Записки командующего фронтом

Становление

Я был унтер-офицером царской армии, когда свершилась революция. После демобилизации из царской армии в декабре 1917 года я вернулся в свое родное село Лодейно Вологодской губернии, ныне Подосиновский район Кировской области. В наших краях в то время еще существовали старые земские управы.

Пришлось начинать революцию на местах. Все мы, солдаты, вернувшиеся из армии, большевистски настроенные, взялись за организацию советской власти в своей Щеткинской волости Никольского уезда Вологодской губернии. Не скажу, что все шло ладно, но у нас было огромное желание произвести революционные преобразования, и нам удавалось найти правильную линию, хотя теоретически мы были слабо подготовлены; говоря откровенно, всю нашу премудрость получили мы тогда из весьма популярной книжки, из «Азбуки коммунизма» под редакцией Бухарина и Преображенского.

Нам удалось провести волостной съезд Советов, избрать Исполнительный комитет. Затем меня выбрали делегатом на уездный съезд Советов, где я был избран в уездный Исполнительный комитет и оставлен в городе Никольске на постоянную работу. Это было в начале февраля 1918 года. В уезде партийной организации тогда еще не было. Группа бывалых солдат, сочувствующих большевикам, в том числе и я, взялась за создание ячейки большевиков при Исполнительном комитете.

Никольский уезд был очень большой, связь плохая, и ни одного шоссе, ни одной порядочной дороги. Страшное захолустье. Но мы выявили в волостях актив: солдат, вернувшихся с фронта, и представителей передовой интеллигенции, которые примкнули к большевикам, правильно поняли идеи Великой Октябрьской революции. Потом провели первую в Никольском уезде партийную конференцию большевиков. Это было в 1918 году, примерно в июне. На ней я был избран председателем уездного комитета РКП(б). Председатель, члены бюро и секретарь – такова была тогда структура партийных организаций.

Вскоре в Никольском уезде подняли голову контрреволюционные элементы, в пяти волостях начались кулацкие восстания, кулаки оказывали сопротивление советской власти в связи с конфискацией земли и проведением всей линии Октябрьской революции, выступали не только против продразверстки, но и против закупки хлеба. На этой почве неоднократно случались избиения продкомиссаров, избиения рабочих, которые занимались заготовкой хлеба.

Тогда был создан боевой революционный отряд, а я был назначен его начальником. У меня до сих пор хранится фотография того первого революционного отряда. Отрядов Красной гвардии в уезде не было, Красной армии тогда еще не существовало, а вооруженная сила была необходима, нужны были надежные люди, которые были бы способны защищать революцию. Мы набирали в отряд людей наиболее преданных, готовых активно бороться за идеи Октября, в первую очередь тех солдат, которые уже проявили себя, показали свое отношение к революции конкретными делами. На первых порах в отряде было человек двадцать пять, а в последующем – около ста. С этим отрядом я выезжал в волости, охваченные кулацким восстанием. Чутье мне подсказывало, что, подавляя восстание, нельзя действовать грубой силой – ведь многие из восставших просто еще не разобрались, что за события произошли в России, что такое Великая Октябрьская революция. И нужно было прежде всего выявить наиболее крупных и матерых организаторов контрреволюционных восстаний: урядников, жандармов, кулаков, попов, тех, кто решительно сопротивлялся проведению декретов советской власти. Соответственно, надо было перетянуть на свою сторону бедноту и середняков, открыть людям глаза на действительное положение дел.

1918 год – это необыкновенный год в жизни молодого Советского государства, в жизни партии большевиков. В то время я был назначен еще и военным комиссаром Никольского уезда. Это тем более обязывало меня проводить работу, связанную с подготовкой отрядов Красной гвардии, а в последующем – с созданием и организацией частей Красной армии.

В июле 1918 года в Москве открылся V Всероссийский съезд Советов. Я был делегирован на него. Вместе со мной на V съезд был выбран еще один представитель – уездный агроном, член партии эсеров.

