- -
- 100%
- +
Второй главный фактор, это конечно личная гигиена. Как то не мог я быть грязным и есть что попало. Обязательно мыл руки, воду кипятил или ходил за кипятком в кочегарки, вокзалы и депо, где её раздавали всем желающим, таким вот способом власть способствовала и обогреву масс и заодно боролась с грязной водой и инфекциями. В Питере это была холера, – главный бич скученности и слива нечистот в водоёмы города, откуда и происходил водозабор. В Москве, благодаря акведуку, вода поступала более чистая, но вот потом… Поэтому лучше было пить кипячёную.
Третий фактор, это питание. Ему я уделял тоже большое значение. Ха-ха-ха… Каждый бродяга питанию уделял внимание! Но в отличие от большинства, мне не достаточно было одного хлеба. Я инстинктивно понял, что нужно разностороннее питание. И вообще, мне несказанно повезло, я умел читать…и в этом испытывал потребность. А так как в заброшенных хоромах различных бежавших буржуев были целые залежи книг, то я просто глотал их…читая всё своё свободное время. Всё подряд…и на всех известных мне четырёх языках. И вот попадались мне там книги и о питании. Особенно понравилась мне книжонка об мореплавателях. Их косила цинга. И спасались они от неё по- разному. Но вот лучше всего помогал лайм или по-нашему лимон. – Так вот почему англичан ещё кличут «лаймис» или «лимонники», – догадался я тогда.
Но вот незадача… Лимонов у нас не было… Но читая другие книги, я выяснил, что схожий…если не лучший эффект даёт наша русская квашенная капуста. А уж совсем «на безрыбье», сибирским охотникам помогал отвар из хвои. Им можно было и зубы полоскать, чтобы те не болели и не выпадали, но и пить его тоже было полезно.
А книга о правильном питании вообще говорила, что питание должно быть сбалансировано. И там должно быть всё! И любой перекос тут же сказывался очень плохо. Много споров в книгах было о полезности горячей пищи и супов в частности.
Апологеты сыроедения приводили в пример народы Севера. Сторонники растительной пищи указывали на народы Юго-Востока и Индии в особенности.
Любители специй и острых приправ кивали на долгожителей Кавказа и той же Индии с Китаем, в которых вообще полная антисанитария с точки зрения европейца, а никто почти не болеет.
Особняком стояли радетели морепродуктов и так называемой Средиземноморской диеты. Те указывали также и на долгожителей страны Восходящего Солнца.
В общем, я понял, что есть можно всё…но умеренно. Так и старался не только хлебом с водой питаться.
Ну и конечно я держался подальше от всех, у кого проявлялись признаки болезни. Без всяких колебаний покидал ночлежки, где замечал такого человека. Даже среди ночи в дождь и стужу… Справедливо полагая, что находясь там до утра сто процентов можно заразится, так уже был в курсе, как распространяются заразные хвори.
Поэтому доктор признал меня абсолютно здоровым и согласился с моими словами насчёт моего возраста. Для анкеты я даже дату дня рождения себе выбрал – 1 мая. Полагая, что например 7 ноября это уже слишком. И в этот день наверняка в будущем мой день рождения будет забываться. А День солидарности пролетариев всех стран самое то! Всегда будет «красным днём», то есть – выходным. Так ещё от «царя» повелось. Неужель рабочая власть это отменит?
Затем меня познакомили с моим воспитателем, вернее нашего пятого отряда.
Это был «рубаха парень». Таких позже называли «комсомольскими вожаками». Звали его Сева, как он сам мне представился. Лет ему было на вид около 17. На груди у него был интересный значок в виде красного знамени и буквами РКСМ.
Он повёл меня в расположение нашего отряда. Там никого не было. Как оказалось летом всех вывозили в летний лагерь и вернутся мои однокашники только через день. Поэтому мне выпала честь выбрать себе койку. Я в этом деле был уже опытным товарищем, но наглеть сильно не стал. Известно, что лучшие места это у печки или у глухой стены. Хуже на проходе, а ещё хуже у окна. Поэтому я занял койку у стены и недалеко от печки, которая ввиду жаркого августа ещё не топилась. Закинул в тумбочку мыло, зубную щётку и зубной порошок с парой книг и тетрадью с моими записками, я остановился в нерешительности, по поводу своего баула с остальными пожитками.
