Шерлок Холмс: повести, рассказы
- -
- 100%
- +
Лестрейд, тощий и, как всегда, похожий на хорька, приветствовал нас с Холмсом в дверях.
– Это дело вызовет много шума, сэр, – заметил он. – Оно затмевает все, что я видел до сих пор, а я не желторотый юнец.
– Нашли какие-нибудь зацепки? – спросил Грегсон.
– Никаких, – отрапортовал Лестрейд.
Шерлок Холмс приблизился к телу и, опустившись на колени, внимательно его осмотрел.
– Вы уверены, что на нем нет ран? – спросил он, указывая на многочисленные брызги и разводы крови, видневшиеся повсюду.
– Абсолютно! – воскликнули хором оба детектива.
– Тогда кровь, разумеется, принадлежит второму лицу – предположительно убийце, если здесь действительно произошло убийство. Это напоминает мне обстоятельства, сопутствовавшие смерти ван Янсена, имевшей место в Утрехте в 1834 году. Вы помните это дело, Грегсон?
– Нет, сэр.
– Почитайте о нем – вам будет полезно. Ничто не ново под луною. Все когда-нибудь уже было.
Пока он говорил, его проворные пальцы порхали туда-сюда, ощупывая, надавливая, расстегивая пуговицы, изучая, между тем как взгляд хранил отсутствующее выражение, которое я отметил ранее. Осмотр был произведен так быстро, что едва ли кто-нибудь смог бы догадаться, сколь тщательным он был. В заключение Холмс обнюхал губы покойного и взглянул на подошвы его лакированных ботинок.
– Его совсем не сдвигали с места? – спросил он.
– Не более чем было необходимо, чтобы осмотреть.
– Можете увозить в морг, – распорядился Холмс. – Больше мы от него ничего не узнаем.
У Грегсона наготове было четверо мужчин с носилками. По его приказу они вошли в комнату, подняли мертвого незнакомца и унесли. В тот момент, когда они перекладывали его на носилки, на пол, тихо звякнув, упало и покатилось кольцо. Лестрейд схватил его и стал озадаченно разглядывать.
– Здесь была женщина! – воскликнул он, протягивая колечко на вытянутой ладони. – Это женское обручальное кольцо.
Мы сгрудились вокруг него, уставившись на находку. Не было никаких сомнений, что некогда этот гладкий золотой ободок украшал палец новобрачной.
– Это осложняет дело, – сказал Грегсон. – Хотя, видит бог, оно и без того было достаточно запутанным.
– А вы не думаете, что это его упрощает? – заметил Холмс. – Впрочем, хватит без толку глазеть на кольцо. Что вы нашли у него в карманах?
– Вот, все здесь, – ответил Грегсон, выводя нас на крыльцо и указывая на кучку предметов, выложенных на нижней ступеньке. – Золотой брегет лондонской часовой фирмы «Барро» за номером 97163 на золотой альбертианской[13] цепи, очень тяжелой и массивной. Золотое кольцо с масонской эмблемой. Золотая булавка для галстука в виде головы бульдога с рубиновыми глазами. Визитница из русской кожи с карточками на имя Еноха Дж. Дреббера из Кливленда, что соответствует меткам «ЕДД» на белье. Кошелька не было, но в карманах имелись деньги в сумме семи фунтов тринадцати шиллингов. Карманное издание «Декамерона» Боккаччо, на форзаце – имя некоего Джозефа Стэнджерсона. Два письма: одно адресовано Е. Дж. Дребберу, другое – Джозефу Стэнджерсону.
– Какой адрес на конвертах?
– Американский почтовый пункт, Стрэнд, до востребования. Оба письма отправлены из пароходной компании «Гион» и касаются расписания судов этой компании, отплывающих из Ливерпуля. Ясно, что этот несчастный собирался вернуться в Нью-Йорк.
– Вы что-нибудь попытались узнать об этом Стэнджерсоне?
– Разумеется, сэр, первым делом, – сказал Грегсон. – Я разослал объявления во все газеты и отправил своего человека в Американский почтовый пункт, но он еще не вернулся.
– А запрос в Кливленд послали?
– Мы телеграфировали туда еще утром.
– Что вы написали в телеграмме?
– Просто обрисовали ситуацию и попросили сообщить нам любые сведения, которые могут помочь следствию.
– Вы не задали никаких конкретных вопросов, которые кажутся вам существенными?
– Я спросил о Стэнджерсоне.
