Блондинка в бетоне

Это высказывание вызвало вежливый смех со стороны присяжных и всех остальных присутствовавших в зале номер четыре. У судьи с его южным акцентом последнее слово прозвучало не как «лойерс» (юристы), а как «лай-ерс» – от слова «лай» (ложь), что также добавило веселья. Улыбнулась даже Мани Чандлер. Оглянувшись на зал заседаний, Босх увидел, что отведенные для публики места заполнены едва ли наполовину. Со стороны истца в первом ряду сидели восемь человек – родственники и друзья Нормана Чёрча; в их число не входила вдова, сидевшая за столом истца, рядом с Чандлер.

Присутствовали также с полдюжины судебных завсегдатаев – пожилых людей, которым нравилось наблюдать за чужими драмами. Была еще группа судебных клерков и студентов-юристов, вероятно пришедших посмотреть на великую Хани Чандлер в деле, а также репортеры, чьи перья в напряженном ожидании зависли над блокнотами. Вступительные заявления всегда дают неплохой материал для прессы: как правильно заметил судья, юристы в этот момент говорят все, что хотят. Потом репортеры все же будут время от времени заглядывать на слушания, но до заключительных выступлений сторон и вынесения приговора писать о нем будут совсем немного.

Если только не произойдет чего-нибудь необычного.

Босх оглянулся. Сзади на скамьях никого не было. Он знал, что Сильвии Мур там сейчас и не должно быть – об этом они условились заранее. Босх не хотел видеть ее здесь. Он сказал ей, что это всего лишь формальность, часть той цены, которую платит каждый коп, честно выполняющий свою работу. На самом деле Босх не хотел ее присутствия из-за того, что не был здесь хозяином положения. Люди задают ему неприятные вопросы, и ему ничего не остается, кроме как отвечать на них. На таком процессе может всплыть все, что угодно, – и, вероятно, всплывет. Босху не хотелось, чтобы она это видела.

Возможно, присяжные, заметив, что позади него на скамьях для публики никого нет, уже поэтому сочтут его виновным – раз никто не выражает ему поддержку.

Когда смех в зале затих, он оглянулся и посмотрел на судью. Судья Кейес производил сильное впечатление. Это был крупный мужчина в прекрасно сидевшей на нем черной мантии; сложенные на груди большие руки создавали впечатление сдержанной силы. Покрасневшая на солнце лысая голова, по краям которой росли редкие пучки седых волос, была идеально круглой и, казалось, вмещала огромное количество юридической информации. Этот пересаженный на чужую почву южанин, будучи адвокатом, специализировался на делах, связанных с нарушениями гражданских прав; имя себе он заработал, вчинив иск Управлению полиции Лос-Анджелеса (УПЛА) по поводу непропорционально большого количества смертей чернокожих граждан, задержанных сотрудниками полиции. Федеральным судьей его назначил президент Джимми Картер; с тех самых пор он и командовал парадом в зале заседаний номер четыре.

Адвокат Босха, помощник городского прокурора Род Белк, до самого начала слушаний сражался как лев, пытаясь отвести этого судью по процедурным мотивам, с тем чтобы для ведения дела назначили другого судью – желательно такого, кто раньше не был поборником гражданских прав. Увы, все его усилия оказались тщетными.

Тем не менее Босха это расстроило вовсе не так сильно, как самого Белка. Он понимал, что, хотя судья Кейес слеплен из того же теста, что и адвокат истца Хани Чандлер, – к полиции он относится с подозрением, иногда даже враждебно, – он все же справедливый человек. А этого вполне достаточно, думал Босх, чтобы все кончилось хорошо.

Вообще, в глубине души он считал свои действия в Сильвер-Лейк вполне оправданными. Он все сделал правильно.

– Именно вам решать, – обращаясь к присяжным, говорил судья, – верно ли то, что скажут вам адвокаты. Помните об этом. А теперь, миз[2] Чандлер, вы первая.

Кивнув, Хани Чандлер встала и подошла к кафедре, стоявшей между столами истца и ответчика. Судья Кейес придерживался строгих правил. В зале заседаний не допускалось никаких передвижений: адвокаты не могли подходить ни к месту для дачи свидетельских показаний, ни к скамье присяжных. Все, что адвокат говорил вслух, произносилось исключительно с кафедры. Зная, что судья требует строгого соблюдения установленных им правил, Чандлер даже спросила у него разрешения перед тем, как слегка развернуть кафедру – так, чтобы видеть лица присяжных. Судья сурово кивнул в знак одобрения.