– Кинь тут…потом снесём в каптёрку, – махнул Сева рукой.
Я так и сделал… и мы пошли с ним в баню.
По дороге Сева мне поведал, что вообще всеобщая помывка будет послезавтра, после приезда всех, но раз положено при зачислении в интернат мыться, то вот он меня и сведёт туда сегодня. А потом…это уже как я захочу. – Есть тут у нас любители пара, – добавил он с незлой ехидцей, – не упускают возможности…а я люблю холодной водой раз в день в умывальнике ополоснутся и с меня довольно…
Я не стал с ним ни соглашаться, ни спорить, а перевёл разговор на другую тему, зная, что именно сейчас и сегодня насчёт гигиены идут жаркие споры. Одни называют это «буржуйским пережитком», «мещанством», а другие наоборот: «частью революционной культуры» и даже лозунги выдвинули: «в здоров теле – здоровый дух» и «чистота – залог здоровья».
Я задал ему вопрос о «текущем моменте в образовании».
Это его отвлекло от «скользкой» темы гигиены, и он с увлечением начал вводить меня в курс дела.
Выходило так, что вся власть в их школе принадлежала Советам школы и интерната. Советы, по мнению Севы, стали мощным инструментом в отстаивании учениками своих прав. Так например, наказать ребенка у них школе и в интернате можно было только с разрешения совета. А тот, естественно, имел тенденцию покрывать провинившегося. В глазах учителей дореволюционной закалки подобное нововведение ставило под удар вообще всю логику школьного образования.
– ШКРАБы ходят злые, как сычи, – весело он констатировал положение дел.
– А, что это за «крабы» такие?, – спросил я с недоумением.
– Да известно кто… Учителя…их теперь переименовали в школьных работников, сокращённо ШаКээР, а мы их ШКРАБАМи обозвали, – рассмеялся Сева и добавил:
– Советским учителем я буду… когда закончу своё Педучилище, – важно произнёс он последнее уточнение.
Под неспешный разговор мы добрались до проходной завода «Бромлей», как его звали в просторечье, а надписей было аж две. Одна солидная, старорежимная, с ятями «Общество механических заводов братьев Бромлей», а другая довольно неказистая и хлипкая, и к тому же с ошибками гласила «Государственый машиностроитильный завод № 2».
То ли Севу там знали, то ли тут был «проходной двор», а не фабричная пропускная, но у нас никто не спросил «за каким мы тут?» и мы спокойно проследовали в широко распахнутые ворота обобществлённого предприятия.
Ясное дело, что завод у братьев большевики отжали.
Сева знал куда тут топать и поплутав немного среди корпусов и строений мы уверенно вошли в приземистое здание с нехитрой надписью «Баня».
Тут уже точно Севу знали и нас пустили дальше в помывочную.
Сева, как и говорил ранее, от халявы помыться отказался и принялся трещать с банщиком, а я с удовольствием воспользовался возможностью помыться по-человечески, а не холодной водой, неизвестно где и второпях.
А тут ещё мне в интернате завхоз выдал нормальный кусочек мыла, невзрачного на вид и такого же запаха…но МЫЛА! Вот так! Большими буквами.
Между прочим, его можно было сменять на полфунта хлеба. На что Сева мне по дороге намекал. Однако я к гигиене относился совсем по иному и максимум, что ему пообещал – это обмылок. Тем более, что это как бы его доля…раз он не мылся.
Никого в бане, кроме нас и тамошней обслуги, не было. – Смена ещё не закончилась, – пояснил банщик. Так что баня была в моём полном распоряжении. В предбаннике лежали горы шаек, на гвоздиках висели мочалки разного рода изношенности, а в большой бадье отмокало даже с десяток берёзовых веников.
Я прихватил всего в одном количестве и зашёл в следующее помещение – раздевалку. Тут тоже всё было ясно. Были длинные скамьи, несколько столов, вдоль стен такие же незамысловатые вешалки в виде длинных досок с вбитыми в них гвоздями. Видимо это для верхней одежды в холодное время года.
Быстро раздевшись до гола и сложив вещи аккуратно на скамью, я поторопился в помывочную.
Насчёт воды ничего банщик не сказал, но я не стал наглеть и решил ограничится одной горячей шайкой. Такая в то время было норма. Холодной можешь хоть утопится…но это на любителя и то после парной. Я, честно говоря, любил.