– Больше ничего? По-вашему, нет здесь особого обстоятельства, на котором зиждется все это дело? Не хотите телеграфировать дополнительных вопросов?
– Я спросил все, что должен был спросить, – обиженно ответил Грегсон.
Шерлок Холмс усмехнулся и собирался было отпустить какое-то замечание, когда Лестрейд, который оставался в комнате, пока мы беседовали на крыльце, снова появился на сцене, торжественно и самодовольно потирая руки.
– Мистер Грегсон, – сказал он, – я только что сделал открытие чрезвычайной важности: нашел улику, которая была бы упущена, не осмотри я стены с должной скрупулезностью.
Глаза коротышки сверкали, он с трудом сдерживал ликование оттого, что утер нос коллеге.
– Идите сюда, – позвал он, бросаясь обратно в комнату, атмосфера которой словно бы стала чище после того, как ужасный обитатель этой комнаты был унесен. – Встаньте-ка здесь! – Он зажег спичку, чиркнув ею о подошву, и, приблизив огонек к стене, победно произнес: – Взгляните на это!
Я уже говорил, что в некоторых местах обои оторвались. В том углу, куда указывал Лестрейд, со стены свисал большой лоскут, обнажая желтый квадрат грубой штукатурки. Поперек него кроваво-красными буквами было накорябано одно слово:
RACHE
– Ну, что вы об этом думаете? – воскликнул детектив с видом балаганного зазывалы, желающего привлечь внимание публики к выступлению. – Этой надписи никто не заметил потому, что она находится в самом темном углу, никому не пришло в голову сюда заглянуть. Убийца написал – или написала – это собственной кровью. Взгляните на подтек, здесь кровь стекала по стене! Это, во всяком случае, исключает версию самоубийства. Хотите знать, почему был выбран именно этот угол? Я вам скажу. Видите свечу на каминной полке? В тот момент она горела, и этот угол был не самым темным, а самым освещенным участком стены.
– Ну, и что означает этаваша находка? – презрительно спросил Грегсон.
– Что означает? Ну как же, она означает, что человек хотел написать женское имя Рейчел, но ему что-то помешало закончить. Помяните мое слово, когда это дело будет раскрыто, окажется, что к нему так или иначе причастна некая женщина по имени Рейчел. Можете сколько угодно смеяться, мистер Шерлок Холмс. Вы, конечно, очень умны и догадливы, но, когда все уже сказано и сделано, нет ничего лучше старой ищейки.
– Простите великодушно! – извинился мой компаньон, который так рассердил коротышку, не сумев сдержать смеха. – Разумеется, вам следует отдать должное как первому среди нас, кто нашел эту надпись, и она, как вы справедливо заметили, наверняка была сделана вторым участником таинственных событий, случившихся здесь прошлой ночью. Я не успел еще осмотреть комнату, но, с вашего позволения, сделаю это теперь.
Продолжая говорить, он достал из кармана рулетку и большую круглую лупу и с этими двумя инструментами начал бесшумно обходить комнату, иногда останавливаясь, иногда опускаясь на колени, а однажды даже распластался ничком на полу. Он был так поглощен своим занятием, что, казалось, забыл о нашем присутствии: все время бормотал что-то себе под нос, то ворча, то присвистывая, то радостно издавая тихие одобрительные возгласы. Пока я наблюдал за ним, мне невольно пришло на ум сравнение с чистопородной, хорошо выдрессированной английской паратой[14] гончей, стремительно мечущейся по лесной чаще в поисках утерянного следа. Он продолжал свои изыскания минут двадцать, а то и больше, тщательно вымеряя расстояния между некими неведомыми мне отпечатками и время от времени прикладывая рулетку к стене с равным образом непостижимыми для меня целями. В одном месте он очень аккуратно собрал с пола небольшую кучку серой пыли и ссы́пал ее в конверт. Наконец он исследовал с помощью лупы надпись на стене, задерживаясь на каждой букве с дотошнейшим вниманием. Покончив и с этим, он, видимо, остался доволен, потому что спрятал в карман и рулетку, и лупу.
– Говорят, что гений – это прежде всего способность неустанно прилагать усилия, – заметил он с улыбкой. – Совершенно неправильное определение, но по отношению к работе сыщика оно справедливо.
Грегсон и Лестрейд наблюдали за маневрами своего коллеги-любителя с изрядным любопытством и некоторым презрением. Судя по всему, они не сумели понять то, что начинало доходить до меня: все мельчайшие действия Шерлока Холмса направлены к одной определенной практической цели.
