- -
- 100%
- +
Из бока макитры вдруг появилась маленькая коричнево-золотистая ручка, схватила ложку и указала в сторону рыжеватого вытянутого горшка с мелкими пятнышками. Хм, вот и впрямь уж – конопатый.
– …да только пропал пропадом! – важно и печально закончила речь она. – Поэтому и никак. Вот сидим и ждём своего часа.
Кто-то внизу всхлипнул. А потом дружно заревели всей компанией. Да так, что я чуть было дар речи не потеряла. Вот это да! Как-то до этого они при мне всё стеснялись говорить. А тут то ли не заметили, то ли так тоскуют по Лелю, что уже и позабыли про осторожность. Оно ведь как… Каждая вещица, сделанная человеческим руками, имеет свой голос и мысли. Ведь творец вкладывает частичку души в каждое изделие. Вот она потом и оживает, изменив внешний облик, но сохранив самое лучшее, чем наделили.
И «хозяйчик»… Леля так называют, что ли, проказницы?
– А если он не вернётся? – донесся тоненький голосок снизу, и я разглядела малюсенькую глиняную солонку. – А у меня нет пер… пер…
– Перечница твоя в печке стоит! – сварливо отрезала макитра. – Ничего ей не сделается, осталось всего нечего – запечь!
– Обжечь! – возмущённо донеслось из печи.
– Это одно и то же, – не смутилась макитра. – И вообще…
– Ах вы, бесстыдницы! – пробасил кто-то с моей стороны и похлопал по руке.
О, а вот и домовой! Важный такой, седобородый, в красном кафтане, тёмных штанах и лаптях. На поясе висит множество ключей, что при каждом шажочке ударяются друг о друга и издают мелодичный звон.
Я улыбнулась:
– Здравствуй-здравствуй, Емельяныч, ты как?
Горшки вмиг смолкли, только солонка жалостно охнула. Кажется, до всех только дошло, что в доме появился кто-то чужой. Емельяныч неодобрительно посмотрел на глиняных болтушек.
– Да вот, Калинушка, как видишь. Глаз да глаз нужен. Ибо говорят без умолку. Хоть бы раз посмотрели да оглянулись как следует. Так нет же!
Я положила руку на плечо домового, пытаясь успокоить. Хоть сама еле сдерживала улыбку.
– Ты не серчай на них, не со зла же. За хозяйчика переживают.
Домовой только покачал головой:
– Ох, хозяйчик. Задал нам задачку. Ты вот что, Калинушка, садись на лавку – нет в ногах правды.
Я не возражала и послушно устроилась на лавке. У Леля в доме чисто, только немножко одиноко. Всё же нужна ему хозяйка. Правда, не приведи боги такую, как Елька. Эта ещё неизвестно, как себя поведёт. Эх, чудесница, куда смотрела-то, что проглядела друга дорогого?
Впрочем, ответа нет, это я так. Одна надежда теперь на домового. Емельяныч, может, чего по делу подскажет. Он немного зануден, особенно после моих родненьких Тишки и Мишки, но это можно потерпеть. Очень уж грамотный мужичок.
– А вы что-то знаете? – осторожно спросила я.
Краем глаза заметила, что медовое сияние, окутывавшее глиняную посуду и утварь, хоть чуток и поблекло, но не исчезло. Чувствовалось, что все говорливые предметы навострили невидимые ушки и готовы внимать рассказу домового.
– Кое-что, вестимо, знаю, – степенно сказал Емельяныч и присел рядышком на лавку. – Да только разве ж он слушал? Вот говоришь ему, Лелюшка, нельзя так. Не ходи! Ага, только кивнет, покачает головой, сверкнет очами своими огромными и – фьють! – умчался, что и ветер не догонит. Сама же знаешь.
Я невольно хмыкнула. Да, он такой. Поэтому мы с ним неплохо друг друга дополняли. Успевала сдерживать его порывы, кхм, душевные. А тут… не уследила.