Быстро ополоснувшись слегка тёплой водой, что бежала из крана холодной воды, я вбежал в парилку.
От температуры там… у меня аж спёрло дыхание. Я, будучи бездомным, регулярно посещал бани. Власти в Москве, несмотря ни на что, поддерживали их работоспособность и даже открывали постоянно новые при различных заводах и просто котельных. Где был технический пар и вода. В некоторые вход был бесплатный, в некоторые за чисто символическую плату, но были и дорогие бани. Те же Сандуны или Воронцовские тут неподалёку. Там тебе за 10 тысяч царских или за 10 рублей советскими даже простынь выдавали и будёновку для парной. Можно было купить и мыло пахучее и пиво с воблой. Но это меня тогда не интересовало. Я мылся обычным, а спиртное не употреблял, как и не курил. Раз, конечно, попробовал когда то…но и всё…как отрезало. Тем более, что грустных примеров курящих и пьющих моих «товарищей по несчастью» было вокруг полно. Практически все… и пили и курили при первой же возможности. Были и «марафетчики». Эти нюхали морфий и кокаин. Они свободно продавались в аптеках. Но дорого. 25 новых рублей упаковочка порошка в один грамм. Ещё были в ампулах для уколов. Но то уже совсем пропащие.
Парная была так себе… на троечку. Почерневшие непонятно от чего деревянные настилы на сходах, которые анфиладой окружали источник жара, разогретые камни и высокими ступенями поднимались под самый потолок.
Я не решился взбираться и решил потеть внизу.
Первый раз без веника и пара.
Выскочив через десять минут изрядно пропотевшим я окатил себя холодной водой, набранной мною предварительно. Но особого удовольствия не получил, так вода из холодного крана тут лилась тёплая. – Наверное устоялась и нагрелась в трубах, – я решил.
Но делать было нечего, и я приступил к помывке.
Затем я ещё несколько раз ходил в парную, уже плескал воду на камни и разгонял на теле пар, безжалостно хлестая себя веником.
Потом окончательно ополоснувшись, собрав банный инвентарь я вышел в раздевалку. Там по прежнему было пусто.
Растеревшись вафельным полотенцем, которое мне выдал завхоз интерната вместе с мылом и чистым исподнем, я на нём же и растянулся на лавке. Ощущая во всём теле неимоверную благость.
Если бы ни звуки завода, что иногда пугающе резко врывались и в баню, я наверное там мог бы и уснуть.
Но отдохнув от мытья, я быстро оделся и прихватив свои вещи и местные, что должен был отдать банщику, выскочил в предбанник.
Там ничего не поменялось. Банщики воспользовались «свежим человеком» в лице Севы, и рассказывали ему что-то «жизненное».
И моё появление вызвало у них разную реакцию. Сева неподдельно обрадовался, а служители «гигиены» так же искренне… огорчились.
Отчитавшись о помывке мы с Севой поспешили назад, в расчёте успеть к обеду.
Надо сказать, что 1-й коммунистический интернат Замоскворечья располагался не абы где, а в каких то бывших царских хоромах. Которые вначале…как водится… изрядно ограбили…хорошо не спалили, как это делали крестьяне по всей России, а уже потом отремонтировали под нужды сирот и просто детей рабочих и не только… как потом выяснилось.
Вокруг помпезного здания интерната раскинулся так называемы «Нескучный Сад». Любимое место отдыха москвичей. Правда за годы войн и революций он изрядно потускнел, как мне вещал со знанием дела москвич Сева, но вот НЭП повлиял на него положительно. Как ни странно… С сомнением в голосе сказал мой воспитатель.
Я газеты читал и знал, что такое, этот НЭП – новая экономическая политика большевиков.
Не от жизни хорошей они пошли на фактический возврат к «старому миру»…
Голод и разруха были причинами объективными. А «военный коммунизм» был причиной субъективной. То есть эксперимент по ускоренному насильному построению «самого справедливого общества», как ещё писали некоторые газеты, попросту с треском провалился.
Но большевики это назвали «два шага вперёд и шаг назад».
Основные этапы введения НЭПа в СССР:
Замена продразверстки налогом с уменьшением в два раза, с переходом к денежному эквиваленту. Декрет от 21 марта 1921.
