Лекарь-воевода (части VII и VIII)

Струги отогнали и спрятали. Приказчики и коногоны высыпали на берег, чтобы из кустов посмотреть на царев поезд. Но появился стрелец с бердышом и прогнал их. Однако он оказался сговорчивее. Получив денежку, отошел на дорогу, предупредив, – ежели кто высунется, стража царева запросто посечь может.

Когда заходящее солнце золотило последними лучами вершины сосен, раздались бубенцы и конский топот. Поднимая пыль, рысью прошли стрельцы, за ними разодетые царевы сотрапезники, позади пароконные кибитки.

Купец, выглядывая из-за кустов, указывал Климу друзей царевых:

– …В алом кафтане – Федька Басманов, вроде как постельничий государя. Много непотребства про него бают. А в синем – Афоня Вяземский, хоть и князь, а главный кромешник. Это вон тот – Васька Грязнов, вся грязь – его рук дело…

– А государя нет.

– Вон его коня ведут. В кибитке, значит, едет. Видишь, со своими девками.

Из кибиток доносились обрывки песен и повизгивание.

– …А эта кибитка черным сукном обита. Наставник государя следует. Архимандрит Чудова монастыря Левкий. Все действа крестом и монашеством покрывает. О, Господи, прости нас, грешных!

…Спали прямо в стругах. Были не одни: к ночи еще десятка два груженых лодок прибыло.

Примерно в полночь пришел стрелецкий десятник. Сказал, что велено пяток стругов пропустить. У Курганова было шесть. Пришлось уговаривать. Другие хозяева проснулись, тоже ехать хотят, шум поднялся. Десятник цыкнул на них, пригрозил бердышом. Через заставу прошли только струги Курганова. Тут же радость сменилась сомнением. Кто приказал? Почему только пять стругов?!

Отдохнувшие кони ходко тянули струги вперед. Справа на берегу темнели избы, там петухи разноголосо приветствовали зарю. На другом берегу почти к самой воде подходил забор. За ним на холме – дворец, ярко освещенные окна настежь, до реки доносятся песни, хохот, звон посуды – пир в полном разгаре.

Когда миновали село, Курганов дал сигнал и струги причалили к берегу. Купец и старший приказчик начали совещаться. Разговаривали тихо, но самое главное Клим понял – они опасались нападения. Ему не раз приходилось слышать, что многие местники грабили купцов, а потом сваливали на Кудеяра. Они всегда нападали не в своих вотчинах, но кто мог отважиться грабить рядом с царским дворцом!

После разговора купца с приказчиком струги перестроились. Три пошли на бечеве, на них осталось, кроме Курганова и Клима, только по рулевому. Другие три струга ушли вперед на веслах. Освободившихся лошадей угнали в лес.

Восток зарозовел. Над рекой начал подниматься туман. Размерный скрип уключин скоро затих впереди. Слегка плескалась вода под стругами. Иногда над туманом со свистом проносились потревоженные утки да шлепали кони по тинистому бечевику.

За излучиной начинались обширные заросли камыша. Струги медленно двигались около берега по узкой полоске чистой воды. Разливалась заря на полнеба, но здесь между камышом и круто возвышающимся берегом туман загустел. Напряжение спало, и Клим обратился к Курганову:

– Миновало, кажется. Днем не станут нападать.

– А чего им бояться? Днем виднее.

– Ты думаешь это…

– Ничего не думаю… Слышишь?

В тумане коней не было видно, но послышалась какая-то возня. Бечева ослабела, и тут же струг потянуло к берегу. Рулевой принялся усиленно работать веслом, но тщетно – струг явно подтягивали. В следующее мгновение сквозь туман на берегу показались силуэты людей, рулевые рубанули бечеву, но три или четыре багра зацепили борт, струг подтащили к берегу, скоро рядом поставили еще два. Людей грубо согнали на берег и принялись раздевать догола.

Сами разбойники были одеты во что попало, рваные кафтаны явно с чужого плеча, бабьи душегрейки, и многие просто в рубахах, будто вышли на прогулку. Волосы на голове и бороде хотя и всклочены, но аккуратно подстрижены. Раздевая купцов, пересмеивались, стаскивали и исподнее, одежду вязали в узлы и вьючили на отобранных коней. Ото всех несло сивухой.

Вдруг они заторопились и, погоняя лошадей, скрылись в тумане. По реке от Тонинки раздались песни и гогот.