Мне помнится выступление на съезде одного из лидеров левых эсеров, Марии Спиридоновой. Нужно прямо сказать, оратор она была неплохой, говорила здорово. В чем только она не обвиняла большевиков, как только не клеймила Ленина. Вся наша фракция большевиков была возмущена ее речью. Мы шумели, не давали ей говорить… Я наблюдал, как держал себя Ленин. Он сидел с краю за столом президиума и был совершенно спокоен. Иногда улыбался, покачивал головой, когда она бросала ему явно клеветнические обвинения. Как обычно, Ленин начал свое выступление очень спокойно и очень просто, не повышая голоса, подавшись несколько вперед. Он вскрыл суть выступления Спиридоновой, опасность ее призыва продолжать войну против немцев. Это был тогда один из острейших вопросов борьбы между большевиками и левыми эсерами. Сказанное Лениным убеждало, что выступление Спиридоновой авантюристично, провокационно и что левые эсеры явно не хотят добра Советской республике, народу. Этим закончился первый день заседания съезда.

6 июля левые эсеры убили немецкого посла Мирбаха и подняли мятеж против советской власти… Когда мы утром пришли на заседание, Большой театр был оцеплен войсками. У входа стояли латышские стрелки и несколько броневиков. Мы проходили на заседание большевистской фракции через сцену, а надо сказать, что сцена Большого театра – это такой лабиринт, что, не зная там всех проходов и выходов, трудно оттуда выбраться, поэтому на всех поворотах стояли наши товарищи – члены большевистской фракции и, указывая путь, говорили: «Немедленно отправляйтесь на заседание фракции в здание Коммунистического университета – на Большой Дмитровке». И мы – бегом по Петровке на Большую Дмитровку. Заседание вел М.И. Калинин. Михаил Иванович обрисовал обстановку, сложившуюся в результате выступления левых эсеров, сообщил о том, что убит немецкий посол, блокирован Кремль, что идет борьба за московский почтамт, а под конец сообщил о том, что решением Центрального комитета вся фракция большевистской партии съезда, партийная организация Москвы, весь рабочий класс столицы мобилизованы на разгром контрреволюционного мятежа левых эсеров. Я был назначен начальником заставы Рогожско-Симоновского района и получил в подчинение взвод рабочих-большевиков. Мне было поручено охранять Каланчевскую площадь, теперешнюю Комсомольскую, три вокзала, с тем чтобы воспрепятствовать подходу враждебных мятежных сил в Москву. Задача эта была почетной и ответственной, но сил для ее выполнения у меня было мало: всего два станковых пулемета и максимум человек сорок бойцов. Впрочем, мы выполнили задачу довольно успешно.

На V съезде Советов была принята первая Конституция Советской России, показавшая всему миру, куда большевики ведут народ. Тогда же было принято решение создать регулярную Красную армию для защиты молодой Республики Советов. Я уже сказал, что мы, солдаты-фронтовики, теоретически не были сильны, но у нас за плечами был тяжелый опыт войны, и классовым чутьем мы поняли значение принятой Конституции, умом и сердцем поверили, что правда там, где Ленин, где партия большевиков.

И когда я вернулся в родной уезд, мы занялись там ликвидацией эсеровского влияния, потому что у нас в уезде существовала эсеровская фракция. А так как положение на месте становилось опасным – враги советской власти, белогвардейцы и английские интервенты высадились в Архангельске и начали продвигаться по Северной Двине к югу, – уезд был объявлен на осадном положении. В соответствии с принятым законом мы начали проводить мобилизацию в Красную армию солдат, унтер-офицеров и даже офицеров, которые положительно относились к советской власти. Эта работа проходила тоже не без трудностей. Иногда доходило до того, что, пробравшись, скажем, на уездный пересыльный пункт или сборно-пересыльный пункт, левоэсеровские пропагандисты, а также анархисты организовывали провокационные выступления. Они заявляли: «Хватит, повоевали! Пора передохнуть!» – и тому подобное. В связи с острой необходимостью организовать оборону уезда, а также чтобы предотвратить выход английских интервентов и белогвардейцев на его территорию, мы одну за другой проводили партийные мобилизации. Наши партийные ряды росли.

Я сам стремился отправиться на боевой участок фронта, но, занимая пост уездного военного комиссара, не мог уйти добровольцем с одной из партий коммунистов, отправлявшихся на тот или иной фронт, – я должен был просить разрешения у губернского военного комиссара. К тому времени Никольский уезд отошел к Северо-Двинской губернии. Поэтому я должен был просить разрешения у Северо-Двинского губернского военного комиссара товарища Рябкина – очень хорошего человека, настоящего большевика. Но он мне решительно отказал на том основании, что я и так выполняю ответственное поручение партии в уезде, обеспечиваю набор бойцов в 6-ю армию, которая занимала фронт борьбы с белогвардейцами и интервентами на севере Республики (штаб армии был в Вологде). Я не согласился с отказом и обратился с ходатайством непосредственно к окружному военному комиссару в городе Ярославле, к Михаилу Васильевичу Фрунзе. Михаил Васильевич удовлетворил мою просьбу и разрешил отправиться на фронт. Направили меня вначале в город Сольвычегодск. Дали маршевую роту и отправили на Восточный фронт, в 3-ю армию, в город Вятку, теперешний Киров.