Разрешение свободного товарообмена сельхозпродукцией. Декрет 28 марта 1921.
Создание кооперативов, которые были уничтожены в 1917. Декрет 7 апреля 1921.
Перевод некоторой промышленности из рук государства в частные руки. Декрет 17 мая 1921.
Создание условий для развития частной торговли. Декрет 24 мая 1921.
Разрешение ВРЕМЕННО предоставлять возможность частникам брать в аренду государственные предприятия. Декрет 5 июля 1921.
Разрешение частному капиталу создавать любые предприятия (в том числе и промышленные) со штатом до 20 человек. Если предприятие механизировано – не более 10. Декрет 7 июля 1921.
И сразу это дало свои плоды.
Как по мановению волшебной палочки пустые полки магазинов заполнились товарами. Но пока сказывался неурожай. И зима обещала быть голодной, но уже не такой как до этого.
Забегая наперед, скажу, что НЭП привел к тому, что очень многие идеалистически настроенные большевики пускали себе пулю в лоб. Они считали, что восстанавливается капитализм, и они зря проливали кровь на фронтах Гражданской. А вот не идеалистически настроенные большевики очень здорово использовали НЭП, потому что во время НЭПа было легко «отмыть» то, что было награбленного время «эксов.»
НЭП, – это треугольник: руководитель отдельного звена ЦК партии, руководитель синдиката или треста, а также НЭПман, как «барыга», через которого идет весь этот процесс. Это вообще было коррупционной схемой с самого начала, но НЭП был мерой вынужденной – большевики без него не удержали бы власть.
Но к этому я пришёл позже. А пока я понятия не имел, что хорошо, а что плохо. Поэтому перед Севой стал разыгрывать «идейного». Выдав расхожую тогда сентенцию: «НЭП по Ленину, – это смычка крестьянства и пролетариата. Если ты против смычки крестьянства и пролетариата, значит ты противник рабочей власти Советов!».
Услышав такое от беспризорника, Сева аж крякнул от удивления, но похвалил и как мне показалось, с этого момента зауважал.
Глава 4.
Вливание в коллектив прошло буднично. Для меня…
Сколько вот таких «вливаний» было за мою кочевую жизнь? Не счесть…
Главный принцип, – это хороший «подгон» коллективу.
А какой «подгон» хорош для ребят интернатовцев в возрасте 10-13 лет?
Конечно же что-то съестное, а лучше всего сладкое.
Перед самым приездом детей из летних лагерей, я отпросился и сбегал в ближайшую непмановскую кондитерскую и купил там кило тянучек и кило карамели. Сторговался по сходной цене, так как они явно у них уже слежались. Народ в Москве разбогател буквально на глазах и такого сорта сахар под видом конфет уже за лакомство не воспринимал. О чём говорил и сам ассортимент лавки, с громким названием «Кондитерская Марцыпанова». Там были разного рода пирожные и шоколадные изделия. Моими самыми любимыми были конфеты «Птичье молоко». А из других лакомств: зефир и мармелад. Но что-то мне подсказывало, что нужно быть проще и никому об этом не следует знать. А лакомится ими так, чтобы об этом никто не знал и не догадывался. А «ириски-карамельки» долгое время будут самыми пролетарскими сладостями. Но нужно быть с ними осторожным, чтобы не испортить зубы.
Знакомство с моими будущими однокашниками прошло «на ура». Хотя один хлыщ и такая же девица отказались от угощения. Буркнув, что не любят сладкого.
А услышавший это «колобок», тут же подскочил и попросил их долю себе. Сказав при этом:
– Серый, ну их…непманов.
Хотя я всем представился как Сергей, этот пухлый весельчак уже переиначил моё имя на свой лад. И снова мне что-то подсказало, что время Сержа уже безвозвратно ушло, а Серый это лучше, чем Серёжа…
«Колобок» оказался Костей, но отзывался без обиды на кликуху «колобок», ха-ха.
Фактически это был мой первый тут знакомый ровесник. Сева всё же был нашим воспитателем и учителем…преподавал в школе труд.
Вот такое появилось новое направление обучения. Работать детям нельзя, а к труду приучаться надо! Трудовое воспитание называется!
Были небольшие тёрки с парнем, который якобы занимал мою койку раньше. Но так как он был явно хлипче меня, то дальше словесного недовольства не пошло.