– И вот недавно, – начал домовой, – этак с пару недель назад, пришёл к нам человек, Калина. Незнакомый, тёмный, со взглядом голодным и пустым. А на поясе его была костяная дудочка.
Услышав последнее, я насторожилась. Дудочка? Очень интересно. Прямо тут тебе паломничество бродячих сказителей и музыкантов. Но вот по описанию немного странно. Вроде бы и похож на Дивислава и в то же время… не совсем он. Пусть тьмой и веет от него, только взгляд вовсе не голодный и не пустой.
А ещё внутри кольнуло, стало несколько неприятно. Наговаривают! И тут мысленно дала себе подзатыльник. Это ещё что за мысли? Не знаю его совсем, а уж защищаю его. Ну и ну, дожили.
– Представился Темнозаром, – тем временем продолжал Емельяныч, словно не видя моей задумчивости. – И вроде бы не со злом пришёл, только всё равно мы все переполошились. Не наш он, чужой.
Темнозар? Вот так имечко. Явно не из Полозовичей. Да и вряд ли в землях наших кому в голову придёт так ребёночка назвать. Издалека пришёл. Только вот откуда? Хороший вопрос.
– И чего же хотел? – осторожно уточнила я.
Емельяныч поковырял носком лаптя пол. Глубоко задумался, потом тяжко вздохнул.
– Вот, Калинушка, вовек бы не подумал, что такому могут понадобиться свадебные ковши-двоедушницы. Заказал Лелюшке, да сразу и заплатил, не стал ожидать выполнения работы.
Я ошарашено уставилась на домового. Ничего себе! Ковши-двоедушницы обычно делают в полторы мужских ладони. Одна ручка соединяет два глубоких черпачка. На свадьбе молодые одновременно пьют медовое вино. Обряд старый, объединяет двоих в одно целое, делая их семьёй. Две души сливались в одну и частично отдавали себя, превращаясь в милого духа-хранителя. Обычай мне нравился, как чудеснице. Не было в нём ничего такого, что бы отталкивало и наводило на нехорошие мысли. Мелочь… но суть в том, что обряд был исключительно нашим, полозовчанским. Поговаривали, что ранее молодожёнам подавали две чарки, обвитые тоненькой золотистой змейкой, которую им дарил сам Змеиный царь. Но давно это было и правда ли – не узнаем, не догадаемся уже. Поэтому ковшик-двоедушница люди воспринимали куда лучше. Но зачем он чужаку-то?
– И Лель всё сделал? – тихонько уточнила я.
Емельяныч покивал:
– А как же. Он же работает на совесть. Темнозар пришёл, осмотрел изделие и в котомку спрятал. Похвалил работу, руки золотые мастера и был таков.
– А что не так-то было? – нахмурилась я, не улавливая связи между произошедшим и пропажей Леля.
Домовой тоскливо посмотрел на угрюмо молчащую утварь.
– Да изначально, Калинушка, вроде и ничего. Только после ухода Темнозара Елька прибежала, защебетала всякое. И вот слушаю я, слушаю, а разобрать не могу ни слова. И голова идёт кругом, а вокруг стоит запах сырой земли, будто оказался не в хате родной, а в подземном царстве. Сразу не придал этому значения, а потом как спохватился – поздно было. Увела она куда-то Лелюшку. И вот после этого он стал сам не свой. В глаза это не кидалось, только в отношении к девицам. Ни на кого не смотрит – только на неё.
А как я вопрос задам: «Нравится ли тебе Елька, Лелюшка?», так пожмёт только плечами и уставится на свои руки, перемазанные глиной, и молчит. Понять я такого поведения никак не мог. Следил за ним, да только в дела сердечные лезть не рисковал. Молодые всё же люди. К тому же нечего было сказать прямо, поэтому…
Макитра тяжко вздохнула, горшки тоненько завсхлипывали. А потом дружно принялись реветь. Емельяныч схватился за голову. Я растеряно оглянулась. Да уж, так когда Лель вернется, то дом будет похож на хоромы кикиморы. Нельзя так.
