Самые знаменитые расследования Шерлока Холмса

Он еще не договорил, как в дверь постучали, и мальчик на побегушках доложил о мисс Мэри Сазерленд, а за ним уже маячила черная фигура ее самой, будто торговое судно под всеми парусами позади лоцманского катера. Шерлок Холмс поздоровался с отличающей его непринужденной любезностью и, закрыв дверь, указал ей с поклоном на удобное кресло, а сам оглядывал ее тщательно, но отвлеченно, в особой, только ему присущей манере.

– Не тяжело ли, – сказал он, – с вашей близорукостью так много печатать на машинке?

– Вначале так и было, – сказала она. – Но теперь я нахожу нужные буквы не глядя. – Затем, внезапно осознав скрытое значение его слов, она вздрогнула и взглянула на него со страхом и изумлением на широком благодушном лице.

– Вы слышали про меня, мистер Холмс! – вскричала она. – Как иначе вы могли узнать все это?

– Неважно, – сказал Холмс со смехом. – Мое занятие состоит в том, чтобы знать. Быть может, я приучил себя видеть то, чего другие не замечают. Иначе для чего вы бы пришли посоветоваться со мной?

– Я пришла к вам, сэр, потому что слышала о вас от миссис Этеридж, мужа которой вы отыскали с такой легкостью, когда полиция, да и вообще все уже считали его мертвым. Ах, мистер Холмс, я жажду, чтобы вы сделали для меня то же самое. Я не богата, но у меня есть моя сотня годового дохода, не считая приработка на машинке, и я отдам это все, лишь бы узнать, что случилось с мистером Хосмером Ангелом.

– Почему вы отправились посоветоваться со мной в такой спешке? – спросил Шерлок Холмс, складывая кончики пальцев и возводя глаза к потолку.

Вновь на несколько глуповатом лице мисс Мэри Сазерленд отразилась растерянность.

– Да, я вышла из дома, хлопнув дверью, – сказала она. – До того меня рассердила пренебрежительность, с какой мистер Уиндибенк, то есть мой отец, отнесся ко всему этому. Отказался пойти в полицию и не захотел обратиться к вам. И так как он ничего не предпринял и только повторял, что ничего не произошло, я наконец возмутилась, оделась второпях и поспешила к вам.

– Ваш отец… – сказал Холмс. – Видимо, ваш отчим, так как вы носите другую фамилию.

– Да, мой отчим. Я называю его отцом, хотя это и звучит нелепо, так как он старше меня всего на пять лет и два месяца.

– И ваша матушка жива?

– О да, мама жива и здорова. Я не слишком обрадовалась, мистер Холмс, когда она снова вышла замуж так скоро после папиной смерти, да еще за человека, моложе ее почти на пятнадцать лет. Папа был водопроводчиком на Тоттенхем-Корт-роуд и оставил после себя преуспевающую мастерскую, которой мама управляла совместно с мистером Харди, старшим мастером, но мистер Уиндибенк сразу же принудил ее продать мастерскую, он ведь очень много о себе понимает, как-никак коммивояжер по винам. Всего они выручили четыре тысячи семьсот фунтов, куда меньше, чем получил бы папа, будь он жив, при его-то репутации и клиентуре.

На мой взгляд, Шерлок Холмс должен был изнывать от нетерпения, вынужденный слушать этот путаный и сбивчивый рассказ, однако слушал он его, напротив, с величайшей сосредоточенностью.

– Ваш собственный небольшой доход, – спросил он, – достался вам от продажи мастерской?

– Нет-нет, сэр, он не имеет к ней никакого отношения. Его мне оставил дядя Нед, проживавший в Окленде. Капитал вложен в новозеландские ценные бумаги, приносящие четыре с половиной процента. Капитал составляет две тысячи пятьсот фунтов, но распоряжаться я могу только процентами.

