Пат/ология демиурга: от трагедии Врубеля к симуляции Гиренка

Глава II. Симулятивный демиург: профессор Ф. И. Гиренок (Ф.И.Г.)

2.1. Безумие как оправдание апокалиптического сознания

В отличие от М. А. Врубеля, у которого апокалиптическое сознание выступало предметом внутренней борьбы и экзистенциального напряжения [23, с. 150—155], у ряда современных постмодернистских мыслителей (в проективном образе — Ф.И.Г. от образа Фомы Опискина, просветителя XIX, описанного Ф. Достоевским [83, с. 120—125]), развивается в современный тип философа-перформера интернет-публицистического и научно-образовательного пространства с медийными тенденциями популяризации субъективных идей на манифестирующей форме в условный термин-название «Гаврилов» [33, с. 80—85]; апокалиптика трансформируется в нормативный метод [31, с. 200—210]. Там, где Врубель переживал мессианское притязание как тяжесть ответственности, современная риторика философа-перформера оправдывает «инаковость» как метод и моральную добродетель: безумие провозглашается не патологией, а способом прозрения и средством «прорыва» к трансцендентному («удовольствие мыслить иначе») [60, с. 35—40].

Эта установка опирается на синтез нескольких интеллектуальных пластов: ницшеанскую идею художника-создателя ценностей (художник как автор новых перспектив) [125, с. 85—90], постмодернистскую деконструкцию метанарративов [113, с. 60—70] и перформативную теорию речи (речь как действие, создание реальности) [130, с. 45—50]. Однако при критическом рассмотрении выявляются принципиальные противоречия. Риторика индивидуального «прорыва» претендует на доступ к трансцендентному, одновременно опираясь на имманентистские и перформативные практики, что делает такую «трансценденцию» проблематичной с точки зрения традиционных требований опыта, сообщества и традиции [186, с. 300—310].

Кроме того, глорификация заявленного принципа «безумия» склонна превращаться в симуляцию трансцендентного [32, с. 112—120]: эстетизированная имитация духовного прозрения замещает подлинный духовный опыт и приводит к релятивизации этических критериев [134, с. 90—95]. Русская религиозно-философская традиция (Бердяев, Булгаков) предупреждала о риске «самобожествования» личности [39, с. 150—155]: свобода, лишённая нравственного основания, быстро обращается в самовозвеличивание и в культивацию «Я» как автономного центра [20, с. 85—90].

Достоевский демонстрирует опасность такой риторики в образе «пустой формы»: Фома Опискин в произведении «Село Степанчиково» — типичный «пустой формалист»: он мастерски оперирует словами, пафосом, «высокой» риторикой и внешними атрибутами просвещённости, но лишён подлинного содержания и моральной ответственности. Его высказывания звучат как перформативы — он постоянно «делает вид», что произносит нечто значительное, тогда как реальные поступки и внутренние убеждения отсутствуют или противоречат речам. У Достоевского Опискин демонстрирует опасность формы, ставшей самоцелью: внешняя убеждённость (манера, громкие формулы, «высокие» слова) маскирует пустоту, манипулятивность и лицемерие [83, с. 130—140]. В результате риторика заменяет нравственный опыт и общественную ответственность; «инаковость» и «прорыв» у такого типа — лишь поза, не средство подлинного преобразования.

Следовательно, в контексте анализа Гиренка/Гаврилова следует рассматривать «безумие» не как оправдание или методологический козырь, а как предмет строгой деконструкции: реконструировать его тезисы (что именно под «удовольствием мыслить иначе» понимается в первоисточниках), проследить логические следствия этой риторики и оценить её этические и социокультурные последствия. Тезис раздела может звучать так: риторика «безумия» у современных постсоветских мыслителей выполняет функцию легитимации экзистенциального индивидуализма и при отсутствии нравственного фундамента склонна к симуляции трансцендентного и политической амбивалентности [172, с. 500—510].

2.2. Вводная сцена и проблемное поле

Представим сцену: полумрак зала, камера нараспашку [135, с. 75—80], голос, который однажды произносит фразу-шутку о «смерти смыслов» [60, с. 45], а на следующий день тот же голос делает искреннее признание о «чувстве божественного призвания» [63, с. 60—65]. Зритель уже не успевает понять, где актер, где пророк, где провокация, а где признание — но алгоритмы и репосты знают: контент «работает» [35, с. 110—115]. В этой сцене сосредоточены все ключевые свойства симулятивного демиурга: он использует риторику и перформанс как технологию власти [11, с. 90—95], превращая аудиторию в механизм верификации эффекта [80, с. 120—125]. Цель этой главы — развернуть аналитическую картину этого феномена, соединить образную метафору с теоретической обоснованностью и предложить воспроизводимый эмпирический протокол для проверки выводов.