Колчак к тому времени был остановлен, но белогвардейцы собирали силы для того, чтобы перейти в решительное наступление. В 1919 году, в июне, я прибыл со своей маршевой ротой на Восточный фронт. Там меня сразу назначили в артиллерию, в запасную батарею 3-й армии. Эта запасная батарея по теперешним понятиям была больше, чем полк. В ней числилось около 2 тыс. солдат и командиров, имелась большая партийная организация, около 200 коммунистов. Вскоре меня выбрали секретарем. Я почувствовал, что здесь меня могут опять задержать, поэтому, отправившись в политотдел с докладом о состоянии партийной организации и о задачах коммунистов батареи, решил снова проситься на фронт. Мне были предложены сразу три назначения: комиссаром артиллерийского полка, комиссаром пехотного полка и комиссаром бронепоезда. Причем было сказано, что политотдел предпочел бы, чтобы я пошел комиссаром бронепоезда, потому что бронепоезда в условиях Гражданской войны являлись большой ударной и маневренной силой. Их роль была особенно велика в наступлении.

Я был назначен комиссаром бронепоезда, который сформировался из уральских рабочих и матросов-балтийцев – народ по-революционному боевой, но по части дисциплины не особенно сплоченный. Так что предстояло поработать по-настоящему, сделать бронепоезд действительно боевой ударной силой.

С этим бронепоездом я прошел путь от Перми до Читы, всю Сибирь и Дальний Восток. Бронепоезд был на хорошем счету.

Мне удалось сплотить очень хорошую партийную организацию. Наступление тогда велось главным образом вдоль железной дороги, бронепоезд часто был центром боевого порядка наступающих войск. Он двигался по железной дороге, а справа и слева от него шли цепи «Красных орлов» и другие полки 29-й, 27-й пехотных дивизий…

Бронепоезд, ведя огонь из орудий и пулеметов, врывался на станцию, прокладывал путь огнем, а пехотные цепи, охватывающие его справа и слева, овладевали этой станцией и близлежащими населенными пунктами. Боевое взаимодействие бронепоезда и пехоты во времена Гражданской войны не раз приводило к успеху. Так мы взяли Ишим. Однако атаковать Омск не смогли, потому что река Иртыш была для бронепоезда серьезной преградой. Все же подступы к Иртышу мы атаковали совместно с пехотой, а потом взяли да и дерзнули – по льду проложили рельсы и так переправили бронепоезд через Иртыш.

На подступах к Чите пришлось вести бои не только с белогвардейцами атамана Семенова, но и с японскими самураями. И сейчас вижу то поле боя под Гонготой: цепи белогвардейцев и японских солдат, атакующих нас при поддержке двух своих бронепоездов, атаку нашей кавалерии под командованием Н.А. Каландаришвили. Бывший ссыльный революционер Нестор Каландаришвили был одним из руководителей партизан Восточной Сибири, создал кавалерийский отряд, который сыграл важную роль в борьбе с Колчаком. В частности, вместе с другими отрядами он преградил путь Колчаку к Иркутску. Потом отряд Каландаришвили был переброшен в Забайкалье на разгром атамана Семенова. Вот он-то как раз и участвовал в атаке на станцию Гонгота.

Когда кавалеристы при поддержке нашего бронепоезда начали крепко нажимать на белогвардейцев, на выручку им подоспели японцы. Нужно было принимать ответственное решение – бить японцев или нет (а приказано было в бой с ними не ввязываться). Однако обстановка требовала вступить в бой с японцами, так как они перешли в наступление при поддержке двух бронепоездов. Мы японцам продвинуться не дали, отбросили их. И Гонгота была взята.

С бронепоезда меня перевели комиссаром стрелковой бригады Второй Верхнеудинской дивизии, потом комиссаром этой дивизии, затем я продолжал борьбу с семеновцами, белогвардейцами и японцами в должности комиссара штаба Народно-Революционной армии ДВР, которой командовал Василий Константинович Блюхер. Я работал совместно с ним почти год и закончил Гражданскую войну на Дальнем Востоке комиссаром 17-го Приморского корпуса. (К этому времени уже был освобожден полностью Дальний Восток и взят город Владивосток.)