Конечно, если бы это был какой то местный вожак или авторитет, то тогда да… я сам бы уступил. А так нельзя было «терять лицо» и поэтому я просто сказал: «кто первый встал…того и тапки», чем вызвал всеобщий хохот.
Затем был небольшой доклад «кто я и от куда».
«Анкета сына пролетариев из Питера» прокатила и среди сверстников. Хотя большинство из них имели как раз вот такую свою настоящую биографию. Только москвичей.
Но ответив на несколько уточняющих вопросов о Питере, и сославшись на плохую память, ввиду моего малолетства в то время, ребята от меня с расспросами на время отстали.
Тем более, что нас позвали на обед, а после обеда мы все дружно пошли смотреть урожай. Как оказалось тут были распаханы целые большие куски земли под огороды, которые ребята называли делянками.
Мне всё это было до жути… не интересно и даже в некоторой степени стрёмно. Ну не лежала у меня душа к земле и огородничеству.
Хотя у нас на даче и были какие то грядки и Глаша с другими своими товарками там возилась.
Традиционно там всё лето варилось варенье. Начиналось всё с клубники и так вот до самой осени…что там булькало в огромных, как мне тогда казалось, медных тазах, распространяя по всей округе сладкий дурман. Мне давали полакомится пенкой. Хорошие у меня остались о том времени воспоминания. Слава Богу, что больше слёзы на глаза от них не накатывались.
Тут я оценил состав и количество нашего интерната или как ребята сами себя называли – коммуны.
Как я и решил с самого начала, увидев количество комнат и коек, и столов в столовой, нас было около 50 человек воспитанников при пяти воспитателях. Причём сюда входили и директор и два его зама. Отдельно шли завхоз, повар, и сторож. Воспитанники интерната были разбиты условно на семь отрядов. Самый многочисленный был мой. Двенадцать парней и десять девушек. В четвёртом отряде, в шестом и седьмом было где то по семь – пять человек. И десять ребят в образном тринадцатом отряде как его тут в шутку называли, имея ввиду 1-3. Да, в этом была вся картина российского сиротства. Самый массовый возраст был мой, от 10 до 13 лет. Младшие просто не выживали, а старше … тоже…но уже по иной…криминальной причине.
С удивлением узнал, что всю работу ребята делали тут сами. Назначались как дежурные на время, так и выбирались на постоянно-временной основе: старосты отрядов, заведующие складом, кладовой, столовой и так далее.
Даже здесь были ответственные за ту или иную пашню или участок огорода.
Так вот, земля была ещё одним фактором, заставившим меня срочно покинуть улицу и влиться в ряды детдомовцев.
И ничего тут странного. Просто большевики, наряду с внедрением частной собственности в хозяйстве страны реши внедрять её везде. Так это коснулось и борьбы с беспризорностью. Вот такие коммуны стали активно создавать на селе и они преобразовывались в сельхозпредприятия. Дети трудились на земле, добывая себе пропитание, а излишки руководство таких коммун сдавало в виде продналога и продавало свободно на рынке. За вырученные деньги покупало одежду, дрова и всё необходимое. Таким образом уменьшая бремя государства по их содержанию. А следующий шаг большевиков совсем меня сбил с толку. Детей стали отдавать на усыновление-удочерение в крестьянские семьи. И крестьяне стали их брать! Теперь они не были лишними ртами, как совсем недавно даже свои дети. На земле снова стало выгодно работать, а на каждого члена семьи была положен надел земли от 4 до 10 десятин.
Так что у меня угрожающе замаячила перспектива после очередной облавы детмилиции оказаться в натуральном рабстве у какого ни будь мироеда. И я был уверен, что меня там охраняли бы не хуже, чем в каком ни будь «домзаке».
Но вот я стоял и тут перед натуральным огородом и всё шло к тому, что меня тоже «запрягут его пахать».
Должен констатировать, что мне этого совсем не хотелось, как и другим любым простым трудом заниматься.
И тут мне пришла помощь совсем от постороннего человека.
– Сергей привет, – обратилась ко мне главная воспитатель или зам. директора по воспитанию, товарищ Надя, – как она мне представилась в первый наш день знакомства, позавчера, когда и принимала меня в состав интерната.
– Привет товарищ Надя, – ответил я.
– Пойдём… познакомлю тебя с нашим директором и другими воспитателями, – потянула она меня энергично за руку.