Голые торговцы пошли к лодкам, которые оказались полузатопленными. Принялись вынимать и таскать на берег намокшие тюки. Разгруженный струг повернули, чтобы слить воду, обнаружили – дно в двух местах прорублено. Принялись за второй.

Стало слышно, что по реке на веслах шло несколько лодок с веселой компанией. На каждой лодке пели свою песню, стараясь перекричать друг друга. Женских голосов было больше, чем мужских. Вот в тумане показались желтые пятна – в лодках жгли факелы. Наверное, там тоже увидели людей, лодки повернули и пристали к берегу. Из тумана появились притихшие зрители, перед ними действительно невиданное зрелище – около стругов, вытащенных из воды, суетились голые люди, несмотря на холодное утро и белую росу на траве.

В первый момент приказчики и лодочники застеснялись, стали отворачиваться, загораживаться. Курганов на них зашипел:

– Чего жметесь? А ну ходи! Работай!

– Бабы ведь…

– Этих баб… не напугаешь! Пусть смотрят.

К тому времени ограбленные сложили несколько костров, поставили таганы и котлы со смолой. Курганов направился к зрителям. Бабы захихикали, кончиками платков прикрылись. Он как ни в чем не бывало, поклонился:

– Люди добрые, нас разбойники обобрали, ладьи попортили. Одолжите огниво костер развести, смолу разогреть, самим обогреться.

Молодой парень с еле пробивающимися усиками вышел вперед.

– Пошли, дед, разведу.

Клим заметил, что зрители будто чего-то ждали, постоянно поглядывали на лесную опушку, где еще молоком разливался туман. И вдруг затихли, повернувшись к лесу. Оттуда выехало шесть стрельцов. Впереди здоровый парень в терлике десятника. Двое позади вели лошадей под вьюками. Десятник осадил коня перед разгорающимся костром:

– Что за люди?! Почему голышом? Туды-распротуды!

Курганов нарочито гневно ответил:

– Потому и голышом, что вы, царевы стрельцы, плохо службу несете. Разбойников не гоняете. Вишь, как нас обчистили на царевой земле!

– Чего ты лаешься, борода! Мы тех воров изловили, по деревьям развесили. Не твоя ли одежка на тех лошадях?

– Кони мои… И одежка, видать, наша. Дозволь посмотреть, господин десятник, – изменил свой тон купец. – Вот, дай Бог тебе многие лета!

– Ладно, ладно! Прикрывай свою срамоту. А вы чего уставились, срамницы! По лодкам! И давай отсюда!

Стрельцы подъехали, сбросили на землю узлы с одеждой. Голыши принялись ее разбирать. Десятник препирался с девками. Клим рассмотрел стрельцов, ни одного знакомого. Один подъехал к нему:

– А ты кто будешь?

Клим обомлел, несмотря на холод, ему сделалось жарко. По голосу он узнал царя!.. Борода и усы поседели, нос заострился, а глаза такие же, пристальные, огненные. Заставив себя сохранить спокойствие, ответил:

– Раненый воин я. Пристал к гостю, во Владимир иду.

– Где ж тебя так изуродовали?

– Татары под Липецком прошлый год. Сабельщиком был в ертауле полка воеводы Ржевского. – Клим овладел собой, теперь он готов был перечислить всех больших и малых воевод до сотника, на случай поверки. Говорят, Иван знал своих воевод поименно. Однако лжестрельца заинтересовало другое:

– Ну-ка повернись, повернись.

Клим старался держаться лжестрельцу изуродованной половиной лица. Теперь пришлось повернуться. Тот хмыкнул:

– Эк тебя изрисовали! И жив остался. Постой, постой… И тебя, видать, драли крепко! За дело?

– По молодости лет. За девку, – врал Клим, а про себя думал: «Хорошо трава высокая, а то бы ожоги заметил!» Стрельцу понравился ответ.

– Видать, хватом был. – В это время лодочник принес одежду, Клима. Сверху лежала раскрытая заплечная сума. – Это весь твой достаток?

– И то люди добрые дали. Благодарю Бога, что жив остался.

– Моли, моли Бога. Он всемилостив, – молвил стрелец наставительно и отъехал.

Клим принялся одеваться. Краем глаза заметил, что этот страшный стрелец сказал что-то десятнику. Тот сразу развернул коня. Произошла какая-то заминка. Клим понял по-своему: «Узнал!» Дух захватило. Но десятник стал приближаться к нему один. Наклонился и протянул золотой:

– Держи. За храбрость тебе. – Так все произошло неожиданно, что Клим растерялся. Десятник засмеялся: – Обалдел, да?

