Рассказы и сказки о странном и страшном

– Ну, вот-вот! Я ей: «Леночка, рыбка моя, подожди, я хоть приготовлю…» Ну, впрочем, меня предупреждали, что первое время у нее могут быть странные вкусы.

– А помнишь, у нас в классе девчонка была, известку колупала и ела?

– Ага, – засмеялась Рита. – В общем, котлеты и бифштексы поселились у меня надолго… Везде пишут: каши, фрукты… Ну, не ест она все это! Что мне, насиловать ребенка?

– Правильно, – согласилась я, – это лучшая политика. А ты? Так сама на колбаску перейдешь!

– Ни за что! Я свой выбор никому не навязываю, но мяса есть не буду.

– Убийца помидоров, – свирепо прорычала я, и мы обе рассмеялись. Я всегда немного подсмеивалась над вегетарианством Риты, но, к ее чести, она никогда не морщилась при виде шашлыка и не закатывала глаза, когда мы ели ветчину, колбаски, копчушки и все такое. Я лично без мяса не могу. Просто с ума схожу. Настроение портится: я становлюсь злой, угрюмой… всё и все вызывают у меня раздражение. А кусок мяса побольше, да не сильно испорченный готовкой, дарит мне не только сытость, но и благодушие.

– Ты еще про малышку расскажи. – Почему-то мне было интересно слушать Риткин лепет про ее новые будни. Как они играют, как Лена привыкала к новому жилью.

У Риты все было по-другому, чем у меня с мамой. Что-то проще, что-то тяжелее. Если Леночке что-то не нравилось, то было бесполезно ее уговаривать. Нет – и все тут.

– Смотрит исподлобья, – рассказывала Рита, – а чувствуешь себя при этом амебой примитивной и глупой. Зато, если что-то по нраву, скачет, радуется, обнимается. Никогда не целуется. Ее целовать можно, терпит, но может ускользнуть… Любит под столом сидеть. Или залезет на дерево и сидит там долго. Однажды больше часа просидела… – Рита немного беспокоилась – нормально ли это?

Я слушала все это и зачем-то запоминала… Я любила устраивать логово, как папа это называл. Натаскаю одеял, ковриков за диван или под стол, зароюсь и сижу там. Поэтому сказала бодро:

– Да нормально! Ты почитай, что там про детей пишут на форумах. Я тоже любила в норке сидеть. Да помнишь, мы вместе с тобой шалашики строили…

– Шалашики, это да… Не знаю, как тебе сказать, Ларис, в общем, она просто сидит. Не моргает – смотрит, как в засаде.

– Ну, в засаде, наверное, играет, будто она тигр.

– Наверное, – задумчиво протянула Рита.

Краем глаза я увидела, что дверь Лениной комнаты чуть приоткрылась и в щелке заблестел чей-то любопытный глаз. Я сделала вид, что ничего не заметила. Рита досыпала в вазочку печенье, потом закопошилась возле мойки… Мне показалось, что мимо меня мелькнуло что-то длинное, и одно печенье исчезло. Я решила, что устала, а девочка просто быстро пробежала туда и обратно. Ну и пусть. Подумаешь, стащила одно печенье?

Я ушла от них совсем поздно. Пришлось такси заказывать. Ехала и покачивала головой: ну надо же… ну, Ритка! Молодец, что и говорить! Самое странное, я ей не завидовала, не испытала тут же желание родить, найти, усыновить. Нет. Я просто считала, что Ритка – молодец, что Лене повезло. И еще меня безумно интересовала эта девочка. Почему, я не могла объяснить.

***

Я еще к ним приехала в гости. Потом мы вместе выбирались в кино и в кафе. Я учила Леночку рисовать. Вернее, пока просто приучала ее к карандашу, ластику, фломастерам. Леночка всегда сначала говорила, что не умеет, потом выяснялось, что она все схватывает мгновенно. Когда мы встретились через неделю после первого раза, она уже сама нарисовала с десяток кошачьих, собачьих, тигриных и прочих мордочек, отталкиваясь от круглой заготовки, которую я ей показала. Стала рисовать деревья. Еще через пару месяцев она рисовала так, будто с ней плотно занимались год.