Опыт комиссарской работы, полученный в годы Гражданской войны, был, несомненно, полезен и необходим, но, чтобы быть полноценным командиром, требовалось еще очень многое. Прежде всего предстояло овладеть тактикой и оперативным искусством, искусством вождения войск, профессиональными навыками командования. Переход с комиссарской на командную работу – явление в нашей армии в 1923 году закономерное. Надо было создавать свои надежные военные кадры, которым можно доверить любое боевое задание. Окрепли и армейские партийные организации. В армии стало возможным и необходимым единоначалие, и часть комиссаров была переведена на командную работу. Михаил Васильевич Фрунзе выдвинул идею и провел решение Центрального комитета партии о введении в Красной армии единоначалия. Я в это время был начальником политотдела и комиссаром 17-й стрелковой Нижегородской дивизии в Нижнем Новгороде. На одном из совещаний в 1924 году в штабе Московского военного округа я выступил по вопросам дисциплины, организации и о порядке перехода в армии к нормальной боевой и политической подготовке. Это выступление очень понравилось К.Е. Ворошилову, он тогда командовал войсками Московского военного округа. «Ты, – сказал он, – оказывается, комиссар со строевой жилкой. Как ты думаешь, если нам перевести тебя на командную работу? Предварительно пошлем на курсы высшего командного состава при военной академии». – «Я не возражаю», – ответил я.

В 1925 году я был уже на Курсах усовершенствования высшего начальствующего состава (КУВНАС) при Военной академии имени М.В. Фрунзе, готовивших командиров советской армии.

На эти курсы прибыло немало боевых комиссаров – участников Гражданской войны, в том числе П.С. Рыбалко, будущий танковый командарм, Логинов, который во время Отечественной войны был у меня заместителем по тылу на Северо-Западном фронте, и ряд других товарищей.

Еще на Дальнем Востоке в штабе армии и корпуса я учился у бывшего полковника Генерального штаба русской армии Андриана Андриановича Школина. Это был замечательный человек, он, офицер царской армии, еще до революции был большевиком. Сидел в царской тюрьме, в Александровском централе, и только революция освободила его. В последующем он партизанил на Дальнем Востоке, когда командовал там В.К. Блюхер. Начальником его штаба был Токаревский, старый генштабист, – на ВАКе он оказался преподавателем группы артиллерии. Партия привлекла к обучению красных командиров не только близких нам бывших офицеров, которые уже служили в Красной армии, но и тех, кто принял Октябрьскую революцию не сразу. В академии лекции по тактике отлично читал профессор А.И. Верховский, бывший военный министр в правительстве Керенского; интересны и полезны были лекции по стратегии профессора А.А. Свечина – он был начальником информационного отдела ставки Николая II, генштабистом. Я учился в группе профессора Александра Георгиевича Лигнау – большого знатока пехоты.

Учился я отлично. Взял все, что один год мог мне дать.

Но самым решающим звеном в становлении командира является полк, и после окончания ВАКа я попросил назначить меня командиром полка.

Полк учит, полк воспитывает, полк по-настоящему готовит кадры. Комполка – организатор боя, он обязан правильно использовать артиллерию, полностью и до отказа дать огонь, а не штык, использовать танки, использовать поддержку саперов и даже авиацию, запросив решения высших инстанций. Он хозяин на поле боя, в организации боя. Вот кто такой командир полка, вот почему я с большим желанием пошел на эту должность. Командовал полком пять лет. Многие говорили, что «засиделся», предлагали всякого рода должности, намекали, иногда даже иронизировали… Я решительно от всего отказывался. Я учил полк и учился у полка. Проводил занятия сам, очень сложные, продолжающиеся непрерывно, днем и ночью, с выходом в поле, с отрывом от базы, учил полк маршам и походам, боевой стрельбе и тактике, взаимодействию, и сам одновременно учился. А когда мне не хватало технических навыков, например, по такому виду, как использование огня станкового пулемета «Максим» (а тогда у нас основным был пулемет «Максим»), я делал так: начальника боевого питания полка, бывшего офицера царской армии и опытного оружейника, знавшего отлично стрелковое оружие и станковый пулемет, приглашал в свою палатку, и мы в неслужебное время дополнительно занимались пулеметом. Проходили инспекторские стрельбы или учения, и я первым на правом фланге стрелял из пулемета и выполнял задачу на «отлично», подавая пример подчиненным.