– Добрый день, – начала Чандлер. – Судья совершенно прав, когда говорит, что это заявление не более чем дорожная карта.

Хороший ход, подумал Босх с той долей цинизма, с которой он рассматривал все это дело, – польстить судье первой же фразой. Он окинул взглядом склонившуюся над своими записями Чандлер. Над верхней пуговицей ее блузки виднелась большая булавка с круглым черным ониксом, мертвым и тусклым, как глаз акулы. Волосы были зачесаны назад и уложены в косу на затылке в сугубо деловом стиле. Одна прядь, однако, выбивалась, и это помогало создать образ женщины, не обращающей внимания на собственную внешность и полностью сосредоточенной на своей работе, а точнее, на текущем деле и на том возмутительном попрании закона, которое позволил себе ответчик. Босх был уверен, что эту прядь Чандлер оставила специально.

Босх вдруг вспомнил то тягостное ощущение, которое он испытал, когда узнал, что против него будет выступать Чандлер. Это известие обеспокоило его гораздо больше, чем то, что вести процесс назначен судья Кейес. Чандлер действительно знала свое дело – именно за это ее и прозвали Мани.

– Я хотела бы немного провести вас по этой дороге, – сказала Чандлер, и Босху даже почудилось, что в ее речи прозвучал южный акцент. – Я просто хочу рассказать, в чем заключается это дело и что именно, как мы полагаем, должны подтвердить имеющиеся доказательства. Дело это касается гражданских прав и затрагивает трагический эпизод со стрельбой, в ходе которого человек по имени Норман Чёрч погиб от руки полицейского.

Здесь она сделала паузу. Вовсе не для того, чтобы заглянуть в свои записи, а чтобы привлечь максимум внимания к тому, что она сейчас скажет. Босх взглянул на присяжных. Семеро мужчин и пять женщин. Трое черных, три латинос, один азиат и пятеро белых. Все они смотрели на Чандлер с напряженным вниманием.

– Дело это, – сказала Чандлер, – о полицейском, которому было мало его собственной работы и тех обширных прав, которые она ему дает. Ему захотелось взять на себя еще и вашу работу. И работу судьи Кейеса. И работу штата по исполнению приговоров и решений, которые выносят судьи и присяжные. Он захотел всего сразу. Это дело о детективе Гарри Босхе, который сейчас сидит на скамье ответчика.

И она указала на него пальцем, растягивая при этом слово «от-вет-чи-ка». Белк немедленно вскочил с места и выразил свой протест.

– Миз Чандлер, нет нужды указывать пальцем на моего клиента или устраивать тут саркастические вокализации. Да, мы сидим за столом ответчика – потому что это гражданское дело, а в нашей стране каждый имеет право подавать иск против кого угодно, даже семья…

– Возражение, ваша честь! – крикнула Чандлер. – Он использует свое возражение в попытке еще больше опорочить миссис Чёрч, которой никогда не предъявлялось никаких обвинений ввиду…

– Хватит! – рявкнул судья Кейес. – Возражение принимается. Миз Чандлер, не надо ни на кого указывать пальцем. Мы все здесь знаем, кто мы такие. Не следует также придавать своим словам какую-либо подстрекательскую окраску. Слова и так бывают красивыми или безобразными, и пусть они говорят сами за себя. Что же касается мистера Белка, то меня чрезвычайно раздражает, когда адвокат противной стороны прерывает чью-то вступительную или заключительную речь. У вас еще будет возможность высказаться, сэр. Советую вам не делать возражений, пока миз Чандлер произносит свою речь, – разве что она допустит какие-то вопиющие нарушения прав вашего клиента. То, что на него указывают пальцем, не служит основанием для протеста.

– Спасибо, ваша честь! – хором сказали Белк и Чандлер.

– Продолжайте, миз Чандлер. Как я уже говорил сегодня утром на предварительных слушаниях, я хочу, чтобы вступительные заявления были произнесены до конца дня. К тому же на четыре часа у меня назначено еще одно дело.