Я давно заметил эту группу взрослых и сразу понял кто это, но не стал внаглую разглядывать их.
– Ну, ну… вот ты какой… доброволец, – с приятной улыбкой обратился ко мне скорее всего наш директор. Он был высок, худ, с чернявыми вихрами на голове, с бородкой и живыми глазами. Одет в партикулярное платье, которое носили все учителя в моей гимназии. Кстати, и мы все были одеты в подобие гимназической формы. Только из дешёвой ткани, серого цвета и без всяких там нашивок, блях и даже пуговиц. Всё было на крючках и завязках. С обувью была просто беда. На некоторых ребятах были лапти, а многие бегали тут босиком. Особенно малышня. На голове тоже был разнобой. От гимназических фуражек до будёновок и матросских бескозырок. Некоторые носили что-то типа тюбетеек. Довольно модный на то время головной убор.
При слове «доброволец», все вокруг засмеялись, а я подумал, что в принципе не плохо… в духе времени, подсказал мне мой внутренний голос, но вслух я сказал вежливо:
– Здравствуйте, меня зовут Сергей, отчество я себе взял Владленович в честь…, – начал я рассказ своей легенды, но был остановлен директором, который её за меня продолжил:
– В честь Владимира Ленина, а фамилию взял Козырев, от своей клички «козырь», чтобы помнить беспризорное прошлое и всех детей в будущем сделать счастливыми. Верно?
– Всё верно, – согласился я, широко при этом улыбнувшись. Тот «спец» мне это советовал, – чаще улыбаться, мне идёт.
– И образован на уровне теперешних требований даже к седьмому классу, – добавила, с некоторым сомнением в голосе, строгая женщина, в глухом синем длинном платье, что носили все совслужащие женского полу, которых я до этого встречал.
– Да, товарищ Синицына… а Вы боялись, что не того нам взяла товарищ Надя, – обратился к ней серьёзно директор.
– Пал Семёныч…, – вспыхнула та, – и ничего я не боялась…просто Надя такая…доверчивая…что ли…, – добавил «синий чулок», как я уже обозвал про себя эту грымзу.
– Ну так проэкзаменуйте Сергея Владленовича, – предложил весело директор, которого, как выяснилось только что, звали Павлом Семёновичем.
– Интересно, какие у них тут у всех клички?, – пронеслось у меня в голове, а обсуждение моей персоны продолжалось.
– Увольте…пусть с ним в школе мучаются…коль взяли в пятый класс прямо из подворотни, – сухо добавила грымза.
При этих словах, моя улыбка показалась мне неуместной, и я сделал серьёзное лицо.
– Ну…молодой человек…не гневайтесь так на Аделаиду Вениаминовну, она у нас известны скептик. Ну, а раз ты такой серьёзный, то и дело тебе серьёзное… Читать любишь?, – сменил тему директор.
– Очень, – коротко ответил я и снова расцвёл улыбкой.
– Ну вот и хорошо… будешь библиотекарем нашего интерната, – вынес решение Павел Семёнович.
Я с радостью согласился и уже через десять минут рассматривал стеллажи настоящей императорской библиотеки дворца, где находилась наша коммуна, как я и сам стал её называть.
– Ну как? Нравится?, – весело спросила у меня товарищ Надя.
– А то?, – выдохнул я.
– Справишься?
– Конечно, товарищ Надя!
Я посещал несколько раз настоящую библиотеку в моей гимназии и представлял её устройство и работу.
– Ну тогда вот возьми тут методичка по библиотечному делу, – как мне показалось, с большим облегчением вручила мне тоненькую книжицу Надя.
– Скорее всего на неё это «повесили», а она к «живой работе тянется», – как позже она мне пояснила, чем и подтвердила мою догадку.
Вот так я и был избавлен от физического труда. И даже наоборот. На следующем собрании коммуны поставил вопрос о выделении мне либо дежурных, либо ещё двух помощников. А то я сам с библиотечными фондами ещё не разобрался, а кому то нужно хотя бы мыть полы и пыль вытирать.
К тому времени моя повёрнутость на чистоте уже была всем известна и находила поддержку у руководства, и такая постановка вопроса была всячески поддержана. Тем более, что руководство было заинтересовано в новых местах приложения усилий воспитанников. Что-бы все были при деле.