Я осторожно, с разрешения Риты, стала пробовать на Лене некоторые свои идеи – все думаю когда-нибудь создать свою студию для детей. Лена неохотно рисовала дома, и у нее хуже получались человеческие лица, зато в целом движения, пластика тел – великолепно. Бегущий мальчик со спины вообще был как живой. Порой мне казалось, что во всех ее рисунках присутствовала тревожность, но Рита очень разумно мне пояснила, что у ребенка были какие-то психотравмы. Подруга уверяла меня, что я тоже рисовала в детстве все мрачное и страшное. Мы решили – со временем Леночка изживет в рисунках свои страхи. То же самое сказала психолог, к которой Рита возила дочку пару раз в месяц. Рита, глядя, как я не на шутку заинтересовалась Леночкой, шутя сказала, что у Лены не было ни одной мамы, зато теперь – сразу две.

Все было б хорошо, если бы не возрастающая гиперактивность Лены. Она иногда по нескольку часов носилась вокруг нас, не уставая. Могла спать не более четырех часов в сутки. А могла устроить сонный марафон часов на пятнадцать. Это пугало Риту. Ей казалось, что она не справляется, особенно когда на площадке к ней подлетали разъяренные мамаши других детей, предъявляя разбитых и поцарапанных жертв Лениной активности. Не то чтобы она дралась, но ее игры были весьма динамичными. Она и нам предлагала: «Теть Ларис, давайте поиграем в хищ-щ-щных зверей!»

«Хищ-щ-щных!» – это означало, что она сядет под барную стойку и будет оттуда выпрыгивать, хватая меня и Риту за ноги. Еле-еле договорились не хватать никого с горячим чаем в руках.

Когда получалось, мы ходили в какие-нибудь кафе и брали с собой Лену. Девочка в целом вела себя хорошо, а если и расходилась, то ее можно было отвлечь веселой игрой или едой. Поесть она любила, хотя впрок это не шло – оставалась такой же худышкой, как и при первой нашей встрече.

Прошло лето, а осенью я стала реже общаться с Ритой – прибавилось заказов.

Однажды Рита мне позвонила вечером. Была уже зима, за окном было темно, неуютно. Голос у Риты дрожал.

– Ларисочка, ты… ты занята?

Я была занята. Я рисовала, я думала. Обычно отключаю телефон, чтобы никто не мешал, а тут почему-то забыла. Но у Риты был такой голос…

– Нет, Рита, нет, конечно… Что случилось?

– Ты могла бы приехать? Ларис, ты моя самая близкая… Я такси оплачу. Пожалуйста! Если у тебя никакой личной жизни сегодня нет, – она попыталась засмеяться, но смешок прозвучал жалобно. – Пожалуйста… – прошептала она.

– Сейчас приеду. Что случилось? Вы здоровы?

– Не уверена, – сказала она. Послышался какой-то яростный вопль. Рита ахнула и бросила трубку. Я схватила дубленку, сумку и побежала ловить машину.

***

Начался жуткий снегопад. Ветер сбивал с ног. Я еле нашла ненормального, согласного отвезти меня до Ритиного дома. Добралась я уже очень поздно, в двенадцатом часу. Меня встретила Рита с опухшим поцарапанным лицом и заплаканными глазами. Судя по всему, произошло что-то действительно жуткое. Полквартиры было просто разгромлено: карниз оборван, обои содраны. Книги, игрушки, статуэтки валялись на полу. Меня сразу напряг какой-то знакомый неприятный запах. Запах… мочи. Слабый, но для меня ощутимый.

– Что случилось? Вас ограбили? Где Лена?

– Спит, – вяло сказала Рита. Одной рукой она пыталась взять у меня дубленку, из другой не выпускала тряпку. Я сама повесила одежду.

