.

Вот так и сказала, что выхода у Севки нет. Ох, как ему это не понравилось. Загнали в угол и радуются, а ему только и остаётся, что чувствовать свою полную беспомощность. Обиделся Севка, да, обиделся, надулся. А что толку?! Больше Севка этот вопрос не поднимал, и день отъезда неумолимо приближался. День приближался, и настроение Севки портилось при каждом воспоминании о предстоящей лагерной смене. Он размышлял, быть может мама и права, и всё будет хорошо, вдруг ему там даже понравится. Так понравится, что в другой раз сам проситься будет. Только не верилось Севке в такой исход, словно предчувствовал – ждут его проблемы и огорчения. Нелюбимая история опять же… Даты, имена… Скучно.

В ночь перед отъездом Севка спал плохо и проснулся раньше обычного. Ему снился противный сон, словно он спешил куда-то в незнакомом городе и никак не мог найти дорогу. Блуждал по пыльным тёмным улицам, шарахаясь от злобного вида прохожих, одетых в длинные, развевающиеся чёрные одежды. На Севкины вопросы и просьбы они противно бормотали что-то не по-русски, толкали его и дико смеялись ему вслед. А Севка чувствовал, как кто-то страшный следит за ним из мрачных переулков и подворотен, подкрадываясь всё ближе и ближе, подстерегая жертву. Под конец Севка не выдержал и побежал в страхе, а ноги не бегут, будто навалилась неподъёмная тяжесть и давит, пригибает к самой земле. Севка рванулся изо всех сил, что есть мочи, упираясь ногами, хватаясь руками за кривые корни деревьев, торчащие из земли, но едва сдвинулся с места. А сзади, он чувствовал, уже подбирается нечто жуткое и опасное, едва не дышит в затылок.

Севка проснулся с колотящимся сердцем и чувством неприятной неотвязчивой тревоги и тоски. Заполошно огляделся вокруг. Сон! Уф! Только сон! Как ещё мог начаться такой день?! Только кошмаром.

Впрочем, сам день за окном, кажется, эволюционировал по совсем другому плану. Ясное небо без единой белой зацепки облаков встречало встающее над кудрями деревьев солнце. Солнечные лучи живо прогнали ночную жуть, но настроение у Севки уже было испорчено. Да и не диво. Вот уже неделю, как он каждый день вспоминал про отъезд, про историю, и каждый раз морщился и чуть не плевался. Теперь же осталось только подхватить сумку, заботливо уложенную мамой ещё с вечера, и вперёд… Ох, как не хотелось это самое вперёд, но Севка уже давно понял, что отступать некуда, и смирился.

С мамой попрощались как-то неловко. Севка грустил, и его настроение заражало всех вокруг. Мама, похоже, тоже попала под влияние, суетилась и старалась на Севку не смотреть. Тогда он взял себя в руки и сделал над собой усилие, чтобы хотя бы выглядеть бодрым и весёлым. Хоть и мелькнула у него злорадная мысль: «Вот сами хотели, не слушали меня, теперь тоже страдаете. Сами виноваты», но он задавил её на корню. Негоже маму расстраивать! Правда, это не очень-то помогло.

Они все втроём присели «на дорожку», Севка обнялся с мамой, она поцеловала его в щеку и подтолкнула к дверям. Отец подхватил сумку, собрался провожать Севку до автобуса. У подъезда Севка обернулся, нарочито улыбаясь, помахал маме, выглянувшей в окошко.

– Сева, не отставай, – поторопил отец, – лучше прийти пораньше.

– Иду, – Севка вздохнул.

Куда тут опаздывать? Идти всего ничего, через пятнадцать минут будут на месте.

– Пап, а ты в детстве в лагерь ездил?

– Приходилось. Даже несколько раз.

– И как там? Понравилось? – тон вопроса являл нечто среднее между сарказмом и неподдельным любопытством.