– Спасибо, ваша честь, – снова сказала она. И, вновь повернувшись к присяжным, добавила: – Леди и джентльмены, всем нам нужна наша полиция. Все мы надеемся на нашу полицию. Большинство полицейских – подавляющее их большинство – выполняют свою неблагодарную работу, и выполняют ее хорошо. Управление полиции – неотъемлемая часть нашего общества. Что бы мы делали, если бы не могли положиться на сотрудников полиции, призванных «служить и защищать»? Однако смысл нашего процесса вовсе не в этом. Смысл его в том, как мы должны поступить, если один из представителей полиции начинает нарушать установленные законы и правила. То, о чем мы говорим, называется «безответственный коп». А собранные доказательства обязательно покажут, что Гарри Босх и есть такой безответственный коп, который четыре года назад решил стать судьей, коллегией присяжных и палачом одновременно. Он застрелил человека, которого считал убийцей. Да, отвратительным серийным убийцей, но в тот момент, когда ответчик решил вытащить свой пистолет и выстрелить в мистера Нормана Чёрча, для того, чтобы так думать, не было никаких юридических оснований.

Теперь защита будет рассказывать вам о якобы найденных уликах, которые, по мнению полиции, будто бы указывают на связь мистера Чёрча с этими убийствами. Но вспомните: когда были найдены эти улики? После казни мистера Чёрча. Откуда они взялись? Их представила сама полиция. Думаю, мы сможем показать, что эти так называемые улики по меньшей мере сомнительны. В лучшем случае они получены незаконным путем. В сущности, вам предстоит решить, действительно ли мистер Чёрч, женатый человек, имеющий двоих маленьких детей и хорошо оплачиваемую работу в аэрокосмической корпорации, является этим серийным убийцей, так называемым Кукольником, или же полиция сделала его козлом отпущения, чтобы прикрыть грехи одного из своих сотрудников. А именно жестокую, незаконную и ненужную казнь безоружного человека.

Дальше она подробно рассказала о существующем в управлении кодексе молчания, о длинной истории полицейского произвола, об избиении Родни Кинга и волнениях бедноты. Каким-то образом у нее получалось, что все это – отвратительные цветы растения, выросшего из того зловещего зерна, которое посеяло отвратительное убийство Нормана Чёрча. Босх слушал ее вполуха. Глаза его были открыты, время от времени он даже встречался взглядом с кем-нибудь из присяжных, но мысли его витали далеко. Это был его собственный метод защиты. Адвокаты, присяжные и судья собирались минимум неделю анализировать то, о чем он подумал и что сделал меньше чем за пять секунд. Чтобы все это выдержать, надо уметь отключаться.

Сейчас перед ним стояло лицо Чёрча, каким он увидел его в самом конце, в той комнате над гаражом на Гиперион-стрит. Тогда они встретились взглядами, и Босх был уверен, что видел перед собой глаза убийцы – такие же тусклые, как камень на шее у Чандлер.

– …Но даже если он тянулся за оружием, – говорила Чандлер, – то что это меняет? Какой-то человек только что выбил его дверь – человек с пистолетом. Кто может при таких обстоятельствах винить человека, который, по словам полиции, тянется за оружием? Тот факт, что он пытался достать парик, делает эту ситуацию еще более отвратительной. Это было хладнокровное убийство, с которым наше общество не может примириться.

Босх снова отключился от всех звуков и стал думать о новой жертве, несколько лет пролежавшей в бетоне. Возможно, ее мать, отец, муж или ребенок все это время тревожились о ней, не понимая, куда она исчезла. Впрочем, может быть, никто и не подавал в полицию заявление о пропаже без вести. Вернувшись с места преступления, Босх начал рассказывать о случившемся своему адвокату. Он предложил ему попросить судью Кейеса отложить процесс – до тех пор, пока не прояснится ситуация с новым убийством. Однако Белк не дал ему договорить, заявив, что чем меньше он будет знать, тем лучше. Новая находка, казалось, так его испугала, что Белк решил сделать противоположное тому, что предлагал Босх, а именно ускорить судебный процесс, не дожидаясь, пока известия о находке и ее возможной связи с Кукольником станут достоянием публики.

В этот момент Чандлер уже завершала свое часовое выступление, только что подробно осветив применяемые в управлении полиции правила ведения огня. Как показалось Босху, присяжные слушали ее уже не так внимательно. На какое-то время перестал слушать даже Белк, который, сидя рядом с Босхом, листал свои собственные записи и повторял в уме текст предстоящего выступления.