– Ну, и что вы об этом думаете, сэр? – спросили они хором.
– Не хочу лишать вас заслуги раскрытия этого дела, претендуя на роль помощника, – скромно заметил мой друг. – Вы так успешно продвигаетесь вперед, что любое вмешательство неуместно. – Его голос был преисполнен сарказма. – Однако если вы сочтете возможным держать меня в курсе вашего расследования, – продолжал он, – в дальнейшем я буду счастлив помочь чем смогу. А пока я хотел бы поговорить с констеблем, обнаружившим труп. Не могли бы вы сообщить мне его имя и адрес?
Лестрейд заглянул в свой блокнот и сказал:
– Его зовут Джон Рэнс. Сегодня он выходной, но вы сможете найти его по адресу Одли-корт, сорок шесть, Кеннингтон-Парк-Гейт.
Холмс записал адрес.
– Пошли, доктор, – сказал он. – Навестим его. Могу все же сообщить кое-что, что может вам помочь, – обратился он к детективам. – Здесь произошло убийство, убийца – мужчина. Это человек ростом более шести футов, в расцвете сил, у него маленькие для его роста ступни, он был обут в грубые ботинки с квадратными мысами и курил трихинопольскую сигару. Сюда он прибыл вместе со своей жертвой в четырехколесном кебе, запряженном одной лошадью с тремя старыми подковами и одной новой – на правой передней ноге. Скорее всего, у убийцы красное лицо, а на правой руке необычно длинные ногти. Вот несколько незначительных примет, но, вероятно, они могут оказаться вам полезными.
Лестрейд и Грегсон переглянулись, недоверчиво улыбаясь.
– Если этого человека действительно убили, то как это было сделано? – спросил первый.
– Яд, – коротко сообщил Холмс и решительно направился к выходу, но в дверях обернулся и добавил: – А «Rache» по-немецки означает «месть», так что не теряйте времени на поиски мисс Рейчел.
Выпустив эту парфянскую стрелу, он удалился, оставив двух соперников стоять с открытыми ртами.
Глава 4
Что рассказал Джон Рэнс
Был час дня, когда мы покинули дом номер три в Лористон-гарденз. Шерлок Холмс повел меня в ближайшее отделение связи, откуда отправил длинную телеграмму. Потом он кликнул кеб и велел извозчику отвезти нас по адресу, который сообщил Лестрейд.
– Нет ничего лучше, чем свидетельство очевидца, – заметил он. – В сущности, дело мне уже совершенно ясно, однако никакой информацией не следует пренебрегать.
– Вы меня удивляете, Холмс, – сказал я. – Бьюсь об заклад, вы не так уверены во всех тех приметах, которые сообщили, как пытаетесь показать.
– Уверенней и быть невозможно, – ответил он. – Первое, что я заметил по прибытии, это две колесные колеи у края тротуара, проложенные кебом. Вплоть до прошлого вечера целую неделю дождя не было, значит, экипаж, от колес которого остался столь глубокий след, был здесь прошлой ночью. На земле имеются также отпечатки лошадиных подков, очертания одной из них гораздо более четкие, чем трех остальных, следовательно, эта подкова – новая. Поскольку кеб приехал сюда после того, как начался дождь, а сегодня утром никаких экипажей здесь не было – Грегсон меня в этом заверил, – следы оставлены ночью тем экипажем, который привез сюда обоих участников драмы.
– Хорошо, это действительно просто, – согласился я, – но как вы определили рост человека?
– Ну, рост в девяти случаях из десяти можно определить по длине шага. Рассчитать это совсем несложно, но я не хочу обременять вас цифрами. Следы этого человека отпечатались как на глине снаружи, так и в пыли внутри дома. Потом у меня была возможность проверить свои подсчеты. Когда человек пишет на стене, он инстинктивно держит руку на уровне глаз. Надпись сделана на высоте чуть выше шести футов. Детская задачка.
– А возраст? – настаивал я.
– Видите ли, если человек без малейших усилий перемахивает препятствие длиной в четыре с половиной дюйма, его путь не может быть усеян желтой листвой. А именно такова длина лужи на садовой дорожке, которую он совершенно очевидно перешагнул. Лаковые туфли ее обошли, а тупоносые ботинки перепрыгнули. Во всем этом нет никакой тайны. Просто я применяю в повседневной жизни кое-какие из тех приемов наблюдения и дедукции, которые отстаивал в своей статье. Вас еще что-нибудь смущает?