– Вы крайне меня заинтриговали, – сказал Холмс. – И поскольку вы получаете столь крупную сумму – сто фунтов в год, да еще подрабатываете, то, конечно же, немного путешествуете и позволяете себе всякие удовольствия. Мне кажется, одинокая женщина может легко сводить концы с концами и на шестьдесят фунтов годовых.

– Мне вполне хватило бы и меньшей суммы, мистер Холмс, но вы же понимаете, пока я живу дома, я не хочу быть обузой для них, и потому этими деньгами распоряжаются они. Разумеется, это временно. Мистер Уиндибенк каждый квартал забирает мои проценты и отдает их маме, а я убедилась, что отлично обхожусь моим заработком как машинистки. За страницу я получаю два пенса и без труда печатаю за день от пятнадцати до двадцати страниц.

– Вы очень ясно обрисовали ваше положение, – сказал Холмс. – Это мой друг, доктор Ватсон. В его присутствии вы можете говорить столь же откровенно, как и со мной наедине. А теперь, будьте столь добры, расскажите нам все о ваших отношениях с мистером Хосмером Ангелом.

По лицу мисс Сазерленд разлился румянец, и она нервически затеребила бахрому своего жакета.

– Поначалу я познакомилась с ним на балу газовщиков, – сказала она. – Пока папа был жив, они всегда присылали ему пригласительные билеты, а потом не забывали нас и присылали билеты маме. Мистер Уиндибенк не хотел, чтобы мы приняли приглашение. Он вообще не хочет, чтобы мы где-нибудь бывали. Он прямо-таки выходил из себя, если я собиралась отправиться даже на пикник воскресной школы. Но на этот раз я твердо решила приглашение принять и потанцевать на балу – какое, собственно, он имел право возражать? Он сказал, что нам не след якшаться с таким сбродом, а ведь там должны были собраться все папины друзья! И он сказал, что мне нечего надеть, а ведь мое вельветовое сиреневое платье я даже еще ни разу не вынимала из гардероба! Под конец, когда ничего другого не оставалось, он укатил во Францию по делам фирмы. Но мы, мама и я, все-таки отправились на бал с мистером Харди, который прежде работал у нас старшим мастером, и вот там-то я и познакомилась с мистером Хосмером Ангелом.

– Полагаю, – сказал Холмс, – когда мистер Уиндибенк вернулся из Франции, он очень рассердился, что вы побывали на балу.

– Ну-у, он отнесся к этому по-хорошему. Помнится, он засмеялся, пожал плечами и сказал, что нет смысла что-либо запрещать женщине, все равно она сделает по-своему.

– Так-так. Следовательно, на балу газовщиков вы, насколько я понял, и познакомились с джентльменом по имени Хосмер Ангел.

– Да, сэр. Я познакомилась с ним в тот вечер, а на следующий день он приехал справиться, благополучно ли мы добрались домой, а потом мы с ним встречались… то есть, мистер Холмс, я два раза выходила погулять с ним. Но затем вернулся отец, и мистер Хосмер Ангел нас больше не посещал.

– Нет?

– Ну, понимаете, отец ничего такого не терпит, и в гости никого не приглашает, если может, и любит повторять, что женщине для счастья достаточно ее семейного круга.

Но ведь, как я все время твердила маме, женщине нужен ее собственный семейный круг, а я еще им не обзавелась.

– Ну а мистер Хосмер Ангел? Он не пытался увидеться с вами?

– Так отец снова через неделю собирался во Францию, и Хосмер написал, что будет безопаснее и лучше не видеться друг с другом до его отъезда. А пока можно переписываться, и он писал мне каждый день. Утреннюю почту вынимаю я, так что отец знать не знал.

– И вы уже обручились с этим джентльменом?

– О да, мистер Холмс. Мы обручились на нашей первой прогулке. Хосмер… мистер Ангел, был кассиром на Лиденхолл-стрит… и…

– В какой конторе?