– Так, ну-ка тихо! – строго сказала я и хлопнула в ладоши.
А потом медленно поднялась во весь рост.
Живая утварь в мгновение ока притихла. Показалось даже, что все изумлённо посмотрели на меня практически неразличимыми глазками цвета глины.
– Леля я найду, – сказала я уверенно и спокойно. – Оберег его молчит, значит, беды большой не случилось. Поэтому нечего плакать и страдать. Отыщется ваш хозяйчик, обещаю.
Больше никто не проронил ни звука. Я быстро глянула на домового. Емельяныч сполз с лавки и взял меня за руку. Молча повёл к выходу. Только на пороге поманил к себе так, что пришлось склониться.
– Коль Леля приведёшь целым и невредимым, благословение от всего домовятства Полозовичей получишь, – тихо и серьёзно сказал он.
О как. Такими обещаниями не разбрасываются. Поэтому прониклась я по полной. Только крепко сжала руку домового и сказала:
– Спасибо за оказанное доверие. Не подведу.
Емельяныч тоже кивнул и вслед потом смотрел очень внимательно.
Я же покинула дом Леля в смутном беспокойстве. Зачем к нему приходил человек, похожий по описанию на Дивислава? Откуда такие вообще берутся-то?
Проходя мимо дома Ельки, чистого и небедного, на мгновение замешкалась. Может, зайти? Поговорить ещё разок? Ведь ясно же, что девица наврала мне с три короба. Вон и домовой подтвердил, что неладно всё было. А с другой стороны, если она не дура, то будет осторожной. Беда-беда, да уж. Можно, конечно, пойти по не слишком праведному пути и применить чудесницкие силы. По идее, ничего плохого не сделаю, это ведь не заклятье, а так… только подтолкнуть её сказать правду.
Не успела я дальше ступить и шагу, как меня ухватили за руку, рот зажали ладонью и утянули за угол.
Внутри всё похолодело, крик так и не сорвался с губ. Паника захлестнула с ног до головы, но я тут же поборола её. Возле сердца уже зажёгся огонёк, как вдруг на ухо шепнул знакомый голос:
– Не шуми, а то всё веселье пропустишь. Слушай.
Меня резко развернули и прижали к стене. Я попыталась было взбрыкнуть, однако тут же сообразила, что сделано всё не с целью потискать меня, а дать нужное направление. Правда, способы Дивислава общаться девушками всё равно оставляют желать лучшего. Зачем так хватать прямо посреди улицы? Поманить, что ли, нельзя было? Хотя… в таком случае я бы тоже не подошла. Замкнутый круг, в общем, какой-то получается.
– А я ей и говорю, – тут же донёсся звонкий голос Ельки. – Ты меня вообще слушаешь?
Прямо через стену. Ай да молодец. Чудны твои умения. Надо бы побольше узнать, что можешь, кроме как к девицам в дома проникать и мысли блудливые навевать. Ой, немного не то, кажется, саму не туда понесло.
Ельке что-то ответили, однако говорившего признать не удалось.
– Может, и догадается, – пробубнила Елька. – Только ворожка говорила, что её дело верное. Никто не догадается. А Калина ещё молодая больно, дура-девка.
«Это я-то дура?» – искренне возмутилась я про себя.
Правда, скорее уж возмущение шло наполовину с удивлением. Ибо в своих умственных способностях я временами сомневалась, но на фоне Ельки уж точно дурочкой не была. А девчонка что-то и впрямь много о себе понимает.
– К тому же заплатила я сполна, – тем временем стрекотала Елька, – продала ожерелье то, что из жемчугов и серебра отец матери привез. Она всё равно не носит, а мне в пользу.
Кто-то расхохотался. Противненько так, хрипло. Хм, перед кем эта пустоголовая так заливается-то?
– А ты вся и поверила?
– Поверила! – упрямо сказала Елька. – Ворожка Ириане помогла, Олесе помогла, Таисе помогла. А я чем хуже?