– Ногти и трихинопольская сигара, – вспомнил я.
– Надпись на стене сделана мужским указательным пальцем, смоченным кровью. С помощью лупы я увидел, что штукатурка была при этом слегка процарапана, чего не случилось бы, будь ногти острижены. Дальше. С пола я собрал немного рассыпанного пепла. Он оказался темным и чешуйчатым – такой пепел остается только от трихинопольских сигар. Я специально изучал разновидности сигарного пепла – даже написал об этом монографию. Без ложной скромности скажу, что могу по внешнему виду определить пепел любой из существующих марок сигар, а также трубочного табака. Именно знанием подобных вещей искусный сыщик и отличается от сыщиков типа Грегсона и Лестрейда.
– А красное лицо? – спросил я.
– А-а! Вот это был самый рискованный вывод, хотя, не сомневаюсь, правильный. Пока не просите меня его объяснить.
Я потер лоб и заметил:
– У меня голова идет кругом. Чем больше думаешь об этом деле, тем загадочней оно кажется. Как эти два человека – если их действительно было двое – попали в пустой дом? Куда подевался извозчик, который их привез? Как мог один человек уговорить другого принять яд? Откуда взялась кровь? С какой целью совершено убийство, если ограбление исключается? Как попало туда женское обручальное кольцо? И главное – зачем второй мужчина, прежде чем скрыться, написал немецкое слово «rache»? Признаюсь, я не вижу никакой возможности совместить все эти факты.
Мой компаньон одобрительно улыбнулся.
– Вы очень сжато и точно подытожили все сложности, – сказал он. – Многое в этом деле пока и впрямь остается смутным, хотя основные факты мне совершенно ясны. Что же касается открытия бедолаги Лестрейда, то это была всего лишь намеренная попытка направить полицию по ложному следу, заставив ее искать связь с поборниками социализма и их тайными обществами. Надпись сделана не немцем. Если вы заметили, буква «а» стилизована под готический шрифт, между тем как настоящий немец, несомненно, написал бы просто латинскую букву. Отсюда вывод: мы имеем дело не с немцем, а с неумелым, переигрывающим имитатором. Все это просто уловка, призванная увести следствие в сторону. Больше я вам ничего не расскажу, доктор. Вы же знаете, фокусник тут же утрачивает доверие публики, как только разоблачает свои трюки, и если я слишком уж раскрою перед вами секреты своего метода, вы сочтете меня в конце концов самой заурядной личностью.
– Вот этого не будет никогда! – горячо заверил я. – Вы превратили расследование преступлений в почти точную науку, и отныне это открытие вечно будет служить людям.
Мой компаньон самодовольно зарделся от моих слов и той серьезности, с какой я их произнес. Я уже имел случай заметить, что он был неравнодушен к лести, касающейся его искусства, как девушка – к лести, касающейся ее красоты.
– Я еще кое-что вам скажу, – добавил Холмс. – Лакированные туфли и тупоносые ботинки прибыли в одном кебе и по дорожке проследовали вместе вполне дружелюбно – рука об руку, можно сказать. Оказавшись внутри, они расхаживали по комнате – точнее, лакированные туфли стояли на месте, а расхаживали тупоносые ботинки. Все это я прочел по следам на пыльном полу; увидел я также и то, что мало-помалу тот, кто был в ботинках, все более распалялся. Об этом свидетельствует увеличивающаяся длина шагов. Он все время что-то говорил, несомненно, взвинчивая себя до состояния бешенства. Потом случилась трагедия. Ну вот, я рассказал вам все, что знаю сам, потому что остальное – пока лишь догадки и спекуляции. Тем не менее для работы у нас есть прочная основа, с которой можно начинать. А теперь нужно поторопиться, потому что я хочу успеть на концерт оркестра Халлэ[15], сегодня с ним играет Норман-Неруда[16].
Этот разговор происходил, пока наш кеб тащился по длинной веренице сомнительных грязных улиц и мрачных переулков. Заехав в самый сомнительный и мрачный из них, наш извозчик внезапно остановил лошадь.
– Одли-корт – там, – сказал он, указывая на узкую щель между мертвенно-серыми кирпичными стенами. – Я буду ждать вас здесь.