– Это-то и хуже всего, мистер Холмс. Я не знаю.

– Ну а где он жил?

– Ночевал в конторе.

– И адреса вы не знаете?

– Нет. Только улицу. Лиденхолл-стрит.

– Так куда же вы адресовали ваши письма?

– В почтовое отделение на Лиденхолл-стрит до востребования. Он сказал, что, адресуй я их в контору, клерки начнут насмешничать, что он обзавелся дамой сердца, а я сказала, что могу печатать их на машинке, как он свои, но он и слышать об этом не захотел, потому что, сказал он, когда я их пишу, они исходят от меня, а когда печатаю, он всегда чувствует, что нас разлучает машинка. Это показывает, мистер Холмс, какие чувства он питает ко мне и о каких милых пустячках думает.

– Весьма многозначительно, – сказал Холмс. – Я давно считаю аксиомой, что пустячки неизмеримо важнее всего прочего. Вы не могли бы припомнить еще какие-нибудь пустячки о мистере Хосмере Ангеле?

– Он очень застенчив, мистер Холмс. Предпочитал гулять со мной по вечерам, а не при свете дня, потому что не выносит посторонних взглядов, объяснил он. Он был очень сдержан, совсем по-джентльменски. И даже голос у него такой негромкий. В детстве он перенес свинку, железки распухли, сказал он мне, и горло осталось слабым, а манера речи нерешительной, шепчущей. Одет он всегда был элегантно, очень тщательно и просто, но глаза у него слабые, совсем как у меня, и он носит темные очки, чтобы беречь их от света.

– Ну и что же произошло, когда мистер Уиндибенк, ваш отчим, опять отбыл во Францию?

Мистер Хосмер Ангел пришел ко мне домой и предложил, чтобы мы поженились до возвращения отца. Он был прямо-таки в исступлении и заставил меня поклясться на Евангелии, что я всегда буду ему верна, что бы там ни случилось. Мама сказала, что он поступил верно, взяв с меня клятву, и что это верный признак его страстной любви. Мама его одобряла с самого начала и питала к нему чувство, чуть ли не более нежное, чем мое. Потом они заговорили, что брак следует заключить еще до конца недели, и я начала спрашивать, а как же отец. Но они сказали, что это неважно, просто сообщим ему после, а мама сказала, что все сама с ним уладит. Мне это очень не понравилось, мистер Холмс. Конечно, как-то странно испрашивать его разрешения, когда он старше меня всего на несколько лет. Только я не хотела ничего делать исподтишка, а потому написала отцу в Бордо, где у его фирмы есть контора. Но письмо вернулось ко мне утром в день свадьбы.

– Оно разошлось с ним?

– Да, сэр. Он отбыл в Англию как раз перед доставкой почты.

– Ха! Как досадно. Следовательно, ваше бракосочетание было назначено на пятницу? В церкви?

– Да, сэр. Совсем скромно в церкви Спасителя вблизи Кинг-Кросса. А затем мы должны были позавтракать в отеле «Сент-Панкрас». Хосмер заехал за нами в пролетке, но нас ведь было двое, и он усадил нас туда, а сам последовал за нами в кебе, единственном другом свободном экипаже, который проезжал по улице. Мы добрались до церкви первыми. Затем подъехал кеб, и мы ждали, чтобы Хосмер вышел. Но он все не выходил, а когда извозчик соскочил с козел и заглянул внутрь, там никого не было! Извозчик сказал, что понять не может, что с ним приключилось. Он же своими глазами видел, как он залез в кеб. Произошло это в прошлую пятницу, мистер Холмс, и с тех пор я не видела Хосмера и не знаю, что с ним могло случиться.

– Мне кажется, с вами обошлись недостойно, – сказал Холмс.