– Давно это было, я уже плохо помню, – отец скосил взгляд на идущего рядом Севку и переложил сумку из одной руки в другую.

– Ишь ты, какой хитрый! Ты давай не увиливай! Рассказывай всё честно.

– Ну, если честно, то в двух словах, может, и не скажешь. Эх, – папа вздохнул, посмотрел куда-то вверх, в небо, словно вспоминая. – Я был помладше тебя, после первого класса отправили меня в пионерлагерь летом, и потом каждый год, и во втором, и в третьем. А уж потом, кажется, в пятом или шестом в последний раз. Я, в самом деле, уже не помню. А ты всего-то второй раз едешь. Мы стараемся с тобой много времени проводить, если есть такая возможность. Цени.

– Я ценю, – серьёзно кивнул Севка.

– Разве ты не помнишь? В прошлом году мы на море отдыхать все вместе ездили. В позапрошлом году в Петербурге были, фонтаны в Петергофе смотрели.

– Я помню. А ты не отвлекайся, ты про лагерь расскажи.

– Про лагерь… – опять вздохнул отец, – у нас лагерь был пионерский. Линейки там всякие, речёвки, горны, барабаны. Времена другие были. Но сказать тебе честно, про первый год ничего хорошего не вспоминается. Я был тихим домашним мальчиком и плохо перенёс разлуку с родителями, не слишком дружелюбное окружение и необходимость подчиняться чужим людям. Ты, видать, пошёл характером в меня.

– Вроде того, – хмыкнул Севка.

– Но, я тебе расскажу о другом, – папа мягко улыбнулся. – Было одно особенное лето. В одна тысяча девятьсот восьмидесятом году, летом, в Москве проводились олимпийские игры. К ним много готовились, строили стадионы, приводили город в порядок. Ведь на олимпиаду приезжало множество иностранцев – спортсменов и зрителей. Это сейчас их в России не счесть, а в те годы иностранцев можно было встретить почитай только в столице. Да и те в основном из социалистических стран, и в небольшом количестве. А тут такое грандиозное событие, и готовились к нему соответственно. Уж не знаю почему, может, освобождали места, где можно временных рабочих разместить, а возможно, просто не хотели, чтобы дети по улицам болтались. Только в тот год во все местные лагеря вокруг нашего Старого Ельска присылали детей из Москвы. Ну, а что москвичи? Дети как дети, тоже все разные, есть вредные, а есть и вполне дружелюбные. А мне вот повезло. Познакомился я с мальчишкой, его Димкой звали. И знаешь, как-то так легко познакомился, словно всю жизнь его знал. Мы всю смену провели вместе, всё вместе делали, практически не расставались и не поссорились даже ни разу, словно понимали друг друга с полуслова. Даже все невзгоды пионерлагеря, которые обычно меня доставали, в эту смену словно и не существовали, я их просто не замечал. Это было счастливое лето, жаркое счастливое лето, – отец замолчал, только улыбался.

– Всего одно счастливое из многих, – через некоторое время подал голос Севка.

– Да, из многих лагерных смен у меня была одна по-настоящему счастливая. Были трудные, были никакие, смены, о которых я просто сегодня ничего не помню, кроме того, что они были. Но эта по-настоящему счастливая встреча стоит всех остальных. Если бы после первого раза родители, наслушавшись моих жалоб и стенаний, решили бы не отправлять меня снова в лагерь, такая памятная и важная для меня встреча никогда бы не произошла. Я не жалею сегодня ни об одной смене, проведённой в лагере.

– Повезло, – тяжко вздохнул Севка.

– Возможно. Но я предпочитаю называть это несколько по-другому.