– Пошли. Что случилось?

Произошло что-то странное. Рита не замыкалась на роли примерной матери, и у нее была личная жизнь. И Леночка про это знала. Она холодно, но все-таки общалась с другом Риты, снисходительно принимала от него подарки, отпускала иногда Риту на свидания. В такие редкие дни я иногда брала девочку с собой – побродить по выставкам или к себе в студию, где мы рисовали. Или Рита приглашала няню, которая помогала ей с девочкой.

В этот раз Рита ходила со своим другом в ресторан. С Леной оставалась няня. Со слов няни, Лена отлично поужинала, они немного посмотрели мультики, поиграли в куклы, девочка помылась и рано легла спать. Рита отпустила няню, но вот друг никак не хотел отпускать Риту. Видимо, не торопился, против обыкновения, домой. Проводил ее до квартиры. Мол, у тебя давно не был, да интересно, как ты сделала ремонт, да кофеек из твоих ручек… Рита и не отказывалась.

– Ничего такого, – всхлипывала она, – мы просто пили кофе. Болтали…

– Ну, ладно, не буду ничего говорить. – Мне не нравился этот человек, и я считала, что Рита дура, а он пользуется этим. С одной стороны, он баловал ее, помогал разрешить все проблемы, с другой – Рита была его тайной, без права на признание, без общего дома, и у него была своя семья. Это меня и бесило.

– Ну, а потом что? Это он устроил?

– Не-ет… – она всхлипнула пару раз. – Лена.

– Лена?

– Она проснулась. Вышла в комнату. Мы не сразу ее увидели.

– Вы… целовались? – осторожно предположила я.

– Да нет же! Разговаривали… Ну, может, он руку мою держал… Но мы разговаривали… про все… как дальше… я не знаю, что она услышала… сколько она стояла. Стояла в пижаме своей и смотрела не мигая… словно привидение.

– Я и не знала, что ты часто общаешься с привидениями, – попыталась я пошутить, но Рита всхлипнула громче и уткнулась в мое плечо.

– Она сказала: «Уходи». Я ей – «Леночка, так некрасиво, надо поздороваться». Она опять – «Уходи», знаешь, таким спокойным ровным голосом. Ну, а он ей тоже спокойно – «Леночка, я сейчас уйду, мы с мамой только кофе допьем», улыбнулся ей. Тогда она мне сказала, что хочет есть. Я достала ветчину, стала резать, делаю ей «чудовищный» бутерброд. Вдруг смотрю, у меня с мойки куда-то исчезла миска, в которой печень размораживалась, и слышу, он говорит: «Лена, ты что?!» Оборачиваюсь, а она поставила миску на стол, села напротив него, на мое место, и ест эту печень…

– Сырую?

– Ага, ест, ы-ы-х… вся перемазалась, кусает, улыбается и смотрит на него. Я печень отобрала, умыла Лену, дала ей бутерброд. Момент уже испорчен, он еще что-то бормочет, я этой паршивке говорю: «Все, иди спать». Ушла. Мы еще поговорили немного, но уже не так… Он все-таки понял, что надо уйти. Вышли в коридор, а там, Лариса! Там! – тут Рита взвизгнула.

– Что там?

– Она описала его обувь… и пальто… сбросила на пол, мы не видели. И когда успела?

– Ну, при желании она умеет быстро двигаться, – заметила я. – Очень скандалил?

– Не то слово. Орал, сказал, что это моя дурацкая идея была… что я дебилку или психопатку взяла какую-то, неизвестно, кто ее родители, чтобы я ее отдала завтра же обратно.

– Ублюдок.

– Были еще эпизоды…

– Еще эпизоды?

Рита вздохнула. Снегопад стих, за окном было темно, впрочем, как и в квартире; лампа над столом не могла рассеять этот мрак. Я с молчаливого согласия Риты достала из бара коньяк и накапала ей в чай, а еще налила в маленькую рюмочку из коричневого стекла.

