Рейд. Оазисы книга 6 МЕТЕМПСИХОЗ

Резкая, что называется, острая боль пронзает его… От руки в голову, а оттуда вместе с мурашками до копчика… Горохов стискивает зубы и несколько секунд шумно дышит через них, пережидая острую фазу боли. Смотрит, не проявится ли на предохраняющей ткани кровь. И только после того как боль стихает, а кровь не проявляется, он поправляет лямку и отправляется в путь.

Всё дальше от реки на восток.

Идёт Андрей Николаевич медленно, не так, как ходил всегда, и мясо ест медленно, машинально, почти не замечая его вкуса. Всё так же старается обходить песок и при этом не залезать в растительность.

И так до того, как тень его заметно удлинилась, то есть за три следующих часа, он смог пройти… ну, наверное, километра три. Всего. То есть, по его расчётам, за всё то время, что он сегодня шёл, ему удалось преодолеть где-то одну пятую расстояния до казацких стойбищ. Этого мало. Очень…

А ещё после бесконечных таблеток у него что-то с головой. Мало того, что глаза половины не видят, так ещё и муть в башке. Иной раз плывёт всё, как у пьяного. Его собственные движения становятся какими-то тягучими, медленными. Это плохо… Не приведи Господь – сколопендра. Он не успеет среагировать. А если и успеет, в обрезе два патрона, ну, на сколопендру, допустим, хватит, а если варан? А револьвер у него висит на правом бедре. Кобура так устроена, что её на левое не повесить…

«Ладно… Как-нибудь управлюсь. Сейчас главное – идти… Идти, пока есть хоть какие-то силы».

А для сил нужна была еда, вот он и ел на ходу, не чувствуя вкуса.

Глава 9

Заряд застал его прямо на барханах. Он в сумерках приметил себе неплохие камни, где собирался переждать ветер, но не рассчитал время. Порывы ветра начались чуть раньше, чем он думал, в пяти сотнях метров от приметных камней. Сначала ветер принёс пыль, и Горохов, и без того видевший не очень хорошо, сразу ослеп в этой серой, рвущей полы одежды пелене. Ну а потом, как водится, ветер стал крепчать. И вместе с пылью полетел песок. В этот раз заряд был силён. Поток воздуха вперемешку с песком и пылью налетал на него с необыкновенной яростью. Горохов понял, что у него нет сил бороться с ветром, он был дезориентирован и просто устал. Бывший оперуполномоченный решил переждать заряд и плюхнулся на песок там, где был. Пока ему не нужно было опасаться насекомых, им сейчас было не до него, вот так и лежал он, привалившись к одной из сторон бархана, засыпаемый песком и пылью. Ему хотелось скинуть рюкзак, плечи устали от ремней, но он так и не решился на это. Снимать, потом надевать – слишком много усилий. В общем, лежал с рюкзаком, только придерживал респиратор и очки – не дай Бог, сорвёт ветром.

Так и пролежал, пока заряд не начал затихать. Впрочем, он отдыхал все эти пятнадцать или двадцать минут.

Воздух сразу посвежел. Он выпил воды. Дальше лежать на барханах нельзя. После заряда степь оживает, мелкая и опасная живность выползает из песка. Горохов не без труда встаёт. Встал и покачнулся. То ли от усталости, то ли от резкого приступа головной боли. Несколько секунд он приходит в себя, а после отряхивается, высыпает песок из карманов и рукавов. Эта передышка на бархане… Она, конечно, пошла ему на пользу, Андрей Николаевич всё-таки сильно устал, но после этого незапланированного отдыха у него начала гореть кожа, а ещё разболелась не только голова, но и глаза. А во рту опять раздражающий привкус железа. Он сплёвывает несколько раз, пока избавляется от него. Горохов достаёт последние капсулы. Он едва различает их в лучах заходящего солнца. Всего у него их четыре. По две каждого вида. Бывший оперуполномоченный закидывает в рот один стимулятор и одну капсулу с обезболивающим. Выпивает ещё воды. И идёт дальше. Ему много нужно пройти.

***

И вот уже ночью, в темноте, пока не взошла луна, снова пригодились глазные капли. Глаза слезились, отказывались что-либо видеть в темноте, и жмурься-не жмурься, кроме тёмно-серой каши ничего разглядеть он не мог, всё расплывалось. Только закапывание как-то помогало ему фокусировать взгляд. Теперь, когда от тюбика осталась только треть, он особенно тщательно вводил в глаза лекарство, чтобы ни капли не пролилось мимо. А кругом бушевала степная жизнь. Полетели козодои, тонко попискивая на лету, им отвечали гортанными криками дрофы, и всё это на фоне шуршащих крыльев насекомых. Когда поднялась луна, он немного приспособился. Зрение до его обычной полноты уже не возвращалось даже после очередного закапывания глаз, но Андрей Николаевич намечал себе камень или высокий термитник, которые, как правило, темнели на фоне песка, и шёл к цели по прямой, пока не добирался до неё и не находил новую приметную точку среди барханов.

«Главное – не останавливаться. Ночью, пока прохладно, нужно идти и идти! - он боялся остановиться, думал, что если остановится – тут же сядет на песок. – Нет, ни в коем случае».

Даже и со здоровыми глазами разглядеть ночью паука – ещё та задачка. Андрей Николаевич пьёт воду, потом достаёт из кармана рюкзака сладкие энергетические галеты из кукурузы, ест их на ходу. И идёт, идёт, идёт на восток, всё дальше уходя от реки.

