Его прощальный поклон

– Значит, в деле есть пробелы? – спросил я.

– По существу, оно уже раскрыто. Мы знаем, кто стоит за этим отвратительным делом, хоть нам еще и предстоит узнать, кем является одна из жертв. Разумеется, вы уже сделали собственные выводы.

– Полагаю, что этот Джим Браунер, стюард ливерпульского судна, и есть ваш подозреваемый?

– О! Это более чем подозрение.

– И всё же я вижу лишь весьма неочевидные намёки.

– Напротив, для меня всё совершенно очевидно. Позвольте мне вкратце пройтись по основным этапам. Как вы помните, мы подошли к делу с совершенно пустой головой, что всегда является преимуществом. Мы не вынашивали никаких теорий. Наша задача была проста: наблюдать и делать выводы из увиденного. Что мы увидели прежде всего? Очень спокойную и благопристойную даму, казавшуюся совершенно не причастной ни к каким тайнам, и портрет, мгновенно открывший мне, что у неё есть две младшие сестры. В тот же момент в моей голове промелькнула мысль: посылка могла предназначаться для одной из них. Я отложил эту мысль, решив проверить ее при удобном случае. Затем мы отправились в сад, как вы помните, и увидели весьма необычное содержимое маленькой жёлтой коробки. Найденная бечёвка была того сорта, которым пользуются судовые парусные мастера: в расследовании стал ощущаться едва заметный морской след. Когда я увидел, что узел был одним из тех, что любят моряки, что посылка была отправлена из порта, а мужское ухо проколото для серьги – что у моряков встречается гораздо чаще, чем у жителей суши, – я был твёрдо уверен, что всех действующих лиц этой трагедии стоит искать среди людей морской профессии. Когда я приступил к изучению надписи на посылке, я обнаружил, что она была адресована мисс С. Кушинг. Старшей сестрой, разумеется, должна была быть мисс Кушинг, и хотя её инициал «С», он вполне мог принадлежать и одной из младших сестёр. В этом случае нам пришлось бы начинать расследование совершенно с чистого листа. Я вошёл в дом с намерением прояснить этот вопрос и уже собирался заверить мисс Кушинг, что произошла какая-то ошибка, когда, как вы, вероятно, помните, вдруг остановился. Дело было в том, что я только что увидел нечто, что одновременно поразило меня и резко сузило поле нашего расследования.

Как медику, вам известно, Ватсон, что нет части тела, которая различалась бы у разных людей так сильно, как человеческое ухо. Каждое ухо, как правило, уникально и не похоже ни на одно другое. В прошлогоднем «Антропологическом журнале» вы найдёте две короткие работы, написанные мною на эту тему. Именно поэтому я осматривал уши в коробке взглядом эксперта и тщательно фиксировал все их анатомические особенности. Представьте же моё удивление, когда, взглянув на мисс Кушинг, я обнаружил, что её ухо полностью совпадает с женским ухом, которое я только что исследовал. Дело полностью выходило за рамки случайности. Та же укороченная ушная раковина, та же широкая дуга верхней мочки, та же свёртка внутреннего хряща. По всем основным признакам это было одно и то же ухо.

Разумеется, я сразу понял огромную важность этого наблюдения. Было очевидно, что жертва состояла с ней в кровном родстве, и, вероятно, очень близком. Я начал расспрашивать её о семье, и, как вы помните, она без колебаний предоставила нам несколько исключительно ценных сведений.

Прежде всего, сестру звали Сара, и до недавнего времени они жили по одному адресу, так что было совершенно ясно, как произошла ошибка и кому предназначалась посылка. Затем мы узнали об этом стюарде, женатом на третьей сестре, и выяснили, что когда-то он был настолько близок с мисс Сарой, что она даже поехала в Ливерпуль, чтобы быть ближе к Браунерам, но впоследствии ссора разлучила их. Эта ссора прервала всякое общение на несколько месяцев, и если бы Браунеру понадобилось отправить посылку мисс Саре, он, без сомнения, прислал бы её по её прежнему адресу.