– Благодарствую, десятник! Скажи, за кого Богу молиться?

Десятник, помедлив, ответил, разворачивая коня:

– Ставь свечи Иоанну Предтече.

…Лицедейство окончено. Стрельцы с посвистом ускакали. Лодки отошли, на них грянула ладная песня. Курганов истово перекрестился на восходящее солнце:

– Слава Тебе, Господи! Миновало! Васятка! Ступай в камыши, вызывай.

Клим подошел и негромко спросил его:

– Ты узнал, кто этот ряженый стрельцом, с бородкой клинышком?

– Узнал. А ты видел его раньше?

– Приходилось. Почему же ты ряженому десятнику кланялся, а не ему?

– Вспомнил кое-что. На моего земляка, он во дворец поставлял товары, так же вот навалились скоморохи. А он в одном из них узнал государя и поклонился ему в ноги. Так били моего знакомца до полусмерти – как он посмел подумать, что государь скоморошничает! А нам нужно возблагодарить Господа, что обошлось без крови. Вот только кошельков лишились. Струги починим, товар подмок – просушим. А с красным товаром в камышах переждали. Вон они…

К вечеру минули Мытищинский волок, ночевали на берегу реки Клязьмы. Ни в этот день, ни на следующий никто их не нагонял. Значит, государь не один день веселился.

Дальше без помех шли по течению, Клязьма быстро становилась многоводной, собирая множество лесных притоков.

Клим смотрел на берега, покрытые лесом, на селения и тихо радовался своим воспоминаниям. На этот раз он ничего не рассказывал своим спутникам. Вот от хвори лечил, как мог, и всегда удачно, даже сам удивлялся на свои способности.

В тот день до села Собинки не дотянули, остановились ночевать верстах в десяти. Клим, отдохнув часа два, еще до зорьки ушел от купца и ранним утром подошел к селу. Прямо у околицы стоял пастух с предлинным кнутом и бабы. Обсуждали – можно ли выгонять скот, если на траве иней. Решили, что нельзя, и стали расходиться. Клим остановил старушку около ворот и попросил вынести напиться. Старушка впустила его на двор, принесла кружку парного молока и кусок хлеба:

– Ешь на здоровье, болезный. В избу не зову – народу у нас полно, только встают.

Клим с благодарностью принял приношение и, усевшись на поленницу, принялся есть. Старушка, придерживая подбородок, горестно смотрела на него, потом решилась спросить:

– Сам-то откуда?

– Издалека, сестричка. С Белого озера. Вот у Владимира святым угодникам поклонюсь и по первопутку буду к дому пробираться.

– Жена, дети ждут?

– Нет. Бобыль аз. – Чтобы предупредить поток других вопросов, спросил сам: – Тут в ваших местах бывал. Боярыня, как и прежде, жалует нашего брата?

– Принимает и теперь. Вас она жалует, а вот нас не дюже. Такая…

– Помню, боярышня тут была отменной доброты. Небось замуж вышла?

– Какой замуж! Христова невеста она. В Суздале, в монастыре.

– Да ты что! И давно?

– Порядком. Почитай, лет шесть уже. Мужик мой еще жив был.

– И сейчас там?

– Там, в Девичьем. Прошлое лето мой старшой туда нашего боярина с боярыней возил. Видались с ней.

Клим ушам не верил! Возможно, старуха что-то напутала? Принялся уточнять:

– Она все время в том монастыре?

– А куда ж ей деться?! Говорят, будто схиму носила.

– Схиму?! Вон дела-то какие! Нарекли-то ее как?

– По-чудному как-то… Дай Бог памяти… Тарифа, кажись.

– Может, Тавифа?

– Во, во, правильно, Тавифой. – Дальше старуха принялась задавать свои вопросы: где изрубили, почему не женат, кто родители. Клим терпеливо отвечал, потом, поблагодарив еще раз старушку, ушел.

Он узнал все, что его интересовало, – Таисия в монастыре. Однако что это за схима? Шесть лет монашества? Тогда, два года назад, и Федор говорил, и теперь загадка. Он не решился расспрашивать других, по селу мог пойти слух – какой-то урод интересовался боярышней. Значит, нужно идти в Суздаль.

Клим вышел на берег Клязьмы, и вскоре его подобрали на струг Курганова.