– Что… всех к Лелю твоему приворожила?
На мгновение повисла тишина. То ли Елька такого вопроса не ожидала, то ли не могла ответить.
– А не так глупа, как кажется, – шепнул на ухо Дивислав. – Давно тут уже соловьём заливается, что скоро у неё всё будет, и сам староста Полозовичей в ножки поклонится.
Я чуть нахмурилась, вслушиваясь в беседу Ельки и неведомого мне человека. Даже не разобрать, кто там: мужчина или женщина! И это раздражало неимоверно. Хм, а может не это, а близость Дивислава, который как ни в чём не бывало стоял позади, почти касаясь моей спины, чуть шевелил дыханием волосы и не собирался отходить?
– Дура-девка не Калина, а ты! – прогремел незнакомец.
Кажется, всё же мужчина. Только вот по голосу – явно немолодой. Да и говорит как-то странно, с придыханием и присвистыванием, словно тяжко ему даётся человеческая речь.
– Ты хоть понимаешь, что сотворила?! Он же теперь тебе покою не даст, со свету сживёт, горсткой пепла сделает да по ветру развеет! Ты же для него так, комашка! Переступит и не заметит!
Хм, кто у нас там такой умный выискался? Елька, конечно, дурында, только обижать моих полозовчан не дам. Ишь смелый какой.
– Так я же по совету ворожкиному… – пролепетала она.
– Вот теперь и сиди в хате. Ибо скоро и за тобой прилетят, – прошипел незнакомец. Да так, что по спине от ужаса мурашки пробежали.
Я невольно отшатнулась назад, но Дивислав тут же подхватил меня под руки.
– Тш-ш-ш, Калинка-малинка, куда собралась? – обжёг он дыханием мою шею, и щеки запылали незваным румянцем. – Мы ещё не поговорили с тобой.
Собралась было грубость сказать, но дверь Елькиного дома резко распахнулась.
– Забираю тебя, глупая девка! – громогласно прозвучал приговор. – Не ходить тебе по земле, пока не исправишь содеянного!
На пороге на мгновение показался смутный силуэт, растворился сизым дымом с чёрными прожилками и взмыл в небо. Позабыв, как дышать, я проводила его взглядом.
Это ещё что за чудо-юдо такое? Меня окатило жаром, словно чьим злым взглядом, а потом всё вмиг исчезло.
Дивислав положил руку мне на плечо, однако я рванула вперёд. Только быстро, алой искрой пустила вокруг себя обережную силу, чтобы защитила, если что.
– Куда ты?! – крикнул Дивислав.
Я отмахнулась, осмотрелась и влетела в дом.
– Елька, Елька! – позвала охрипшим голосом.
Но ни в просторных сенях, ни в добротно обставленной светелке девушки не было. Только брошена на столе вышивка да корзинка с нитками.
Алая искра вдруг потухла и осыпалась на пол блеклым пеплом.
– Совсем с головою не дружишь, чудесница, али про осторожность всякую позабыла? – неожиданно леденящим кровь голосом спросил Дивислав.
Я быстро обернулась, собираясь высказать всё, что думаю. Однако, только глянув в жуткие светло-серые, почти мёртвые, но полные неистового гнева глаза, прикусила язык. Тут перечить не стоит, а то придётся убегать через окно с криком: «Васенька, спаси меня!».
– Сила моя меня хранит, – ровно сказала я, сама удивляясь тому, как спокойно это получилось. – А коль защитить хотел, то мог и первый пойти.
Воздух вокруг словно стал тяжёлым и вязким, а глаза Дивислава страшно потемнели. Он медленно склонился ко мне, и показалось, что прошла вечность. Бледные губы дрогнули:
– Значит, первым?
Глава 4. Ворожка
– Конечно! – не смутилась я, хоть сама знатно струхнула.