И теперь всё дело начало удивительным образом проясняться. Мы узнали о существовании этого стюарда – человека порывистого и страстного; вы помните, что он оставил, по-видимому, весьма выгодное место на судне, чтобы поселиться ближе к жене; человека, подверженного также периодическим приступам тяжёлого пьянства. У нас были основания полагать, что его жена была убита, и что одновременно был убит мужчина – предположительно моряк. Ревность, разумеется, сразу напрашивается как мотив преступления. Но почему улики были отправлены мисс Саре Кушинг? Вероятно, потому, что во время своего проживания в Ливерпуле она сыграла определённую роль в событиях, приведших к трагедии. Заметьте, что этот маршрут судов делает остановки в Белфасте, Дублине и Уотерфорде; следовательно, если Браунер совершил преступление и сразу же сел на свой пароход «Мэй Дэй», Белфаст был бы первым местом, откуда он мог отправить свою ужасную посылку.

На этом этапе расследования была возможна и вторая версия, и хотя я считал её крайне маловероятной, я был полон решимости прояснить её, прежде чем двигаться дальше. Можно было предположить, что убийство совершил отвергнутый поклонник, а мужское ухо принадлежало супругу. Против этой гипотезы существовало немало серьёзных возражений, однако полностью исключить её было нельзя. Поэтому я немедленно отправил телеграмму своему приятелю Алгару из ливерпульской полиции с просьбой выяснить, находится ли миссис Браунер дома и вышел ли сам Браунер в рейс на «Мэй Дэй». После этого мы отправились в Уоллингтон, чтобы навестить мисс Сару.

Прежде всего мне было любопытно установить, насколько в её ухе проявились характерные семейные черты. Затем, разумеется, она могла сообщить нам весьма важные сведения, хотя особых надежд на это я не питал. Она должна была узнать об этой истории накануне, поскольку весь Кройдон был взбудоражен ею, и лишь она одна могла понять, кому в действительности предназначалась посылка. Если бы она желала содействовать правосудию, то, вероятно, уже обратилась бы в полицию. Тем не менее наш долг был ясен – мы должны были её навестить, и мы так и поступили. Мы убедились, что известие о прибытии посылки – именно с этого момента и началась её болезнь – произвело на неё столь сильное потрясение, что привело к мозговой горячке. Становилось всё очевиднее, что она прекрасно осознавала весь смысл случившегося, но столь же ясно было и то, что рассчитывать на какую-либо помощь с её стороны в ближайшее время не приходится.

Впрочем, мы могли обойтись и без её помощи. Все необходимые ответы ждали нас в полицейском участке, куда я приказал Алгару их направить. Более убедительных доказательств не существовало. Дом миссис Браунер был закрыт уже более трёх дней; соседи считали, что она уехала к родственникам на юг. В судоходных конторах выяснили, что Браунер отправился в рейс на «Мэй Дэй», и, по моим расчётам, судно должно прибыть в Темзу завтра ночью. По прибытии его встретит медлительный, но решительный Лестрейд, и я не сомневаюсь, что все недостающие детали встанут на свои места.

Шерлок Холмс не разочаровался в своих ожиданиях. Два дня спустя он получил объёмный конверт, внутри которого находились короткая записка от детектива и машинописный документ на нескольких страницах писчей бумаги.

– Лестрейд действительно поймал его, – сказал Холмс, подняв взгляд на меня. – Возможно, вам будет интересно узнать, что он пишет.

«Дорогой мистер Холмс, в соответствии с планом, который мы выработали для проверки наших теорий…»

– Это «мы» звучит довольно лестно, Ватсон, не правда ли?

«…вчера в шесть часов вечера я отправился в Альберт-док и поднялся на борт парохода «Мэй Дэй» Ливерпульской, Дублинской и Лондонской пароходной компании. Наведя справки, я выяснил, что на борту находится стюард по имени Джеймс Браунер и что во время рейса он вёл себя столь необычайно, что капитан был вынужден отстранить его от обязанностей. Спустившись к его койке, я застал его сидящим на сундуке: c лицом, утонувшим в ладонях, он монотонно покачивался взад-вперёд. Это был здоровенный, крепкий малый, гладко выбритый и сильно смуглый – чем-то напоминающий Олдриджа – того самого, что помогал нам в деле с липовой прачечной. Услышав, с чем я пришёл, он вскочил на ноги, и я уже поднёс свисток к губам, чтобы вызвать двух речных полицейских, дежуривших за углом, – но, казалось, в нём не осталось ни капли духа, и он спокойно протянул руки под браслеты. Мы сопроводили его в камеру, прихватив и его сундук, думая, что там может быть что-то компрометирующее; однако, кроме большого острого ножа – такого, какой есть почти у каждого моряка, – мы ничего не нашли. Тем не менее дополнительных доказательств нам не потребовалось: когда его привели к инспектору в участок, он попросил разрешения дать показания, которые, разумеется, были записаны нашим стенографистом точно так, как он их произнёс. Мы сделали три машинописные копии, одну из которых прилагаю. Как я и предсказывал, дело оказалось крайне простым; тем не менее благодарю вас за содействие в моём расследовании.