– А себе? – вяло спросила подруга.

– Хорошо. И себе. – Я повторила процедуру.

– Она иногда начинала разбрасывать вещи. Чуть-чуть. Иногда царапалась… После занятий это все стихало, но иногда повторялось.

– Как в это раз?

– Нет. В этот раз, не успела я его проводить, как Лена опять выскочила и стала все вокруг громить. Но так она еще никогда не делала. Она визжала, кусалась… я ее пыталась по хорошему, обнимала, она вырвалась и ударила меня по лицу… – Рита опять заплакала. – Я ей часто стригу ногти, утром только стригла, но они так быстро отрастают, все время отрастают! Наверное, я плохая, наверное, поэтому у меня и нет своих детей – я не справляюсь…. Я ударила ее, Ларис! Я ее всего лишь пару раз до этого ее шлепнула, а тут ударила больно. Мне захотелось это сделать, мне так было больно, что я ответила ей в полную силу. А она же маленькая! Я не должна была так делать, не должна… Наверное, я что-то не так сделала. Может, она обиделась, что я его в дом пригласила. Но я не выдержала, эта моча, эти ее когти, этот ее визг – я сама чуть не завизжала, я кричала.

– Что ты ей сказала?

– Ужас что. Я ее назвала дрянью… Зачем я так сказала, Лариса? Я сама дрянь! Она же ранимая такая, ей и так нелегко в жизни…

– Рит, не мне судить, но знаешь, любой родитель может сорваться. Все ровно и гладко только в книгах бывает. Ты хорошая мать, ты все время стараешься. Я думаю, завтра надо будет позвонить твоему психологу. Но сначала ты попросишь у Лены прощения, а я ей скажу, чтобы она тоже попросила. Ты все не убирай, чуть-чуть оставь, чтобы мы вместе могли. Мне кажется, Лене будет полезно самой восстановить то, что она разрушила.

– Ты так думаешь? А может, лучше все убрать и сделать вид, будто ничего не было? Я на нее уже не сержусь…

– Не сердишься или пытаешься загнать свою злость внутрь? У тебя тут было очень славно, ты потратила много сил и денег, чтобы сделать этот дом милым, уютным и пригодным для обитания с маленькой девочкой. А она все испортила, опозорила тебя перед твои любовником, изгадила его вещи и ваш домик. Испугала тебя и оцарапала. Ты на нее не сердишься?

– Я…я… Но она же не специально!

– Не специально? Мне показалось, что все делалось специально. Она была недовольна и показала это. Она велела уходить неприятному для нее человеку, он не ушел, а ты не поддержала ее. Она наказала тебя. Этот хаос был устроен нарочно. Спе-ци-аль-но.

– Да, да, я согласна с тобой, но обижаться на нее не буду.

– Тогда она сядет тебе на шею, – фыркнула я. – Поверь мне. Любовь не означает, что надо дуть в задницу. Если бы я такое устроила, мама меня бы просто отшлепала, что она и сделала, когда я на чердак убежала в девять лет. А знаешь, как мне влетело, когда сломала твою куклу, помнишь?

– Нет, – Рита уже не плакала, но ей явно надо было лечь спать.

– А влетело здорово. Но я маму любить меньше не стала, хотя тогда и злилась. По-любому, я права. Уже поздно, ты устала, и убирать все это придется с утра.

– Да, – сказала подруга серым, тусклым голосом. Мы с ней разложили диван и легли спать. Я обняла Ритку и немного покачала ее, чтобы она уснула. Я, если честно, не могу спать на диванах и кроватях. У меня дома есть диванчики, но сплю я в гамаке. Ну, такая я чудачка, творческая натура, как говорит Ритка. С другой стороны – ну, не посплю одну ночку – ничего страшного. Когда на меня находит желание поработать, я могу не спать неделями. Я лежала и думала, что делать… Ничего не надумала. Меня отвлекало какое-то шевеление в Лениной комнате. Девочка явно не спала.