Гвалт и гомон Севка различил ещё на подходе. Когда они свернули за угол, Севка увидел на площади у дома культуры разноцветную гудящую толпу разновозрастных школьников и их родителей. Стоящие в ряд автобусы ещё не раскрыли свои двери, а возле двух машин с мигалками скучали несколько полицейских. Как Севка и полагал, пришли они слишком рано. Вернее, вовремя тут никогда ничего не начиналось – зря отец торопился. Народ собирался кучками, но некоторые дети и взрослые постоянно переходили от одной кучки к другой, отчего на площади происходило постоянное мельтешение. Этакое броуновское движение, не поддающееся никакому учёту. Учительница, о которой Севка знал только, что она работает в соседней школе, но ни имени её, ни предмета, который она преподаёт, ничего другого не знал, с мегафоном на шее и списком в руках ходила от группы к группе, останавливалась, коротко разговаривала и шла дальше. Севка живо признал в ней старшую, но к ней не пошёл. Раз уж они сюда пришли, значит, здесь их не оставят. Нет поводов суетиться и чего-то выяснять. Когда настанет время, всё само прояснится. Он остановился с краю площади, не имея никакого желания углубляться в это столпотворение. Любая толпа действовала на него угнетающе. Отец тоже остановился, поставил сумку на траву газона, оглядываясь по сторонам.

– Где тут твои? – подмигнул Севке.

– Моих тут нет.

Севка старался разглядеть в толпе хоть кого-то близко знакомого. Настроение, улучшившееся после отцовского рассказа, вновь стало портиться. Отец промолчал.

– А твои родители бывали в лагере? – Севка вернулся к волнующей теме.

– Мои родители? – отец поднял брови. – Ты не поверишь, но я не знаю. Когда началась война, моему отцу, твоему деду, было всего десять лет. Он был младше тебя теперешнего. Его отца, твоего прадеда, сразу призвали на фронт, а мой отец с младшим братом и своей мамой, твоей прабабушкой, отправился в эвакуацию через полстраны, в Казахстан. Отец мало об этом говорил, но кое-что рассказывал.

Папа помолчал и стал рассказывать:

– Прибыли они на какую-то станцию. Мама его пошла к коменданту, выяснять, что с поездами и местами, чтобы дальше ехать. А их двоих снаружи на широком перроне оставила. Посадила на чемодан и велела с места не вставать – стоит едва отвернуться, и чемодан могут украсть. А там всё, что у них было тогда. Вот сидит мой отец – десятилетний мальчишка, младшего брата за руку держит, по сторонам головой крутит. Вокруг толчея, суета, все спешат. И вдруг крик: «Воздух!» Воздушная тревога, значит.

Отец странно сглотнул, шмыгнул носом и продолжил:

– Вмиг вся толпа схлынула в стороны, люди на землю попадали, а эти двое на чемодане сидят. Мама строго наказала не вставать. Встанешь – попадёт, да и понимают ответственность, хоть и маленькие совсем. Важное дело поручили. И тут гул над головой – самолёт. Потом свист. Залетел какой-то фашист и хотел в толпу у вокзала бомбу сбросить. Последняя, видать, оставалась. А, может, и в железнодорожный состав метил, да промахнулся. А эти двое сидят, как велено, ничего не понимают. Хорошо, что бомба далеко взорвалась, иначе…

Отец не договорил, но чего уж… и так всё ясно. Сказал о другом:

– Так что, им досталось. Не позавидуешь. И жили в каморке тёмной, в подвале. Зимой окошко целиком сугробом заметало. И мёрзли, и голодали, и работать приходилось. Так было до конца войны, целых четыре года. Страшное время. Отец его, мой дед, с фронта не вернулся, и они его больше никогда не видели. Да и после войны тяжко пришлось. Быть может, ещё до войны он успел побывать в каком-нибудь пионерлагере, но об этом отец мне не рассказывал.

Севка совсем загрустил. Задумался. Дал волю воображению. Настолько, насколько он представлял себе войну по книгам и фильмам.