Правда, задуматься об этом так и не удалось, потому что со двора вдруг донёсся женский вскрик. Не успели мы с Дивиславом и переглянуться, как в светелку вбежала пожилая светловолосая женщина в льняном платье с ухватом наперевес.
Хотела было кинуться на нас, но, увидев меня, замерла у входа.
– Калина… как же? Что тут происходит?
Матушка Ельки, Алексина Волелюбовна, в отличие от дочки, женщина рассудительная и неглупая, но… немного порывистая. Это ж надо было за ухват сразу взяться. Впрочем, если она воров тут ожидала увидеть, то вполне логично, что она собиралась устроить им страшное.
– Где Елька?
Алексина Волелюбовна уже начала было сердиться. Всё же женщина, больше живущая сердцем, а не разумом, когда дело касается дочери… и хозяйства. Кстати, надо бы выведать, где она была, когда Елька рыдала у меня под дверью.
– Это мне хочется спросить, где вы ходите! – холодно сказала я, заставляя её опешить. – Хорошо, что я с товарищем шла мимо, заметили, что у вас дверь распахнута. А Ельки и близко нет! Зовём – никак не дозовёмся!
Дивислав кивнул с самым серьёзным видом. Молодец, поддерживает моё представление. Главное, чтобы Алексина Волелюбовна не заинтересовалась, что это у меня за товарищ такой. А то не меньше Ельки поговорить любит. А я тут одна-одинёшенька, многим жития это спокойного не даёт. Всё замуж пытаются пристроить. И как ни поясняешь, что спешка тут ни к чему, от судьбы всё равно не уйду, – до дуба-дерева просто. Поэтому поздно сообразила, что сказала лишнего.
Впрочем, слава богам, Алексина Волелюбовна думала о дочери:
– Как нет? – искренне изумилась она. – Дома же оставалась. Я нарочно наказала ей нас с отцом дождаться. В лавке помощь нужна, новый товар понавезли. Вдвоём не управимся.
Я несколько секунд поколебалась, говорить ли правду. По идее, надо бы. Да только ведь потом не успокоятся. Народ переполошится, паниковать вздумает. А не сказать, так всё равно плохо будет.
– Я шел немного впереди, – неожиданно подал голос Дивислав. – И видел, как из вашего дома вылетело нечто странное, похоже на густой чёрный дым. Калина подоспела попозже.
И тоном-то каким сказал! Аж нехорошо сделалось. Судя по всему, у Алексины Волелюбовны реакция была аналогичная, потому что она только охнула, а в глазах промелькнул страх.
Дальнейший разговор много времени не занял. По сути, наказав ей выпить успокаивающего отвара и наложив заклятие спокойствия, сообщила, что поеду в город, искать ворожку, к которой намедни ходила Елька. Дивислав попытался было аккуратно выведать, не известно ли Волелюбовне ещё что-то о дочкиных походах, но та лишь покачала головой. Ай да Елька! Значит, проворачивала всё действо тайно от матушки! Точно дурёха.
Под конец беседы Дивислав осторожно взял меня под локоток и вывел из дому. Задумавшись, я даже не сразу сообразила, что мы идём практически под руку. Но когда попыталась высвободиться, то ничего не получилось – держал он на удивление крепко.
– Не сейчас, Калинушка, – прошептал, считай, одними губами. – Люди смотрят.
Допустим, про «люди» – это он, конечно, хватил, но вот Алексина Волелюбовна и впрямь смотрела нам вслед. И по-доброму или не очень, сказать я не могла.
– Улыбайся, – шепнул он. – Сделай хотя бы вид, что говоришь со мной о чём-то приятном.
– А не много ли ты себе позволяешь? – стараясь сохранять дружелюбие, прошипела я.
– Хотелось бы больше, – признался Дивислав.
При этом в интонации не было ни ожидаемой насмешки, ни ехидства. Он был искренен. И что самое интересное, даже немного смутился. Не то чтобы там покраснел или опустил взгляд, но посмотрел с таким непроницаемым лицом, что и впрямь стало ясно – ему немного не по себе.