– О нет, сэр! Он же такой хороший и добрый и просто не мог бы бросить меня подобным образом. Ведь в то утро он все время повторял, что я должна оставаться верной ему, что бы ни произошло, и что если нечто непредвиденное вдруг разлучит нас, я всегда должна помнить о моей клятве и что рано или поздно он потребует ее исполнения. Такой странный разговор перед свадьбой, но он обрел особое значение после того, что произошло потом.

– Бесспорно. Следовательно, вы полагаете, что его постигла некая непредвиденная катастрофа?

– Да, сэр. Полагаю, он предвидел какую-то опасность, иначе он не говорил бы так. А затем, думаю, произошло то, чего он боялся.

– И у вас нет никакого представления, что это могло быть такое?

– Никакого.

– Еще один вопрос. Как относится к случившемуся ваша мать?

– Она очень рассердилась и сказала, чтобы я больше никогда про это не упоминала.

– А ваш отец? Вы ему рассказали?

– Да, и он как будто согласился со мной, что что-то произошло, но что Хосмер, конечно, подаст о себе весть. И он сказал, зачем кому-то могло бы понадобиться привезти невесту к дверям церкви для того лишь, чтобы тут же ее бросить. Вот если бы он занял у меня денег или бы женился на мне и перевел на себя мой капитал, вот тогда бы причина была ясна. Но касательно денег Хосмер был крайне щепетилен и ни разу не взглянул хотя бы на один мой шиллинг. И все-таки что могло случиться и почему он не написал? Ах, при одной мысли об этом я просто с ума схожу и всю ночь напролет не смыкаю глаз. – Она вытащила из муфты носовой платочек и, прижав его к губам, громко зарыдала.

– Для вас я возьмусь за это дело, – сказал Холмс, вставая, – и не сомневаюсь, что мы получим тот или иной конкретный результат. Возложите бремя на меня и постарайтесь больше об этом не думать. А главное, постарайтесь, чтобы мистер Хосмер Ангел исчез из вашей памяти, как он исчез из вашей жизни.

– Значит, вы полагаете, что я больше никогда его не увижу?

– Боюсь, что нет.

– Но что же с ним произошло?

– Поиски ответа на этот вопрос предоставьте мне. Я хотел бы получить точное описание его наружности, а также те его письма, которые вы могли бы оставить тут.

– Я дала объявление о нем в субботнем номере «Кроникл», – сказала мисс Сазерленд. – Вот оно, а также четыре его письма.

– Благодарю вас. И ваш адрес?

– Тридцать один, Лайон-плейс, Кэмберуэлл.

– Адреса мистера Ангела, насколько я понял, у вас никогда не было. А фирма, где служит ваш отец?

– Он коммивояжер «Уэстхауса и Марбенкса», крупнейших импортеров кларета с конторой на Фенчерч-стрит.

– Благодарю вас. Вы изложили все очень четко. Письма положите сюда и помните совет, который я вам дал. Пусть случившееся останется под семью замками, не допустите, чтобы оно повлияло на вашу дальнейшую жизнь.

– Вы очень добры, мистер Холмс, но последовать вашему совету я не могу. Я буду верна Хосмеру. Он найдет меня прежней, когда вернется.

Вопреки нелепой шляпе и глуповатому лицу, в простодушной вере нашей посетительницы крылось возвышенное благородство, внушавшее уважение. Она положила сверточек с письмами и газетной вырезкой и удалилась, заверив нас, что сразу же приедет, чуть мы ее вызовем.

Шерлок Холмс несколько минут сидел молча, прижимая подушечки пальцев друг к другу, вытянув ноги перед собой и устремив взгляд в потолок. Затем взял с подставки лоснящуюся глиняную трубку, служившую ему своего рода советчицей, и, закурив ее, откинулся в кресле. Вокруг него вверх устремились, свиваясь в гирлянды, густые клубы сизого дыма, а его лицо приняло выражение глубокого покоя.