В Суздале для приезжего люда постоялые дворы и гостиницы и в архиерейском подворье, и при монастырях. В слободе также мало кто не пускает к себе постояльцев, особенно в дни больших праздников. Вот и Клим поселился в слободе у бобыля Сороки, мужика неопределенного возраста с редкой бородой и мясистым фиолетовым носом.

Просторная изба Сороки – грошовая гостиница для нищих – кроме печи имела еще широкие скамьи вдоль всех стен и небольшой стол в красном углу, где перед единственным темным ликом неизвестно какой иконы по праздникам горела лампада. В избе за постояльцами закреплялось постоянное место на скамье, за дополнительную плату можно было получить подстилку.

Хозяин, собрав ежедневную дань с гостей, забирался на печку. Туда и на полати он пускал особо почетных гостей. Сорока считался зажиточным мужиком, как-никак, а в месяц заработок не меньше полтины, тогда как на хлебе и квасе с луком можно прожить месяц на пятак, а если добавить кашицу с салом, то на гривенный. Несмотря на богатство, все хозяйство Сороки помещалось в плетневых сенцах – это поленница дров да три снопа ржаной соломы, которая при большом стечении гостей расстилалась на полу.

Сорока дважды в день топил печь. В это время почетные постояльцы могли варить себе хлебово. Клим тоже имел горшок, место на скамье и подстилку.

Клим в Суздале прежде всего посещал храмы, монастыри, только в Ризоположенский девичий монастырь ему проникнуть не удалось. Настоятельница мать Агния в страхе божьем держала свою паству. Особенно ревностно помогала ей сестра Тавифа.

Затем Клим познакомился, а потом и подружился со знахаркой Серафимой, резвой старухой, любительницей бражки и меда хмельного. Он вызвался ей помогать в лекарстве, льстил ей на каждом шагу. Бабка таяла, видела в нем послушного помощника и, самое главное, терпеливого слушателя. От нее он узнал подробности жизни в монастырях, все, что интересовало его об инокине Тавифе, о ее схиме и освобождении от схимы и многое другое. Иной раз Клим удивлялся своему многотерпению. Он не перебивал бабку даже тогда, когда она излагала подробности, от которых ему приходилось краснеть. Терпел потому, что не мог понять до конца историю многолетней схимы Тавифы и надеялся что-либо узнать новое из болтовни знахарки.

Вообще Клим все больше и больше убеждался, что во многом изменился. Научился, например, со спокойной совестью говорить неправду, проще говоря, врать о себе и о своей жизни. Вначале успокаивал, что, мол, ложь во спасение. Теперь он не вмешивался в разговоры, хотя там другой раз говорили по незнанию или умышленно откровенную ересь. Или вот еще – слушает Серафимину дикую мешанину из лжи и правды, да еще поддакивает! Он понимал, что такое поведение как раз и называют житейской мудростью. Это соображение служило хотя и маленьким, но все ж утешением.

А пока время шло. Клим без особой надобности задерживался в Суздале. Он теперь знал о Таисии, что она жива и здорова, монашка и замаливает грехи. И тем не менее не уходил, явно обманывая себя – то непогода, то мороз. А на самом деле он хотел последний раз взглянуть на Таисию, взглянуть и уйти. Такой случай был возможен на Рождество, тогда монастыри организовывали обеды для нищих. В женские монастыри на большие праздники пускали не только старух, но и стариков. Клим ждал Рождества. Но минул праздник, а увидеть Таисию не довелось. Говорили, что в Ризоположенском монастыре сильно захворала игуменья, отменили обед, а собравшихся нищих оделили денежками, чтоб молились о выздоровлении рабы Божьей Агнии.

Теперь нужно ждать Пасхи, нужно было зимовать здесь, в Суздале.

И вот тут на зимний мясоед произошло неприятное событие: Клим поссорился с нищим. По-видимому, его уродство вызывало сочувствие у богомольцев. Стоило ему остановиться на паперти, оперевшись на посох, как тут же к нему направлялись с приношениями либо сердобольные старушки, либо молодки, наполненные радостью жизни. А то подойдет купчина, подаст сребреник и поинтересуется житьем-бытьем.

После одной воскресной обедни, до начала которой Клим уже получил подаяние от молящихся, он вернулся домой. Следом за ним вошел нищий по прозвищу Типун. Это был мужик благочестивого вида. Ходил он с костылем – одна нога у него была на четверть короче другой. Он умел жутко закатывать глаза, а умилившись чем-нибудь, обливался обильными слезами. Клим раньше заметил, что другие нищие боялись его. Однажды он видел, как мальчишка, поводырь слепцов, что-то сделал не по его. Типун хотел ударить мальчишку, но тот попытался убежать. И тут произошло невероятное – Типун, поднял костыль, весь изогнулся и с удивительной ловкостью припустился за мальчишкой, догнал его и избил костылем. Вернулся, как обычно, умело пользуясь костылем, победно улыбаясь.