Площадь перед домом культуры и суетящиеся люди вдруг словно померкли, побледнели, будто в черно-белой военной хронике, заспешили чуть ускоренными и слегка дёргаными движениями. И вместо дома культуры появился старый вокзал, и ряд автобусов стал цепочкой дощатых щелястых вагонов-теплушек. И народ с мрачными, напряжёнными лицами штурмует переполненные теплушки, а солдаты с винтовками, с примкнутыми длинными штыками едва сдерживают толпу. И он, Севка, изо всех сил старается не отстать от протискивающейся вперёд мамы и тащит за руку упирающегося и ревущего маленького брата. А со всех сторон напирают, кричат, ругаются, плачут. И выражение непоправимой беды и страха на многих лицах вокруг. И мама нервничает, все время оглядывается на детей – не отстали ли, и вновь пробирается сквозь толпу. Потом картинка сменилась, и Севка увидел себя в тёмном подвале при свете закопчённой, едва горевшей керосиновой лампы, склонившимся над тетрадкой. А на блюдце перед ним маленький кусок серого плохого хлеба, и как хочется схватить его и съесть мгновенно, но он берёт его и протягивает младшему брату, а сам лишь глотает слюну. И как приходит с работы мама, усталая и худая, и, усевшись на койку, практически мгновенно засыпает сидя. А он Севка укрывает её тонким одеялом и шикает на брата, чтобы тот не шумел. А тот и сам всё уже понимает, просто залезает на кровать, к маме под бок, и сидит, прижавшись щекой к её плечу.

Севка моргнул и вернулся из мира фантазий. Так ли всё было? Он видел своего деда? Или, быть может, сам только что пережил несколько этих ужасных мгновений? Сердце сжалось от печали и сострадания. А он Севка ещё жалуется! По сравнению с дедом у Севки не жизнь, а сказка. Почему на уроках столь нелюбимой Севкой истории не рассказывают именно об этом?! Или рассказывают, а он всё пропустил? Как так вышло?! Как же скучный школьный предмет ожил в истории его семьи?! Давно исчезнувшее, затерявшееся в минувших годах, оказалось несказанно, до боли близко… Теперь Севка страстно желал узнать об этом больше. Быть может, не случайно судьба подкинула ему этот лагерь? Вдруг всё не так уж плохо? Что, если ему в самом деле понравится? Там будет видно. Одно ясно, сетовать на свою жизнь Севке теперь будет стыдно. Значит, в лагерь, без разговоров и хандры! Да и история опять же…

Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реальными людьми случайно.

Кто украл носки

Вера Вьюга

В раздевалке спортзала царила тишина. Галдёж и возню, привычные для такого рода мест сменила по-армейски строгая атмосфера. Жужжание заблудившейся мухи било по ушам не хуже реактивного двигателя. Вот такая тишина накрыла раздевалку! Ребята замерли возле скамеек кто в чём и вытянувшись по струнке не сводили напряжённого взгляда с физрука. Да и фиг бы с ним! Физрука никто не боялся. Но вот того другого… С хищной ухмылкой внимательно разглядывая каждого подозрительным почти вылезшем из орбиты глазом, тот другой, казалось видел насквозь каждую молекулу в той несчастной сосиске, что проглотил на завтрак Иванов, Петров, а может и Сидоров. Хотя нет, Сидоров на завтрак не ел и оттого в животе его было совсем хреново, то ли от страха, то ли от голода.

– Кто украл носки? – прорычал, физрук, остановившись возле Сидорова и у того в брюхе жалобно пискнуло.

– Открывай рюкзак! – приказал он, но Сидоров не шелохнулся. – Хорошо, тогда я сам.

Учитель дёрнул молнию, быстро порылся внутри и разочарованно кинул рюкзак обратно на скамейку.

– Та-а-к, – протянул он, поигрывая бицепсами. – Все открыли сумки!

Никто не сдвинулся с места.

– Бастовать! Не хотите по-хорошему, будет, – по-моему, – и он, щёлкнув пальцами, приказал тому другому, – приступай.