– Интересный предмет для изучения эта барышня, – заметил он. – Я нахожу ее много интереснее маленькой проблемы, с которой она столкнулась, кстати, весьма банальной. Если вы заглянете в мою картотеку, то найдете подобные случаи – в Андовере в семьдесят седьмом году и нечто сходное в Гааге в прошлом году. Но, как ни стара идея, одна-две детали мне внове. Впрочем, сама барышня весьма и весьма поучительна.

– Вы как будто узнали от нее много такого, что для меня осталось невидимым, – заметил я.

– Не невидимым, а нераспознанным, Ватсон. Вы не знали, что высматривать, и упустили все существенное. Мне так и не удалось убедить вас в важности рукавов, значимости ногтей на больших пальцах или решающих выводов, которые висят на шнурках ботинок. Так что же вам подсказала наружность нашей барышни? Опишите ее.

– Ну, на ней была шиферного цвета соломенная шляпа с широкими полями и с пером кирпичного оттенка. Жакет черный, расшитый черным стеклярусом с бахромой из него же. Платье коричневое, темнее кофейного цвета, с узкой полоской лиловатого плюша у шеи и на рукавах. Перчатки сероватые с потертостью на правом указательном пальце. Сапожки я не рассмотрел. Круглые сережки-кольца в ушах и общий вид обеспеченности, вульгарности и покладистости.

Шерлок Холмс слегка похлопал в ладоши и усмехнулся:

– Честное слово, Ватсон, вы делаете блестящие успехи. Право же, так. Однако, сказать правду, все существенное вы упустили. Не нащупали метода и только подмечали цвета. Никогда не полагайтесь на общее впечатление, мой мальчик, сосредоточивайтесь на деталях. Первый взгляд я всегда бросаю на женские рукава. У мужчин, пожалуй, начинать лучше с брюк на коленях. Как вы заметили, рукава у этой женщины отделаны плюшем, так услужливо сохраняющем отпечатки. Двойная линия, где машинистка прижимает запястья к столу, была очень четкой. Швейная машинка оставляет такой же след, но только на левой руке и на стороне, противоположной большому пальцу, а не во всю ширину запястья, как в данном случае. Затем я взглянул на ее лицо и заметил по сторонам переносицы вмятинки от пенсне, а потому позволил себе упомянуть про близорукость и печатание на машинке, что как будто ее удивило.

– Во всяком случае, удивило меня.

– Но, простите, это же лежало на поверхности. Затем я, в свою очередь, удивился и заинтересовался, поглядев вниз и обнаружив, что сапожки на ней хотя и похожи, но от разных пар – носок одного был узорчатым, а другого – простым. Один был застегнут только на две нижние пуговички из пяти, а другой – на первую, третью и пятую. А когда вы замечаете, что барышня, в остальном одетая аккуратно, вышла из дома в сапожках от разных пар, застегнутых лишь наполовину, не требуется особой дедукции для вывода, что она покинула дом второпях.

– И что еще? – спросил я с величайшим любопытством, которое во мне неизменно пробуждали исчерпывающие логические построения моего друга.

– Мимоходом я заметил, что перед тем, как уйти из дома, она написала записку, причем когда была уже в верхней одежде. Вы заметили, что ее правая перчатка была чуть порвана на указательном пальце, но словно бы не увидели, что и материал перчатки, и сам палец были слегка испачканы фиолетовыми чернилами. Она писала второпях и слишком глубоко макнула перо в чернильницу. Причем нынче утром, иначе пятнышко на подушечке пальца не сохранилось бы. Все это забавно, хотя и элементарно, но пора взяться за дело, Ватсон. Не будете ли вы так добры прочесть мне из объявления, как выглядит мистер Хосмер Ангел?

Я поднес маленькую вырезку к свету.