Теперь Типун вошел в избу, сел на лавку и поманил Клима:

– Подь-ка, разговор есть.

Сидевшие в избе нищие, по-видимому, по тону поняли, что предстоит скандал, разошлись по углам, а один даже вышел из избы. Клим, недоумевая, сел подле него. Типун, искоса взглянув на него, продолжал:

– Нравишься ты богомольцам, хорошо тебе подают. Считал я сей день, ты двугривенный заработал…

Клим с любопытством смотрел на него, не понимая, куда он гнет.

Тот ехидно продолжал:

– А у тебя здорово получается, когда из пустой глазницы слезы льются. У меня и то хуже.

Клим вспомнил: подала ему копеечку девочка, похожая на Веселу, вот он и прослезился. Типун продолжал:

– Давай дружить будем. Ставить тебя на ходовое место буду из трети. Понял?

– Нет.

– Ну и дурак. Сей день тебя в угол не загонял, посмотреть на тебя хотел.

Действительно, в другие дни стоило ему встать, где идут люди, как его сразу же нахально загораживали два-три нищих. Вспомнил и усмехнулся.

– Чему лыбишься, Драный? – повысил голос Типун. – Я – голова нищей братии! Я даю ходовые места! Гони три семитки!

– И не подумаю.

Клим встал и хотел отойти. Но Типун с завидной ловкостью вдруг набросился на него с костылем. Однако ударить ему не удалось, в следующий момент он покатился по полу, а костыль оказался в руке Клима. Тот замахнулся, но сдержал себя – потерявшийся Типун сжался на полу, загородившись руками. Опустив костыль, Клим сказал:

– Эх ты, голова нищей братии! Запомни: я воин, вражеские сабли сделали меня драным. Я ни у кого не прошу, мне подают из-за сочувствия. А ты чего предлагаешь? Эх ты! Следовало бы сломать этот костыль о твою дурью башку! Да уж ладно, на первый раз прощаю. Держи.

Клим отдал костыль опешившему Типуну, а сам как ни в чем не бывало начал мыть горшок, чтобы сварить кашу. Типун поднялся с пола и проковылял к скамье. Кто-то из присутствующих ухмыльнулся, Типун замахнулся костылем, но, поймав взгляд Клима, не ударил.

После этого дня Клим перестал останавливаться на паперти, сразу проходил в храм, не хотел мешать Типуну собирать свою жатву.

Неудачно складывалось и знакомство со знахаркой Серафимой. Клим вскоре полностью разочаровался в ее знахарстве. Трав она не знала, лечила кое-как, вместо заговора болтала непонятные слова, даже перевязать рану как следует не умела. Оставалась равнодушной, если больной умирал, – Бог взял, и все. Так и не понял, почему она нравилась больным больше, чем другие знахарки.

Клим начал избегать ее. Она поняла это по-своему: мол, вызнал секреты, и в сторону. Боясь скандала, он продолжал потакать ей, и неожиданно был вознагражден сторицею за долготерпение. Получилось это, когда он сказал, что она один и тот же отвар дала от кашля и от болей желудка. В ответ Серафима уверенно заявила:

– Вылечиваются не от лекарства, а от веры! – Клим собрался резко оборвать, но она опередила его, вздохнув, добавила: – Вот умел бы ты читать…

– Немного умею, – сдерживая себя, ответил он.

– А глаголицу знаешь?

– Учил и глаголицу.

– Во! Раз умеешь, пошли ко мне.

Клим пошел, хотя ничего хорошего от этого посещения не ожидал. В избе, усадив гостя за стол, Серафима достала из-за иконы тетрадь в кожаном переплете, вытерла пыль и подала ему. Открыл он переплет и вскрикнул даже. На первой странице было выведено:

Довольная Серафима подсказывала:

– Вот это и я знаю: мужик мой читал: твердорцы-аз-веди – значит «трав», наш-иже-како-ер, значит «ник», «травник»! Правильно? Но а дальше по складам много не прочтешь, да и буквы я не все знаю.