Белк был крупным мужчиной (по мнению Босха, у него насчитывалось килограммов тридцать лишнего веса) и обильно потел даже в достаточно прохладном зале судебных заседаний. Во время отбора присяжных Босх часто думал, что такова реакция Белка на тот груз ответственности, который он взвалил на себя, выступая против Чандлер в присутствии судьи Кейеса. Белку ведь вряд ли больше тридцати, считал Босх. Максимум пять лет назад он закончил юридический факультет в каком-то средней руки университете, и вот теперь ему приходится сражаться с великой Чандлер.

Внимание Босха вдруг привлекло употребленное Чандлер слово «правосудие». Босх понимал, что Чандлер употребила его не зря и теперь укрепляет свои позиции, произнося это выражение чуть ли не в каждом предложении. В гражданском судопроизводстве слова «правосудие» и «деньги» тесно взаимосвязаны, поскольку означают одно и то же.

– В отношении Нормана Чёрча правосудие свершилось очень быстро. Все это заняло лишь несколько секунд – пока детектив Босх пинком открывал дверь, нацеливал свой блестящий «смит-вессон» и нажимал на спусковой крючок. Пуля, которой детектив Босх казнил мистера Чёрча, обладает повышенной убойной силой. Она проделывает в теле отверстие полуторной ширины, вырывая огромные куски тканей и органов. Именно такая пуля и поразила в сердце мистера Чёрча. В этом и заключалось правосудие.

Босх отметил, что многие из присяжных сейчас смотрят не на Чандлер, а на стол истца. Слегка наклонившись вперед, чтобы не мешала кафедра, он увидел, что Дебора Чёрч вытирает платком льющиеся по щекам слезы. Это была полная женщина с короткими темными волосами и маленькими голубыми глазами. До того самого утра, когда Босх убил ее мужа, а в доме появились копы с ордером на обыск и репортеры со своими вопросами, она являлась своего рода олицетворением классической домохозяйки, благодушной и недалекой. Но когда Чёрч наняла Мани Чандлер и стала называть его убийцей, Босх перестал ее жалеть – а ведь он даже считал ее жертвой!

– Леди и джентльмены! Имеющиеся свидетельства неизбежно докажут, что детектив Босх является продуктом своего учреждения, – продолжала Чандлер, – бессердечной, бесцеремонной машиной, творящей правосудие по своему собственному разумению. Неужели вы хотите, чтобы управление полиции и дальше было именно таким? Или вы захотите хоть как-то исправить допущенные ошибки, защитив права семьи убитого мужа и отца?

В заключение мне бы хотелось процитировать вам одного немецкого философа, Фридриха Ницше, слова которого, написанные около ста лет назад, как мне кажется, тесно связаны с тем, что мы делаем сегодня. «Тот, кто борется с чудовищами, – говорил он, – должен позаботиться о том, чтобы самому не превратиться в чудовище. И когда ты заглядываешь в бездну, бездна тоже заглядывает в тебя…»

Леди и джентльмены, именно в этом и состоит суть нашего дела. Не только детектив Гарри Босх заглядывал в пропасть – в ночь убийства Нормана Чёрча пропасть тоже заглянула ему в душу. Тьма окутала его, и детектив Босх пал. Он стал тем, с кем был призван бороться, – он стал чудовищем. Думаю, представленные вам доказательства не могут не привести вас именно к этому выводу. Благодарю за внимание.

Чандлер села на место и похлопала Дебору Чёрч по руке успокоительным жестом, означающим что-то вроде «ну-ну, не плачьте!». Босх прекрасно понимал, что этот жест адресован в первую очередь присяжным, а вовсе не вдове.

Посмотрев на бронзовые стрелки настенных часов, красовавшихся над дверью, судья объявил пятнадцатиминутный перерыв, после которого кафедру должен был занять Белк. В этот момент Босх неожиданно заметил, что с отведенной для публики скамьи на него смотрит одна из дочерей Чёрча. На вид ей было лет тринадцать. Очевидно, это старшая, Нэнси. Он быстро отвел взгляд и сразу почувствовал себя виноватым. Интересно, заметил ли это кто-либо из присяжных?