Тезис. Ф. И. Гиренок — архетип симулятивного демиурга [34, с. 50—55]: он не столько «верит» в авторскую истину «человека-художника», сколько «производит» ее через перформанс и риторику «человека-профессора», где не столько излагается теория, сколько демонстрируется иной способ мышления, что и можно интерпретировать как «производство» истины через перформанс [60, с. 50—55]. Метамодернистская осцилляция искренности и иронии превращает внутреннее переживание в методологию лектора [52]; медийные и институциональные ресурсы трансформируют личную стратегию в общественно-институциональную практику человека, наделенного публичной властью в формировании умов (образовательный процесс) [50, с. 250—260]. Результат — последовательность: солипсизм → диктатура интерпретации → парадокс «анархизм в теории — мистификация власти в практике» → карнавализация публичной сцены и фигура «злого комика» [191, с. 80—85]. Эта последовательность служит моделью перехода от субъективного состояния к общественно-политическому эффекту.

Здесь мы рассмотрим солипсизм и методологию «инаковости»: теория, образ и механизмы:

— Теоретическая постановка. Солипсизм здесь понимается не в строго философском смысле (скепсис к внешнему миру), а как методологическая установка: «достаточность» собственного опыта и высказывания в качестве основания смысла [177, с. 100—105]. В этом ключе «инаковость» — не уникальная эпифания, а институциональная стратегия, легитимизирующая исключительность [187, с. 150—160].

— Метамодернистский медиум. Метамодернизм работает как тактическая платформа: осцилляция между искренностью и иронией позволяет одновременно вызывать эмпатию и избегать ответственности [52]. Это двойное движение дает симулятивному демиургу «двойной щит»: искренность притягивает, ирония защищает от прямых обвинений.

— Риторические техники (конкретные приемы): парадоксальная формула как завершенный аргумент [148, с. 120—125]; демарш «юродивого» (преднамеренная провокация и делегитимация формальной критики) [143, с. 200—210]; мифологизация автобиографии (строительство легенды) [9, с. 150—155]; частая смена критерия оценки (перманентная реструктуризация правил игры) [138, с. 80—85].

— Институциональная логика. В условиях слабой внешней верификации (распад традиционных авторитетов, зависимость от алгоритмов [154, с. 120—125]) эти приемы имеют высокую конверсию в влияние: «инаковость» перестает быть частной характеристикой — она становится нормой, требующей уважения как стратегическая позиция [187, с. 160—170].

2.2.1. «Инаковость» как нарциссизм и секулярное самозамыкание

Философия метамодерна, декларирующая стремление к созданию новой целостности, осцилляции и содержательности [52], в конечном счете, замыкается на себе, реализуя принцип «искусства ради искусства» или, в более широком смысле, самореферентного нарциссизма [80, с. 130—135]. Субъект, разделяющий эти принципы, становится лишенным подлинной связи с трансцендентным [92, с. 150—155].

Эта тенденция к самодостаточности критически осмыслялась русскими религиозными философами. П. А. Флоренский, будучи радикальным критиком западноевропейского антропоцентризма после Возрождения [164, с. 200—210], видел в нем отход от духовного, «иконного» мировосприятия [164, с. 215—220]. Флоренский мог бы интерпретировать метамодернистское стремление к «новой целостности» как попытку достичь ее без Бога [20, с. 90—95], что, по его мнению (изложенному в работе «Иконостас») [161, с. 300—310], неизбежно ведет к нарциссизму — самолюбованию человеческого духа и замыканию на себе.

Это самозамыкание проявляется в феномене симуляции. Как отмечает «Гаврилов» (условный образ философа современности) [87, с. 45—50], парадоксально описывая собственную среду: «Мы живем в мире, где имитация стала реальностью, а реальность — имитацией. Человек разучился мыслить, он научился лишь воспроизводить чужие мысли… Это не жизнь, это ее симулякр. И в этом симулякре нет места подлинности…» [32, с. 120—125]. Подобное признание, однако, не ведет к преодолению симулякра, а, напротив, интегрирует его в философский метод [73, с. 80—85], что является характерной чертой постмодернистской и метамодернистской стратегии [79, с. 150—155].

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.