С наилучшими пожеланиями,

– Хм! В самом деле, расследование оказалось на удивление лёгким, – заметил Холмс, поднимая взгляд на меня. – Хотя, думаю, когда Лестрейд впервые привлёк нас к делу… вряд ли оно показалось ему таким.

Однако давайте посмотрим, что скажет сам Джим Браунер. Вот его показания, данные инспектору Монтгомери в полицейском участке Шедвелла, и в этом их преимущество – они приведены дословно.

«Мне есть что сказать? Да, есть. И чертовски много. Пора выложить всё начистоту. Вешайте меня или отпускайте – мне плевать, что вы сделаете. Говорю вам: с той минуты, как я это сделал, я не сомкнул глаз ни на миг – и не верю, что сомкну их когда-нибудь снова, пока не перейду туда, где нет ни сна, ни яви. Их лица преследуют меня. Они не оставляют меня ни на минуту. Он смотрит хмуро, зловещим взглядом, а на её лице – какое-то изумление. Ах, бедная овечка! Как она могла не ужаснуться, когда прочла смерть на лице, что прежде почти всегда смотрело на неё с любовью.

Во всём виновата Сара, и да падёт на неё проклятие конченого человека, да отравит оно её кровь гниением!

Я не для того говорю всё это, чтобы оправдаться. Я знаю: я снова запил – как скотина, какой я и был. Но она бы меня простила; она держалась бы за меня, как канат за кнехт, – если бы та женщина не осквернила порог нашего дома. Сара Кушинг любила меня – вот корень всей этой истории, – любила до тех пор, пока вся её любовь не обернулась ядовитой ненавистью, когда она поняла, что ни её душа, ни тело не стоят и следа в грязи моей жены.

Всего было три сестры. Старшая была просто хорошей женщиной, вторая – настоящим дьяволом, а третья – ангелом. Саре было тридцать три, а Мэри – двадцать девять, когда я женился. Мы были счастливы настолько, насколько длинным казался первый день нашей совместной жизни, и во всём Ливерпуле не найти было женщины лучше моей Мэри. А потом мы пригласили Сару к себе на неделю… неделя растянулась на месяц, и постепенно она словно стала частью нашей семьи. В то время я ходил в трезвенниках, мы откладывали понемногу – жизнь била ключом. Боже мой… кто бы мог подумать, что всё дойдёт до этого? Кто мог такое вообразить?!

Я часто проводил выходные дома, а иногда, если корабль задерживался из-за груза, мне выпадала целая неделя – и за это время мне приходилось часто видеть свояченицу Сару. Она была высокой, стройной женщиной, с тёмными волосами, живой и пылкой натурой, гордо держала голову, а глаза её сверкали, будто из кремня сыпались искры. Но когда крошка Мэри была рядом, видит Бог, о другой я ни разу не помышлял. Порой мне казалось, что ей нравится оставаться наедине со мной или упрашивать меня пойти с ней на прогулку, но я никогда не придавал этому значения. Но как-то вечером меня озарило. Вернувшись с корабля, я застал дома Сару – Мэри куда-то вышла.

– Где Мэри? – спросил я.

– А, ушла платить по каким-то счетам, – ответила она.

В нетерпении я стал расхаживать по комнате взад-вперед.

– Неужто ты и пяти минут не можешь побыть счастливым без Мэри, Джим? – сказала она. – Невелика же мне честь, если тебе и столь малое время трудно довольствоваться моим обществом.

– Да полно тебе, милая, – сказал я, добродушно протягивая к ней руку; но она тотчас же схватила её своими горящими, словно охваченными лихорадочным жаром ладонями. Я взглянул ей в глаза – и понял всё. Слова были ни к чему. Я нахмурился и отдёрнул руку. Какое-то время она молча стояла рядом, затем подняла ладонь и хлопнула меня по плечу.

– Все тот же верный Джим! – сказала она и, насмешливо хмыкнув, выскочила вон.