Потом она мгновенно как-то оказалась возле нас. Во тьме ее глаза блестели необычайно ярко. От слез, видимо.

– Здравствуй, – прошептала я. Она не ответила.

– Ты что тут натворила? – Она отвернулась и быстро ушмыгнула в свою комнату, закрыла за собой дверь. Но дело в том, что я тоже умею при желании двигаться очень быстро. Помню, учительница физкультуры все пыталась меня соблазнить карьерой бегуньи. Не соблазнилась. Что я, леопард – быстро бегать? На пропитание себе можно заработать по-другому. Я уже стояла впереди Лены, вернее, присела на надувной мяч перед ее кроватью.

– Лена, – сказала я строго. Она зашипела. – Тебе не стыдно? Смотри, мама так и заснула – плача… Тебе не нравится этот тип? Мне тоже. Но мама Рита-то мне нравится. И даже если тебе кто-то очень не нравится, писать в его ботинки – это… – Я засмеялась, хотя, наверное, так делать было нельзя. Но я же не умею разговаривать с детьми. – Писают только кошки. А ругаются и ломают вещи только бандиты. Можно просто говорить с человеком особым голосом, можно… можно быть с ним вежливым, но не дружить с ним. Этого достаточно. – Лена мне ничего не ответила, просто упрямо опустила голову и покачивалась немного.

– А мама тебя ударила… ну, она не права тоже, но попробуй встать на ее место – она испугалась и разозлилась. Так-то она добрая и хорошая мама. У меня такая же мама. И ты такой же будешь и есть уже. Мы все можем немного злиться и вести себя неправильно, но лучше так не делать. Я, когда злюсь, рисую то, что меня бесит, и мне становится легче. Может, порисуем?

– Да! – вдруг выдохнула девочка и прижалась ко мне. Она действительно плакала. Ненавижу быть жилеткой. У меня своих проблем хватает.

– Только я есть хочу, – тихо сказала девочка.

– Ну, пойдем, – сказала я. Мы прокрались к холодильнику, и я покормила малышку, вытерла ей подбородок салфеткой. Лена перестала всхлипывать, глаза ее закрывались.

– Давай завтра порисуем? Ты уже спишь.

– А Рита разрешит?

– Разрешит, конечно. Ты же попросишь у нее прощения?

– Да… – Лена вздохнула. – Я не хотела. Я просто разозлилась.

– Знаю, – я погладила ее по голове. Бедный ребенок. Все так сложно, все очень сложно, а особенно для нее. Я сама через это прошла, тяжело адаптировалась к нормальной жизни.

Утро было солнечным и свежим. Я еще подумала: хорошо, что сегодня никаких встреч нет, надо уговорить девочек пойти погулять. Можно взять лыжи или пойти на каток, только надо их помирить.

Мы с Ритой знаем друг друга с детства, давно уже как сестры стали, хотя очень и очень непохожи. Я разрешаю ей готовить на моей кухне и спокойно ориентируюсь у нее. Решила приготовить омлет, а то печени совсем не осталось. Я ж ночью кормила малышку.

Омлет получился шикарным – с сыром, ветчиной, помидорами и зеленью. Пышный, сытный, вкусный. В одну половину я ветчину не положила, чтобы порадовать Риту.

Чай с лимоном, бутерброды с маслом и сыром, Ритке быстро салат настругала овощной – уф, можно и девочек будить. Лишь бы удалось все плохое оставить в прошедшем дне и помирить их. Не могу я талантливую ученицу терять. И видеть, как подруга страдает. У меня не так уж много друзей, принимающих меня такой, какая есть.

– Вставай, Ритуль, – я наклонилась над диванчиком и увидела, что Рита уже не спит. Она улыбнулась мне. Лицо ее еще оставалось опухшим от слез, но глаза понемногу оживали.

– Пойдем завтракать или обедать…

– А Леночка? Она, наверное, кушать хочет, что ж я засоня-то такая. – А Лена уже стояла возле нас, одетая в любимую юбочку, которую Рита ей купила после просьбы «хочу такую же, как у тебя!», волосы под ободок убраны – феечка, а не скандалистка.