Не слушая болтовню старухи, Клим листал тетрадь и несказанно радовался – именно этой книги ему и не хватало! А Серафима настойчиво просила:

– …Ты чего, оглох, что ль? Прочти, какие травы от грудной жабы помогают.

Он читал до позднего вечера, читал и на другой день. Знахарка повторяла прочитанное и требовала: прочти то, прочти другое. Он послушно выполнял ее желания и как-то сказал, что будет искать бумагу, чтобы переписать тетрадь себе. Но счастье продолжало улыбаться ему, Серафима предложила:

– А зачем на бумагу тратиться? Бери, отдаю! Я такая – для хорошего человека ничего не жалею!

– Благодарствую, но обманывать не хочу: этой книге цены нет.

– Это ж для того, кто читать умеет. Я к дьячку ходила вот с этим листком. Повертел он его, повертел и говорит: «Мудрено писано. Вроде чернокнижья. Сожги, говорит, бабка, от греха подальше». Верно выходит, цены нет. Бери, сам читай и мне читать будешь.

С этих пор Клим не расставался с «Травником», с этим лечебником дедов и прадедов. Он так дорожил тетрадью, что на внутренней стороне кафтана специально для нее пришил карман.

Время шло. Наступил Великий пост, до Пасхи осталось меньше месяца. Отшумели метели, солнце начало пригревать. Пользуясь установившейся тихой погодой уже сегодня, в субботу, начал съезжаться на базар народ. Клим решил завтра все же постоять на паперти, требовались деньги на новую шапку, старая совсем расползлась. Однако пришлось зиму дохаживать в старой…

В избе Сороки стало известно, что в Спасо-Евфимиевом монастыре скончался благочестивый старец. Сам владыко будет служить панихиду в соборе Рождества Богородицы.

Нищие поднялись ни свет ни заря. Клим задержался, не хотел идти со всеми вместе, а когда пришел в кремль, то Типун поставил всех своих подопечных сплошной стеной, сам со стороны следил за порядком. Климу ничего не оставалось, как пройти в собор.

Служба еще не начиналась, но паникадило уже сияло сотнями свечей. Храм был заполнен темными рядами монахов. Немного продвинувшись среди молящихся, он в изумлении остановился – левую половину собора занимали монашки. Они стояли тремя тесными группами, от трех женских монастырей. Кто же тут из Девичьего монастыря? Клим начал осторожно продвигаться вдоль стены к алтарю, в надежде разглядеть лица монашек, найти среди них Таисию.

И вдруг в сажени от себя увидел ее профиль. Прямой нос, длинные ресницы… Он их узнает из тысячи! Вот она повернулась, перед ним ее лицо! Черный плат закрыл лоб до бровей, тугими складками обрамлял щеки и подбородок. Бледное спокойное лицо, потупленные глаза и скорбно опущенные уголки розовых губ. Господи, ведь это же ее, его губы!.. Забыв обо всем на свете, забыв о своем уродстве, о пропасти, разделявшей их, Клим шагнул к ней… Но будто что-то толкнуло его. Он повернул голову. Около него появилось лицо другой монашки… Настенька! Она в упор смотрела на него, ее глаза все больше и больше раскрывались, а лицо заливала бледность. Она, стремительно загородив рот рукой, подавила крик…

Клим опомнился, еще раз взглянув на Таисию, отпрянул к стене и начал пробираться к выходу. Позади, около алтаря, произошло какое-то движение. Он услыхал шепот: «Упала, упала!»

Из кремля он чуть не бежал. Что он наделал, сумасшедший! Конечно, Настенька узнала его! Это она упала там, в соборе. Пришел конец их душевному покою. Нет, нет, здесь оставаться нельзя!..

Эти мысли подгоняли его. В избе он быстро собрал в суму свой скромный скарб, распрощался с Сорокой, сказав ему, что встретил знакомца и уезжает с ним. Сорока спросил куда, но ответа не разобрал.

Затем Клим направился к Серафиме. Сказал ей, что из Суздаля уезжает с другом, пришел проститься и возвратить «Травник». Серафима ахнула, прослезилась, принялась бегать по избе, собирать в суму калачей, пареную репу, лук и другую снедь, приговаривая:

– Родненький! Как же без тебя буду? С тобой-то мне лепо было, сколько премудрых советов узнала!.. Садись-ка, похлебай щец на дорогу… Когда вернешься-то?

– Не знаю. Скоро не вернусь.

– О, господи! Досада-то какая! Книга-то мне без надобности. Бери себе, пользуйся, меня вспоминай. Да возвращайся скорей.