Назвать Одли-корт привлекательным районом ни у кого бы не повернулся язык. Узкий проход вывел нас в четырехугольный двор, вымощенный плитняком и окруженный жалкими хибарами. Пройдя между стайками грязных ребятишек, поднырнув под веревки, на которых сушилось вылинявшее белье, мы добрались наконец до номера сорок шестого, на двери которого красовалась маленькая медная табличка с выгравированной на ней фамилией: «Рэнс». Как выяснилось, констебль спал, нас проводили в крохотную гостиную и попросили подождать.
Констебль появился довольно скоро, но был явно раздосадован тем, что потревожили его покой.
– Я уже все доложил в участке, – сказал он.
Холмс достал из кармана полсоверена и многозначительно повертел его в пальцах.
– Нам хотелось бы услышать это непосредственно из ваших уст, – сказал он.
– Буду рад сообщить вам все, что смогу, – ответил констебль, не сводя взгляда с блестящего золотого кружка.
– Пожалуйста, расскажите все по порядку.
Рэнс сел на диван, набитый конским волосом, сосредоточенно сдвинул брови, словно собирался с мыслями, чтобы ничего не пропустить, и сказал:
– Начну с самого начала. Моя смена – с десяти вечера до шести утра. В одиннадцать часов в «Белом олене» произошла потасовка, но в остальном на моей территории все было как обычно. В час ночи полил дождь, и я встретил Харри Мерчера – ну, того, чей участок на Холланд-гроув, – мы с ним постояли, потрепались немного на углу Генриетта-стрит. Вскоре после этого – часа в два, может, чуть позже – я подумал, что нужно проверить, все ли тихо на Брикстон-роуд. Там была непролазная грязь и жутко пусто. Я не встретил ни души, только один или два кеба проехали мимо. Ну вот, тащусь это я по улице и думаю про себя: хорошо бы сейчас пропустить четырехпенсовый стаканчик горячего джина; глядь, а в окне того самого дома – свет. Ну, я же знаю, что в тех двух домах в Лористон-гарденз никто не живет, потому что тип, которому они принадлежат, не соизволил прочистить там канализацию, хотя последний жилец, который еще оставался в одном из них, умер как раз от брюшного тифа. Я был уставший как собака, однако, увидев свет в окне, заподозрил, что что-то там не так. Когда я подошел к двери…
– Вы остановились и вернулись к калитке, – перебил его мой компаньон. – Почему вы это сделали?
Рэнс аж подпрыгнул при этих словах и уставился на Шерлока Холмса с выражением крайнего изумления на лице.
– Да, сэр, это так, – признался он. – Но, видит бог, представить себе не могу, откуда вы это узнали. Понимаете, когда я подошел к двери, кругом было так тихо и безлюдно, что я подумал: неплохо бы прихватить с собой кого-нибудь. Вообще-то по эту сторону могилы я не боюсь ничего, но мне ведь что стукнуло в голову: уж не тот ли это парень, который умер от тифа, явился взглянуть на трубы, которые его доконали? Вот это-то и заставило меня вернуться к калитке – посмотреть, не видно ли где Мерчерова фонаря, но ни Мерчера, ни кого другого поблизости не было.
– На всей улице?
– Ни одной живой души, сэр, даже собаки. Тогда я собрался с духом, пошел обратно и толкнул дверь. Внутри все было тихо, и я заглянул в комнату, где горел свет. Там на каминной полке трепыхалась свеча – красная, восковая, – и в ее свете я увидел…
– Да, я знаю, что вы увидели. Вы несколько раз обошли комнату по кругу, потом опустились на колено возле трупа, после чего двинулись к кухонной двери, подергали ее и…
Джон Рэнс вскочил на ноги с испуганным видом и подозрительно посмотрел на Холмса.
– А где же это вы прятались, раз все это видели? – вскричал он. – Больно много вам известно.
Холмс рассмеялся и бросил констеблю через стол свою визитку.
– Не надо арестовывать меня за убийство, – сказал он. – Я – гончая, а не волк; мистер Грегсон и мистер Лестрейд могут это подтвердить. Продолжайте, пожалуйста. Что вы сделали после этого?
Рэнс снова сел, хотя взгляд его продолжал оставаться озадаченным.
– Ну, я опять пошел к калитке и засвистел в свисток. На мой свист сразу же явились Мерчер и еще двое.
– Улица и на этот раз была пуста?
– Можно и так сказать, во всяком случае, там не было никого, кто способен передвигаться на двух ногах.
– Что вы имеете в виду?
Лицо констебля расплылось в широкой ухмылке.