– Леночка! – Рита подбежала к ней, присела на корточки. – Леночка, прости меня, я не хотела…

– И ты меня прости.

Я ненавижу всякие сопливости и, чтобы они не разнежились, скомандовала:

– Так, ну-ка все за стол!

Потом мы быстро убрали остатки вчерашних безобразий и пошли гулять.

Конфликт был исчерпан.

Через пару недель Рита позвонила опять. На этот раз Лена устроила представление в торговом центре. Звонила Рита уже из дома, за ее спиной слышались визг и животный вой озверевшей девчонки. Я опять поехала к ним, чертыхаясь и злясь на себя за податливость. Рита, когда принимала решение об удочерении, должна была знать, что ребенок вряд ли будет простым, что могут быть трудности, и должна была рассчитывать на себя, а не на друзей. Но все-таки я поехала.

Когда приехала – они уже сами пытались помириться. Я вошла, дверь была распахнута – заходи кто хочешь. Они сидели на ковре, обнимались и тихо так ревели.

– Ну, а теперь-то что? – проворчала я, садясь неподалеку.

Рита, поглаживая Лену по плечу, вытаращила глаза и попыталась ими что-то мне показать. Я ее не поняла и решила просто замолчать.

– Давай Ларису накормим? – спросила Рита.

– Давай. – Лена пошла ставить чайник.

Рита шепотом сказала:

– Там был дед Мороз на празднике для детей. Он подходил ко всем детям, ему рассказывали что-нибудь, он дарил всякие пустяки. Подошел к нам. Он просто взял ее за руку и немного так к себе подтащил. Знаешь, сколько кровищи было!

– Укусила? – переспросила я. Рита кивнула.

Я почувствовала на себе взгляд. Подняла голову и увидела, как мелькнули Ленины волосы, как будто она крутанула головой. Как же ловко она двигается! Ей бы на танцы походить или ритмикой позаниматься. Можно подумать, что она умеет голову на сто восемьдесят градусов разворачивать, как птица.

– Рита, я понимаю, праздники и все такое, но ваш психолог в Москве? Лена или испугалась, или опять протестовала – но это не дело так протестовать. Мне тоже иногда хочется покусать заказчика или какого-нибудь критика, но я сдерживаюсь.

– Ни один психолог не поможет, – заныла Рита, – я все делаю неправильно, все!

– Готово, – громко сказала Лена, – идите чай пить.

Чай пили молча. Мрачно мигала елка, Лена не поднимала глаз, Рита смотрела, как сломанная кукла круглыми глазами, прямо перед собой. Расшевелить их мне не удалось. Лена даже порисовать не согласилась. Н-да, не удались праздники.

– Ты постоишь со мной? – устало спросила подруга. Я не поняла сначала, а потом до меня дошло.

– Ты куришь?

– Да так… – последний раз Рита курила еще в институте, бросила сознательно и даже в самые тоскливые дни не вспоминала об этой привычке. Я не люблю, когда дымят, но вышла постоять с ней на лестничную площадку.

– Ларис, я плохая мать?

– Что ты говоришь? Просто у вас кризис. Психолог поможет, вы справитесь. Ты думаешь, у меня с мамой все было идеально? У-у, а тогда психологов не было. И дралась я пару раз, и сбежала однажды. Правда, недалеко, на чердак. – Я улыбнулась. – Ничего, выжили… Я стала человеком и живу неплохо. И мама у меня чудесная. Думаю, немало ей седых волос добавила, но мы любим друг друга. Папу я люблю… И он меня. А ведь я ему однажды испортила важные документы.

Рита недоверчиво посмотрела на меня. Дым вокруг нее вился, смазывая черты лица… Я подумала, что это было бы красиво – нарисовать ее так, в дыму, с блестящими, испуганными глазами.