С этих пор Сара возненавидела меня всей душой и всем сердцем – а уж ненавидеть она умела. Каким слепым идиотом я был, позволяя ей и дальше жить с нами! Мэри я ни слова не сказал – знал, что это её ранит ещё сильнее.

Поначалу всё шло почти по-старому, но со временем я стал замечать, что в Мэри что-то изменилось. Она всегда была такой доверчивой и чистой, а теперь вдруг стала странноватой и недоверчивой: всё допытывалась, где я был, чем занимался, от кого приходят письма, что у меня в карманах – и ещё тысяча таких же пустяков. С каждым днём она становилась всё более чудаковатой и раздражительной, и между нами вспыхивали ссоры на ровном месте. Я был в полном замешательстве. Сара стала избегать меня, зато с Мэри она была неразлучна. Теперь я вижу, как она незаметно плела свои сети, строила козни и отравляла разум моей жены, настраивая ее против меня, но тогда я был слеп, словно крот, и совершенно не понимал, что происходит. Потом я сорвал с себя значок трезвенника и снова запил – хотя, думаю, не случилось бы этого, останься Мэри прежней. У неё появился повод питать ко мне отвращение, и пропасть между нами росла день ото дня. А затем появился Алек Фэрбэрн – и всё стало в сто раз хуже. Поначалу он заходил к нам, чтобы увидеться с Сарой, но вскоре стал навещать нас обоих: это был пробивной человек, который умел находить друзей везде, куда бы ни ступил. Этот малый был лихим, чванливым курчавым пижоном, объехавшим полмира и умевшим увлекательно рассказать обо всём, что видел. Интересный собеседник, бесспорно, с поразительно учтивыми для матроса манерами: должно быть, когда-то он куда больше времени проводил на юте, чем на баке. В течение месяца он постоянно забегал к нам, но у меня и в мыслях не было, что из его тонких, скользких уловок может вырасти что-то зловещее. И вот, наконец, что-то заставило меня насторожиться, и с того дня я больше не находил покоя.

Да и был это всего лишь пустяк. Я совершенно неожиданно вошел в гостиную и, едва переступив порог, заметил, как лицо жены озарилось приветливым светом. Но узнав, кто перед ней, свет погас, и она отвернулась с разочарованным взглядом. Для меня этого было достаточно. Единственным человеком, чьи шаги она могла принять за мои, был Алек Фэрбэрн. Попадись он мне тогда на глаза – я бы убил его: я всегда становлюсь безумцем, когда теряю самообладание. Мэри увидела в моих глазах дьявольский свет и кинулась вперед, вцепившись в мой рукав.

– Не надо, Джим, не надо!

– Где Сара?

– На кухне…

– Сара, – сказал я, войдя, – этот человек, Фэрбэрн, больше не переступит порог моего дома.

– Почему это? – спросила она.

– Это приказ.

– Ах вот как! – сказала она. – Раз мои друзья для этого дома недостаточно хороши – так, выходит, и я сама для него не гожусь.

– Делай как знаешь, – ответил я, – но если Фэрбэрн ещё раз сунется сюда, я пришлю тебе на память одно из его ушей.

Думаю, мой вид её напугал: она не издала ни звука – и в тот же вечер покинула дом.

Что ж, теперь я не знаю, было ли это чистое дьявольство с её стороны, или она думала, что, подбивая мою жену на дурные поступки, сумеет настроить меня против неё.

Так или иначе, она сняла дом всего в двух улицах отсюда и стала сдавать комнаты матросам. Фэрбэрн часто наведывался к ней, и Мэри приходила туда пить чай с сестрой и с ним. Не знаю, как часто она там бывала, но однажды я подкараулил её и, вломившись в дверь, увидел, как Фэрбэрн перемахнул через стену сада за домом и удрал, как самый трусливый сукин сын, каким он и являлся. Я поклялся жене, что убью Фэрбэрна, если ещё раз застану его рядом с ней, и увёл её с собой – рыдающую, дрожащую и белую как полотно. Между нами не осталось и следа прежней любви. Я видел, что она ненавидит меня и боится, а когда эта мысль гнала меня к бутылке, к ненависти прибавлялось и презрение.

Так Сара убедилась, что в Ливерпуле ей не прокормиться, и, как я понимаю, вернулась жить к своей сестре в Кройдон, а дома всё тянулось своим чередом. А потом настала эта последняя неделя – и с ней пришли страдание и гибель.