«Пропал, – взывала она, – утром четырнадцатого джентльмен по имени Хосмер Ангел. Рост примерно 5 ф. 7 дюймов, крепкое сложение, бледный цвет лица, черные волосы с легкой пролысиной на макушке, пышные черные баки и усы; темные очки, речь с запинкой. Когда его видели в последний раз, был одет в черный сюртук с шелковой отделкой, черный жилет с золотой часовой цепочкой, серые твидовые брюки, коричневые гетры на штиблетах с резиновыми вставками. Известно, что он сотрудничал в конторе на Лиденхолл-стрит. Тому, кто сообщит что-либо…» И т. д. и т. д.

– Достаточно, – сказал Холмс. – А что до писем, – продолжал он, пробегая их глазами, – они не содержат ничего, кроме избитых фраз. Ни единого намека в них на личность мистера Хосмера, если исключить то, что он разок процитировал Бальзака. Однако они содержат деталь, которая, несомненно, бросилась вам в глаза.

– Они напечатаны на машинке, – сказал я.

– Мало того, на машинке напечатана и подпись. Взгляните на четкий мелкий шрифт «Хосмер Ангел» внизу. Как видите, есть дата, но нет адреса, если не считать Лиденхолл-стрит, что несколько неопределенно. Подпись более чем многозначительна. Собственно говоря, мы можем считать ее исчерпывающей.

– В каком смысле?

– Дорогой мой, разве вы не видите, насколько она важна в этом деле?

– Ничего такого я в ней не усматриваю. Разве что он оставлял себе лазейку, чтобы отрицать, что письмо послано им, если ему будет предъявлен иск за нарушение брачного обязательства.

– Нет, совсем не то. Но я напишу два письма, которые полностью прояснят дело. Одно в некую фирму Сити, другое отчиму нашей барышни, мистеру Уиндибенку, с просьбой посетить нас здесь завтра вечером в шесть часов. Всегда лучше наводить справки у родственников мужского пола. А теперь, доктор, до получения ответа на эти письма мы ничего больше сделать не можем и потому пока оставим нашу маленькую проблему в покое.

У меня были все причины верить в особый логический дар моего друга, в его энергичность в действиях, и потому я не сомневался, что у него должны быть весомые основания для небрежной уверенности, с какой он отнесся к редкостной тайне, которую его призвали раскрыть. Мне был известен только один случай, когда он потерпел неудачу, – в деле короля Богемии и фотографии Ирен Адлер, но, вспоминая жуткое приключение «Знака четырех» и поразительные обстоятельства, связанные с «Этюдом в багровых тонах», я чувствовал, что ему не удастся распутать разве уж совсем невероятный клубок.

А потому я оставил его попыхивать черной глиняной трубкой в полном убеждении, что завтра вечером в его руках будут все нити, которые обеспечат установление личности исчезнувшего жениха мисс Мэри Сазерленд.

В то время сам я был поглощен крайне серьезной профессиональной проблемой и весь следующий день провел у одра тяжелобольного пациента. Было уже почти шесть, когда я наконец освободился и прыгнул в кеб, чтобы поспешить на Бейкер-стрит в некотором опасении опоздать к dénouement[5] нашей интригующей загадки.

Однако я нашел Шерлока Холмса в полном одиночестве. Он дремал, погрузив свою длинную худую фигуру в глубины кресла. Внушительный строй флаконов и пробирок вкупе с сильным густым запахом соляной кислоты сказали мне, что весь день он посвятил химическим исследованиям, столь дорогим его сердцу.

– Ну как? Вам удалось разобраться с этим? – спросил я еще с порога.

– Да, это был бисульфат бария.

– Нет-нет, с тайной! – вскричал я.

– А! Вы об этом… Я задумался о соли, над которой работал. В этом же деле никакой тайны вообще не было, хотя, как я упомянул вчера, кое-какие детали и выглядели интересными. Единственный минус заключается в том, что законченный негодяй не нарушил ни единого закона.

– Так кто же он и с какой целью покинул мисс Сазерленд?