Сидоров зажмурился. Ему вдруг свело живот, да так, что все это почувствовали. Почувствовал и тот другой. Обернулся и вернулся к Сидорову, снова оценивая его темным выпуклым глазом. В этот момент несчастный готов был отдать ему все носки: и те, что были на нем, и те, что хранились дома в комоде, и не только свои, но и всех родственников. А если нужно, то и сгонять в магазин за новыми – не вопрос!

Тот другой прищурился, вроде оценивая степень вероятности нахождения разыскиваемого предмета внутри Сидорова, но степень эта показалась ему ничтожно малой и тот другой, не спеша, проследовал дальше вдоль ровного строя обалдевших одноклассников.

Останавливаясь возле каждого, он задирал голову и, словно принюхивался, но так и не смог вынюхать вора. Понятное дело. Он же не собака, а крокодил!

– Гриша! – позвал физрук тварь и, приглашая каймана в раскрытую сумку, кинул на её дно куриный окорок.

– Так! Что тут происходит! – запыхавшийся завуч ворвался в раздевалку, в тот момент, когда над головой Гриши взвизгнула молния, погрузив рептилию во мрак. Сумка, лежавшая на полу, пару раз дёрнулась и замерла. – Станислав Сергеевич, мы же договаривались, что вы только кормите. – Завуч кивнул на сумку. – Гуляет с ним Вероника Петровна. Она – биолог. Почему он здесь?

– Мы не крали ваши носки! – ответил за всех Сидоров и рванул в туалет.

– Какие носки? – удивлённый завуч, оглядывал ребят, уже расслабившихся вроде им скомандовали вольно.

– Этот Гена их и сожрал.

– Не Гена, а Гриша.

– Киборг-убийца сожрал носки, вы его плохо кормите!

– Пора отдавать его в зоопарк, вон какой птеродактиль вымахал!

– Так! Тихо! – скомандовал завуч, подхватывая сумку. – Разберёмся.

В сопровождении физрука и Гриши он вышел из раздевалки.

Обделавшийся от страха Сидоров вернулся в почти опустевшую комнату, растерянно сжимая в кулаках мокрые коричневые носки.

– Эти что ли? – расправил они их, держа каждый двумя пальцами.

– Где нашёл?

– В унитазе плавали…

– Falke pure vicuna, – прочитал вслух напечатанную на подошве чёрной краской надпись Иванов. – Чисто постиранная викунья. – Перевёл он. – Ну, что? Неси физруку. – И заржал.

Сидоров сунул носки в пакет из-под бутерброда и отправился на поиски.

В учительскую он стукнулся в последнюю очередь, не обнаружив препода ни в столовке, ни на спортивной площадке.

За длинным столом сидел сам и ещё две молоденьких училки из начальной школы. Они хихикали.

– Вот.

Влажной жабой носки плюхнулись на столешницу перед носом физрука.

Училки замолчали и уставились на пакет с коричневой массой, который к тому же протекал, оставляя после себя мелкие капельки.

– Ваши носки. Они в унитазе плавали.

Училки переглянулись и вышли.

– Ты тупой? – поднимая взгляд на ученика поинтересовался физрук. – Мои белые адидас. А ты мне бабкины припёр. Иди отсюда. Э-эй! Это забери! – Он брезгливо ткнул пальцем в мокрый ком. – Тупица.

Сидоров вышел на улицу все ещё сжимая в руках злосчастный пакет. Он уже хотел метнуть его подальше в кусты, но Петров перехватил руку на взлёте.

– Придурок! Ты зачем мои носки в унитазе купал?

– Это не я.. они там плавали.

– Значит Иванов. Завтра люлей получит. Нищеброд завистливый, – засовывая пакет в рюкзак пообещал Петров.

– Сам придурок. Носкам что ли завидовать.

– Да мои носки стоят столько, сколько у его папаши тачка!