Вот как всё было. Мы вышли в море на «Мэй Дэй» в семидневный круговой рейс, но одна бочка сорвалась с креплений и повредила обшивку, так что нам пришлось вернуться в порт на двенадцать часов. Я сошёл с судна и пошёл домой, думая о том, какой сюрприз ждёт мою жену, надеясь, что она обрадуется, увидев меня так рано. С этой мыслью я свернул на свою улицу и заметил мимо проезжающий кеб – а в нём была она, рядом с Фэрбэрном; они болтали и смеялись, не замечая меня, тогда как я стоял и смотрел им вслед с тротуара.

Говорю вам – и ручаюсь за каждое слово, – с той минуты я уже не управлял собой, и всё, что было потом, расплылось в смутном сне. С тех пор я беспробудно пил, и всё это изрядно помутило мой рассудок. Сейчас в голове что-то стучит, словно молот, но в то утро мне казалось, будто целая Ниагара грохочет и ревёт у меня в ушах.

Я кинулся за кебом. В руке у меня была тяжёлая дубовая трость, и, клянусь, с самого начала я кипел от ярости; но, пока бежал, решил хитрить и притормозил, чтобы наблюдать за ними, не выдавая себя. Вскоре они остановились у станции. Возле кассы толпился народ, и я смог подобраться почти вплотную, оставаясь незаметным. Они купили билеты до Нью-Брайтона, я взял туда же, но на три вагона позади. Как только поезд прибыл, они пошли вдоль набережной, а я не отходил от них дальше сотни ярдов. Наконец, я увидел, как они взяли лодку и отправились кататься на вёслах: день стоял невыносимо жаркий, и, конечно, они подумали, что на воде будет прохладнее.

Казалось, их поднесли мне на блюдце. Стоял небольшой туман, и видно было не дальше сотни ярдов. Я прыгнул в лодку и погрёб вслед за ними. Виднелись лишь размытые очертания их лодки, но шли они почти с той же скоростью и, должно быть, отошли уже на добрую милю от берега, когда я их настиг. Туман, словно вуаль, окутывала нас со всех сторон, и мы трое оказались в самом его сердце. Боже мой, никогда не забуду их лиц, когда они увидели, кто сидит в приближающейся к ним лодке! Она завопила. Он сыпал проклятьями, словно обезумевший, и пытался ударить меня веслом – он увидел смерть в моих глазах. Я увернулся и ударил его тростью, проломив ему череп, как яйцо. Быть может, я пощадил бы её – даже при всём том помрачении, что владело мной, – но она потянулась к нему, обвив его руками, и закричала: «Алек!» Я снова ударил, и она рухнула рядом с ним. Я словно стал диким животным, вкусившим кровь. Если бы Сара была там, клянусь, она бы легла рядом с ними. Я вытащил нож – но… довольно. Я сказал достаточно. Меня охватило какое-то звериное злорадство при мысли о том, что почувствует Сара, увидев, к чему привели её козни. Потом я связал тела в лодке, пробил дно и стоял, глядя, как они уходят под воду. Я прекрасно знал, что подумает хозяин лодки: они сбились с пути в тумане и их унесло в открытое море. Я привёл себя в порядок, вернулся на берег и поднялся на судно, и ни одна живая душа не ведала, что произошло. Той ночью я подготовил посылку для Сары Кушинг и на следующий день отправил её из Белфаста.

Вот и вся правда. Вешайте меня, делайте со мной что хотите – но кары суровей, чем эта, мне уже не видать: я наказан сполна. Стоит мне сомкнуть глаза – и я снова вижу эти два лица, уставившихся на меня так же, как они смотрели тогда, когда моя лодка показалась из тумана. Я прикончил их сразу; они же убивают меня постепенно. Ещё одна такая ночь – и до утра я либо сойду с ума, либо умру. Вы ведь не посадите меня одного в камеру, сэр? Умоляю, не делайте этого… И пусть в самый страшный час с вами обойдутся так же, как вы обходитесь со мной сейчас».

– Какой в этом смысл, Ватсон? – мрачно сказал Холмс, отложив бумагу. – Ради чего замыкается этот круг страдания, насилия и страха? Он должен вести к чему-то – иначе выходит, что нашим миром правит случай, а это немыслимо. Но к чему же? Вот она, великая и вечная загадка, перед которой человеческий разум остаётся всё таким же бессильным.