Хм, вот уж чудно так чудно.
– И куда же мы идём? – спросила я, когда мы свернули с главной дорожки.
– Домой, – усмехнулся он. И, увидев моё немое возмущение, добавил: – К тебе.
– А я тебя разве приглашала? – почти ласково уточнила, невольно отметив, что путь он знает прекрасно.
Дивислав только притворно вздохнул:
– Нет, конечно. Всё самому приходится. Не напросишься – не погостишь. Но вот поговорить о наших делах и впрямь стоит без лишних ушей.
Про уши он всё-таки загнул. Тишка, Мишка, Васенька… Народу полный дом. Правда, при надобности могут прикинуться ветошью и по возможности не издавать лишних звуков.
– О наших – это о каких? – тут же поинтересовалась я.
Ибо колкости колкостями, а забывать о работе не стоит. Главное, чтобы опять не начал сказки рассказывать, про замужество и прочую чушь.
– О Горыныче, – внезапно спокойно сказал Дивислав, и я позабыла как дышать.
Ничего себе… Неужто его появление тут как-то связано с похищением Леля? Боги, если и впрямь поможет, то… Что? А, ладно, потом разберусь.
– А Горыныч что? – невинно уточнила я.
Дивислав только загадочно посмотрел на меня. Дальнейший путь до дома прошёл в молчании, как я ни пыталась его разговорить. И только возле калитки он вдруг остановился, шумно выдохнул и сказал:
– Не мог он этого сделать. Не крал он твоего друга.
Я аж остановилась и недоумённо посмотрела на Дивислава. Правду говорит али шутить изволит? Хм, вроде бы и впрямь серьёзен. Странно, очень странно. Змей Горыныч – вполне себе родственник Змеиного царя. Не то чтобы враг полозовчанам, да только в друзьях особо никогда не был. Возможно, Елька и вовсе неправду сказала? Не было никакого змея.
От таких мыслей и вовсе стало не по себе. Что ж это за такая жизнь пошла, что каждое слово под сомненье надо ставить?
– Откуда знаешь? – строго спросила я Дивислава.
Тот же задумчиво смотрел на крышу моего дома, чуть прищурившись, будто пытался оглядеть защитный контур. Неужто видит? Вряд ли, его моя матушка творила, а она была чудесницей далеко не из последних. Правда, Дивислав полон тайн и загадок. Может, умеет что такое, о чём и я не подозреваю.
– В доме расскажу, – спокойно повторил он. – Не стоит чужим слышать то, что для их ушей не предназначено.
Интересно, зачем ему так необходимо попасть в моё жилище? Ладно, пусть будет по-твоему, месяц ясный. Посмотрим, чего удумал.
– Идём тогда, – улыбнулась я и поманила за собой.
Дверь передо мной распахнулась сама. Юркнуть внутрь – дело секунды. Дивислав, кажется, что-то хотел сказать, но тут же раздался его удивлённый возглас. Но я не обернулась, только прищурилась, глядя на нахально рассевшегося прямо на любимой дорожечке Ваську. Васька лопал ложкой мёд прямо из горшка и вид имел неприлично счастливый. Кто не ест мёд? Филин не ест мёд? Ха! Это если нормальный филин! А если хранитель, которого в птичьем теле сотворили, то он может и всё съесть! Вас в том числе. Правда, потом сильно раскается. Но не факт, что вам станет легче.
Заметив меня, Василий спешно спрятал горшок за спину и попытался принять вид как можно более невинный. Дважды моргнул желтыми глазищами и щёлкнул клювом.
– Что, Калинушка, пришла уже? – разве что соловьиной трелью не запел, хотя трель вышла так себе. – А я вот решил подождать тебя тут. Сама понимаешь, дождик вот-вот закапает, так я лучше тут. А то потом залечу мокрый, следов наделаю.
– Ты их и так уже наделал, – проворчала я.
– Хозяюшка, что с этим-то? – подал голос Тишка.