Я едва договорил, а Холмс не успел раскрыть рта, чтобы ответить, как в коридоре послышались тяжелые шаги, и в дверь постучали.

– Отчим барышни, мистер Джеймс Уиндибенк, – сказал Холмс. – Он написал мне, что будет здесь в шесть. Войдите!

Вошел мужчина крепкого сложения, среднего роста, лет тридцати, бритый, с желтоватым цветом лица и вкрадчивостью в манере держаться, со сверлящими серыми глазками. Он вопросительно взглянул на нас по очереди, положил глянцевый цилиндр на столик и с легким поклоном бочком опустился в ближайшее кресло.

– Добрый вечер, мистер Джеймс Уиндибенк. Полагаю, это напечатанное на машинке письмо послано вами, и в нем вы обещали встретиться со мной в шесть часов.

– Да, сэр. Боюсь, я чуть опоздал, но я, знаете ли, не вполне себе хозяин. Сожалею, что мисс Сазерленд побеспокоила вас из-за этой глупости, так как считаю, что подобного рода белье лучше на людях не стирать. Побеспокоила она вас вопреки моему желанию, но, как вы могли заметить, девочка она легко возбудимая, импульсивная, и ее нелегко контролировать, если уж она что-то решила. Разумеется, против вас я возражал бы меньше, поскольку вы с официальной полицией не связаны, однако огласка такой семейной беды крайне неприятна сама по себе. К тому же абсолютно бесполезный расход. Как вообще вы можете разыскать этого Хосмера Ангела?

– Напротив, – невозмутимо сказал Холмс, – у меня есть все основания полагать, что мне удастся обнаружить мистера Хосмера Ангела.

Мистер Уиндибенк вздрогнул так, что выронил перчатки.

– Крайне рад слышать это, – сказал он.

– Весьма любопытно, – заметил Холмс, – что пишущие машинки столь же индивидуальны, как и почерки. Кроме, разумеется, совсем новых, не найдется и двух, печатающих совершенно одинаково. Некоторые буквы снашиваются больше других или только с одной стороны. И заметьте, мистер Уиндибенк, в вашем ответе «е» всякий раз смазано, а хвостик «у» имеет крохотный дефект. Набралось еще четырнадцать характерных особенностей, но эти наиболее наглядны.

– В конторе мы все печатаем на этой машинке, и, без сомнения, она слегка изношена, – ответил наш посетитель, въедливо посмотрев на Холмса посверкивающими глазками.

– А теперь я продемонстрирую вам по-настоящему интересное наблюдение, мистер Уиндибенк, – продолжал Холмс. – Я подумываю как-нибудь на днях написать небольшую монографию о пишущих машинках в связи с преступлениями. Этой теме я уделил кое-какое внимание. Вот четыре письма, предположительно присланных исчезнувшим человеком. Все напечатаны на машинке. И в каждом не только «е» смазаны, а «у» бесхвостые, но если вы соблаговолите воспользоваться моей лупой, то обнаружите и остальные четырнадцать дефектов, про которые я упомянул.

Мистер Уиндибенк взвился из кресла и схватил цилиндр.

– Я не могу тратить время на подобного рода фантазии, мистер Холмс, – отрезал он. – Если вы можете изловить этого субъекта, то изловите его и сообщите мне, когда изловите.

– Не премину, – сказал Холмс, подходя к двери и поворачивая ключ в замке. – Позвольте сообщить вам, что я его изловил.

– Когда? Где? – закричал мистер Уиндибенк, побелев до самых губ и стреляя глазами по сторонам, точно крыса в крысоловке.

– Право же, ничего не выйдет, – сказал Холмс учтиво. – Увильнуть невозможно, мистер Уиндибенк. Все слишком уж явно. И вы отпустили мне далеко не самый лестный комплимент, сказав, что найти ответ на столь примитивный вопрос свыше моих сил. Вот-вот! Садитесь и поговорим спокойно.