Белк заявил, что перед выступлением ему надо побыть одному. Босху, который с утра ничего не ел, хотелось бы отправиться в расположенный на шестом этаже буфет, но туда вполне мог заглянуть кто-нибудь из присяжных или, что еще хуже, членов семьи Чёрча. Вместо этого он спустился вниз и прошел к стоявшей возле входа урне для мусора. Прислонившись к подножию статуи, он зажег сигарету и только тогда обнаружил, что весь мокрый от пота. Час, в течение которого Чандлер выступала со своей речью, показался ему вечностью, особенно мучительной оттого, что на него словно уставился весь мир. «До конца недели этот костюм не выдержит, – подумал Босх, – надо проверить, в порядке ли другой». Думая о подобных незначительных вещах, он в конце концов немного успокоился.

Он уже вдавил в песок первый окурок и закурил вторую сигарету, когда сделанная из стекла и стали дверь суда неожиданно открылась и из нее показалась Хани Чандлер. Тяжелую дверь она открыла, двигаясь задом наперед, и поэтому сначала не заметила Босха. Оказавшись за дверью, она склонила голову и закурила дорогую сигарету с золотым фильтром. Выпрямившись и выдохнув сигаретный дым, она вдруг увидела Босха и сделала шаг к урне, намереваясь погасить только что зажженную сигарету.

– Все в порядке, – сказал Босх. – По-моему, кроме нас тут только один свидетель.

– Это так, но я не думаю, что нам следует встречаться за пределами здания суда.

Пожав плечами, Босх ничего не сказал. Ход был за ней – при желании она могла уйти. Вместо этого Чандлер сделала еще одну затяжку.

– Вообще-то, я всего на секунду. Нужно уже возвращаться.

Кивнув, он окинул взглядом Спринг-стрит. Перед окружным судом стояла очередь из желающих войти внутрь – через рамку металлоискателя. Опять «люди в лодках». Какой-то бездомный двигался к ним по тротуару, чтобы произвести плановую проверку урны. Не дойдя до здания суда, он, однако, неожиданно повернул обратно и поспешил куда-то в переулок. По пути он лишь однажды неловко обернулся.

– Он меня знает.

Босх вновь перевел взгляд на Чандлер:

– Он вас знает?

– Раньше он был адвокатом, и тогда я его знала: Том, фамилию точно не помню, – кажется, Фарадей. Думаю, он не хотел, чтобы я увидела его таким. Но здесь все знают, что с ним случилось. Это ходячее напоминание о том, что может произойти, когда дела пойдут совсем плохо.

– А что произошло?

– Это долгая история. Возможно, вам ее расскажет ваш адвокат. Можно вас кое о чем спросить?

Босх не ответил.

– Почему город не урегулировал это дело без суда? Родни Кинг, волнения – у полиции сейчас не лучшее время, чтобы затевать такой процесс. Не думаю, что Балк[3] – я зову его так, потому что знаю, что он зовет меня Мани, – сумеет его выиграть. А пострадаете вы.

Прежде чем ответить, Босх немного подумал.

– Все это строго между нами, детектив Босх, – предупредила она. – Просто светская беседа.

– Это я велел ему не заключать мирового соглашения. Я сказал ему, что, если он хочет заключить мировую, я найму себе собственного адвоката.

– Вы так уверены в себе? – Она помолчала, сделав затяжку. – Ну что ж, посмотрим.

– Посмотрим.

– Вы же знаете: тут нет ничего личного.

Он знал, что это ложь – самая большая ложь.

– Только не для вас.

– А для вас? Вы застрелили безоружного человека и принимаете как личную обиду то, что его вдова подает на вас в суд?

– Муж вашей клиентки имел привычку вырезать полоску из сумочки своей жертвы, обвязывать вокруг ее шеи удавку, а затем медленно, но верно ее душить, одновременно насилуя. Он предпочитал кожаные полоски. Его, похоже, совсем не беспокоило, с какой именно женщиной он это делает. Главное, чтобы была кожаная полоска.

Она даже не моргнула – хотя именно этого он и ожидал.

– Покойный муж. Покойный муж моей клиентки. Причем единственное, о чем в этом деле можно сказать с уверенностью, единственное, что доказуемо, – что вы его убили.

– Угу, и сделал бы это снова.

– Я знаю, детектив Босх. Именно поэтому вы здесь.

Сурово поджав губы, она со злостью ткнула сигарету в песок и направилась в здание суда. Входную дверь она распахнула с такой легкостью, словно та была сделана из бальзового дерева.

Примечания