Я повернулась и хмыкнула. Двое дюжих молодцев преградили дорогу Дивиславу. Он только вопросительно приподнял бровь и посмотрел на меня. При этом по выражению лица было понятно, что оценил такую встречу. Ну, так… что ж ты думал, голубь сизый, незнакомого мужчину и так просто одинокая дева домой поведёт?
Мишка посмотрел на меня, сдул непокорный каштановый локон, серые глаза озорно блеснули.
– Так чего велишь, Калинушка?
– Не нравится он мне, – категорично заявил его близнец Тишка. – Я бы не пущал. Тьмой и холодом от него веет, а ещё сыростью земли, будто провёл там не один год. Хозяюшка, ты где такого отыскала?
Я сложила руки на груди, неотрывно глядя прямо в глаза Дивислава.
– Ну, отвечай, гость дорогой, – произнесла ровно и спокойно. – Рассказывай, с какими намерениями в дом к девице-чудеснице одинокой пожаловал, добрыми али злыми? Или, может, затеял чего, раз мои домовые тебя на пороге прямо остановили?
Дивислав осмотрел обоих молодцев, плечистых и ладных, на лицо приятных, с улыбками, как у самого Богатыря-Солнце. Вздумай Тишка с Мишкой по улице в человеческом обличье разгуливать, так все полозовчанки были бы их.
Поэтому Кощеев сын присвистнул и тихо спросил:
– Одинокой? С такими-то домовыми?
Васька за моей спиной издал непередаваемый звук, однако я тут же завела за спину одну руку и погрозила нахалу кулаком. Мало того, что продукт переводит, так ещё и хихикает. Мужская солидарность у него, понимаешь, проснулась. Ничего-ничего, так же быстро и уснёт, когда без ужина останется.
– Язык у тебя ядовитый, наверно, от ума невеликого, – заметил Мишка. – Калинушка, можно его стукнуть?
– И мне? – тут же оживился Тишка.
Дивислав откровенно забавлялся, но соревноваться в острословии с близнецами не спешил. Только смотрел на меня с чуточку кривой улыбкой. Мол, а ты, душа-красавица, чего хочешь? Выпроводишь или выслушаешь?
– Клятву дай, что не причинишь мне вреда, Дивислав, – сказала я, не замечая его улыбки (а хороша, ох, как хороша ж!). – И всем, кто здесь живёт, тоже.
– Вот это я одобряю, – важно сообщил за спиной Василий, подозрительно чем-то чавкая. – Вот очень пра… пра… ням-ням-ням… о чём это я?
«Убью», – решила я.
Дивислав только грациозно пожал плечами. Мол, ты бы ещё сплясать танец заставила.
– Хорошо, как хочешь, Калина-чудесница. Клянусь добрым намерением своим, что ни в мыслях, ни в делах не причиню зла ни тебе, ни домочадцам твоим.
– Родом клянись, – строго вдруг сказал Вася.
И ни намека на былую шутливость и несерьёзность в его тоне не было. Только приказ, которого никто не может ослушаться.
Тишка и Мишка кивнули.
– Родом, – сказал один.
– Да, родом, – подтвердил второй.
В глазах Дивислава словно сверкнула молния, в хате вдруг стало невероятно холодно. Я поняла, что не могу отвести взора, а сердце пропустило удар.
– Клянусь, – хрипло сказал он, – родом своим Ко…
На улице грянул гром, последнее слово утонуло в грохоте. За окном хлынул страшный ливень, а в распахнутое окно ворвался леденящий ветер.
* * *Дождь зарядил неслабый. Словно небо рыдало от горькой обиды. Гром грохотал вовсю, а ослепительные молнии сверкали так, что недолго и ослепнуть. Васька насторожено сидел у окна и поглядывал на расположившегося напротив меня гостя.
Клятву Дивислава домовые приняли, да и Васька подвоха не учуял. Поэтому я, положившись на своих домочадцев, не стала больше чинить преград и пустила гостя со спокойной душой.