– Может быть… может быть… но твои родители были сильные люди, а я слабая, слабая… Она мне иногда кажется чудовищем, маленьким чудовищем, которое появилось в моей жизни, чтобы мучить меня. Ужасно так думать. Я не справляюсь!

– Ты справишься.

– Нет. Она не испугалась, нет. Просто мы должны на днях уехать в санаторий. Новый год там встретить.

– Вдвоем?

– Втроем. Он своих отправил в Египет… А Лена мне уже сказала пару раз, что не поедет с ним. – Мы услышали какой-то шорох, я приоткрыла дверь, но там никого не было… Я посмотрела наверх. По потолку метнулась тень. Когда в квартире приглушен свет, а гирлянда меняет режим горения – всякое может померещиться. Я вернулась на лестничную площадку.

– Послушай, Рита, у меня возникла отличная идея!

– Да?

– Лена мне доверяет. Она ведь никогда со мной не устраивала ничего подобного. Мы устраиваем каникулы. Я давно хотела нарисовать маслом ее большой портрет, а не эти наброски. Лена поживет у меня пару недель, а ты… а ты поедешь отдыхать. Хотя я и против того, чтобы ты продолжала с ним общаться. Но вдруг тебе это поможет.

– Поможет?

– Да, Лена отдохнет, ты отдохнешь. Я порисую. А ты наконец решишь – нужен ли тебе человек, который называл твоего ребенка идиоткой, тебя дурой и всю твою жизнь превратил в какую-то дымку, когда ты живешь от праздника до праздника, от одних украденных выходных до других.

Рита закашляла.

***

Мы так и сделали. Рита через пару дней уехала в санаторий. Мы с Леной поехали ко мне. Она никогда не была в моей квартире.

– Зачем это? – спросила она, глядя в угол моей спальни, где стоял ствол дерева с полусодранной корой. Я долго объясняла дизайнеру, что хочу. Меня не понимали. Потом плюнула, сама нашла в лесу подходящее дерево, и простой пьющий, но талантливый мастер сделал мне то, что я хотела. От дерева возле потолка отходила толстенная ветвь, на ней висел мой гамак. Все. Для надежности и ствол и ветвь были укреплены красивыми металлическими скобками.

– Это мое дерево. Для красоты и для удобства, – сказала я.

– Ух ты! А где ты спишь?

– И сплю здесь…

– А я где буду?

– М-м, хочешь – на диванчике, а хочешь, я тебе такой же гамак повешу, у меня есть еще один. Он поменьше…

– Хочу. – Лена улыбнулась.

После ужина я помогла ей залезть в гамак. Залезла в свой.

– Здорово?

– Ага… – и тут же жалобно добавила: – А я опять есть хочу…

– Это нормально, ты же растешь… Все дети хотят есть. Ты хочешь мяса – или обойдешься печеньем?

– Печеньем.

– Ну, возьми, пачка возле телевизора…

– Я не вылезу – я утонула, – прошептала девочка и захихикала. Эти гамаки такие, с непривычки из них сразу не выбраться, тем более – наши висели под самым потолком. Мне было лень вылезать, и я проворчала:

– Ну, достань как-нибудь. Чтобы дотянуться до нужного – не обязательно вылезать. Можно протянуть что-нибудь… длинное.

– Что длинное? – спросила Лена.

– Твой длинный болтливый язык, – сказала я.

– Язык? – удивилась девочка. – Я языком не могу.

– Можешь. И не притворяйся, что нет. – Я услышала вздох, а когда приподняла голову, то увидела, как Ритина дочка выстрелила своим длинным розовым языком в пятнышках шоколадного цвета в сторону коробки с печеньем. У меня хорошая квартира, и комнаты в ней просторные. Я в Ленином возрасте не могла утащить что-либо дальше трех метров. Так я и знала, так я и думала. Девочка намного способнее меня.

Она захрустела печеньем.

– Когти можешь точить о кору. Только, умоляю, не с утра. В аквариуме мышки… на завтрак, если проснешься раньше…