– Знаете, я на своем веку повидал немало пьянчуг, – сказал он, – но такого мертвецки пьяного забулдыги еще никогда в жизни не встречал. Когда я вышел, он буквально лежал на перилах и во всю глотку орал песню «Вперед, Колумбия» и что-то про новый полосатый флаг. Какая от такого помощь – он и на ногах-то стоять не мог.
– Какой это был человек? – спросил Шерлок Холмс.
Джона Рэнса, похоже, начинало раздражать, что ему задают не относящиеся к делу вопросы.
– Какой-какой… Вусмерть пьяный, вот какой, – ответил он. – И ночевать бы ему в участке, если бы мы не были так заняты.
– А лицо, одежда, вы не обратили на них внимания? – нетерпеливо перебил его Холмс.
– Как не обратить, нам же с Мерчером пришлось его поднимать. Он был длинный, с красным лицом, подбородок и рот закутаны шарфом…
– Этого достаточно! – воскликнул Холмс. – Что с ним сталось?
– Некогда нам было с ним валандаться – и без того дел оказалось по горло, – обиженно сказал полицейский. – А вы за него не волнуйтесь – авось сам дополз как-нибудь до дома, что такому сделается?
– Как он был одет?
– В коричневый плащ.
– А хлыста у него не было?
– Хлыста? Нет.
– Должно быть, он его потерял, – пробормотал мой компаньон.
– Вы не видели или, быть может, слышали, чтобы после этого поблизости проезжал кеб?
– Нет.
– Вот ваши полсоверена, – сказал Холмс, вставая и беря шляпу. – Боюсь, Рэнс, вам никогда не подняться по службе. Голова должна служить не только для украшения, ею иногда надо думать. Прошлой ночью вы упустили свои сержантские лычки. Человек, которого вы ставили на ноги, – тот самый, кого мы ищем, и у него – ключ к разгадке этой тайны. Сейчас бесполезно что-либо объяснять, но говорю вам: это именно так. Поехали, доктор.
Мы направились к ожидавшему нас кебу, оставив своего информатора обескураженным: он, конечно же, не поверил Холмсу, однако был явно растревожен.
– Непроходимый дурак! – с горечью сказал Холмс, когда мы возвращались домой. – Подумать только: ему так повезло, а он проворонил свою удачу.
– Мне, пожалуй, все же неясно. Да, описание этого человека совпадает с воспроизведенным вами портретом второго участника таинственных событий. Но зачем ему было возвращаться туда, откуда удалось сбежать? Преступники так не поступают.
– Кольцо, друг мой, кольцо: вот за чем он вернулся. И если у нас нет иной возможности его поймать, мы наверняка сможем приманить его этим кольцом. Я его поймаю, доктор. Ставлю два против одного, что я его поймаю. И за все это я должен благодарить вас. Если бы не вы, я бы никуда не поехал и самый интересный шахматный этюд, какой мне когда-либо доводилось решать, прошел бы мимо меня. А если воспользоваться жаргоном живописцев, то можно назвать его этюдом в багровых тонах. Как вам? Багровая нить убийства вплетена в бесцветную ткань жизни, и наш долг найти ее, отделить и выставить напоказ, всю, до последнего дюйма. А теперь обедать – и слушать Норман-Неруду. Ее фразировка и техника владения смычком восхитительны. Как там в этой вещице Шопена, которую она так чудесно исполняет: тра-ля-ля-лира-лира-лей[17].
Откинувшись на спинку сиденья, этот бладхаунд-любитель залился веселой трелью, словно жаворонок, предоставив меня размышлениям над многогранностью человеческого интеллекта.
Глава 5
Посетитель, явившийся по нашему объявлению
Утренние усилия оказались чрезмерным испытанием для моего слабого здоровья, к середине дня я чувствовал себя вконец измученным. После того как Холмс отправился в концерт, я лег на диван и попробовал соснуть пару часов. Тщетная попытка. Мозг мой был перевозбужден увиденным, в нем роились самые странные догадки и фантазии. Всякий раз, закрывая глаза, я видел перед собой гориллоподобную физиономию убитого мужчины. Впечатление, которое она произвела на меня, было столь зловещим, что я помимо собственной воли не мог испытывать ничего, кроме благодарности, к тому, кто избавил мир от этого чудовища. Если когда-либо человеческое лицо так откровенно воплощало в себе зло в его крайнем проявлении, то это, конечно же, было лицо Еноха Дж. Дреббера из Кливленда. Тем не менее я понимал, что справедливость должна свершиться и что в глазах закона порочность жертвы не является оправданием для убийцы.