Он уже не смотрел ни на часы, ни на компас, уже просто не различал, что они там показывали, просто шёл, запрещая себе даже думать об остановке. И всё чаще подумывал о том, чтобы выпить последнюю капсулу стимулятора… Но тут ему показалось, что чернота на востоке потеплела, изменила цвет. И его посетила догадка. Горохов остановился и обернулся… Да, так и было, месяц уже почти уплыл за горизонт. До рассвета оставалось не более получаса. Это придало ему сил. Значит, скоро взойдёт солнце и можно будет отдохнуть. Может даже, скинуть рюкзак. Да, да… Обязательно снять рюкзак… И ещё разуться.

Но пока он идёт дальше. Глаза у него работают плохо, но вот слух всё так же остёр, как и прежде. Он и помог ему в этот раз. Саранча за ночь утомилась и ближе к утру утратила свою активность, стало тише, и бывший оперуполномоченный услыхал треск… Потрескивание и шипение. Оно исходило из-за бархана… А до того где-то в этом месте кричала дрофа. И едва услыхав потрескивание и шипение, он сразу сворачивает со своего курса, уходит от него. От сколопендр лучше быть подальше, тем более что в темноте ты не можешь её даже разглядеть.

Горохов даже нашёл в себе силы, чтобы ускориться и перейти через ближайший бархан, а не обходить его. А дрофы ещё не наелись, продолжали кричать то тут, то там. Эти птицы – верный признак местности, изобилующей насекомыми. А значит, и сколопендр тут должно хватать. Андрей Николаевич снимает очки и закапывает глаза, дальше идёт, держа руку на обрезе. Тут нужно быть готовым в любую секунду.

А солнце тем временем показалось из-за чёрной линии горизонта во всей красе, в красном ореоле своих лучей. Наступало утро. Он рассчитывал, что пока не начало припекать, но уже стало светлее, ему удастся пройти ещё какое-то расстояние на остатках стимулятора… Нет, не получилось. Усталость снова стала брать своё. Да ещё и солнце… Теперь, всплывая из-за горизонта, оно всё больше светило прямо ему в глаза. «Спектор» стал затемнять стёкла, что только ухудшало видимость. Очки не были рассчитаны на плохое зрение. И тогда он их снял. Это помогло, но ненадолго, от света глаза стали слезиться. Пришлось снова расходовать капли.

В довершение ко всему в его отличном респираторе с нагнетателем села батарея. Микрокомпрессоры, нагнетающие и прогоняющие воздух через фильтры, остановились. И ему, конечно же, стало тяжелее дышать. У него был простой респиратор, но чтобы им воспользоваться, нужно было остановиться и снять рюкзак. Это было исключено, Горохов не был уверен, что если склонится к рюкзаку, снова сможет встать. Поэтому шёл дальше, хоть дышать приходилось с усилием.

Ещё через некоторое время он заметил, что останавливается примерно через каждые сто шагов, останавливается и стоит, и что пытается при этом поправить ремни рюкзака. Просто у него уже не было сил, чтобы продолжать движение без остановок. Ему они были необходимы. На самом же деле он даже посматривал на песок. Кажется, первый раз в жизни он испытывал настолько сильное желание лечь и полежать. Но он знал, что заснёт, а значит, может уже и не проснуться. Андрей Николаевич достал из кармана коробочку с последней синей капсулой. Даже открыл её… Но всё-таки не решился использовать. Спрятал коробочку в карман и пошёл дальше. И, случайно бросив взгляд на север, заметил что-то не совсем обычное.

Кругом стояла утренняя тишина. Солнце понималось всё выше. Но разглядеть, что там, ему не позволяли глаза… Что-то темнело над барханами. Нет, не камни и не термитники… Нужно было понять, что это… Ему пришлось тратить лекарство для глаз, кажется, уже последние капли… Только после этого Андрей Николаевич смог… нет, не рассмотреть, а догадаться, что привлекло его внимание. Эта догадка сразу придала ему сил, и он изменил свой маршрут. Раньше Горохов шёл почти точно на всплывающее из-за горизонта солнце, а теперь стал забирать севернее, пошёл именно туда, где увидел то, что его остановило. Бывший оперуполномоченный очень надеялся, что там именно то, что он хотел увидеть.

Да, Горохов не ошибся и, подходя ближе, уже не сомневался в правильности своего предположения. Над барханами, вдоль них тянулись сети… И вскоре он добрался до ближайшей. Тратя последние свои силы, бывший оперуполномоченный, утопая чуть не по колено в песке, вскарабкался на бархан в два метра высотой и подошёл к сети. Он плохо видел, и ему пришлось снять перчатку, чтобы на ощупь удостовериться, что саранча в петлях ещё живая… Её было много, много живой саранчи… А значит, она свежая, попала в сеть в эту ночь. Мёртвых или старых насекомых, высушенных на солнце, в ловушке не было. То есть… сети проверялись ежедневно. И зная, что казаки делают отличный паштет, он понимал, что ловушки должны быть проверены до полудня, до солнцепёка. И только поняв всё это, Горохов стал снимать с себя рюкзак. Он сбросил его на песок и, не удержавшись, сам упал на колени. И, упираясь рукой, так, на четвереньках, простоял несколько секунд, ощущая одновременно и отупляющую усталость, желание лечь и заснуть, и лёгкость в плечах. Но мозг его ещё работал, и прежде чем так поступить, он достал бутылку с инсектицидом и вылил всё, что осталось в ней, на себя… На ноги, на плечи, на руки, шею… Затем загнал себе в бедро последнюю инъекцию антибиотика. А потом ещё выпил воды, несколько глотков. И лишь после этого привалился к своему рюкзаку.

***

Он, конечно, помнил этот голос. Нет, не человека, а сам голос. Его характерный, чуть хрипловатый тембр и выразительный говор с пришепётыванием:

- Вот, робятки, видите, какого варана к нам на угодья занесло… Эй, эй… Жив ты хоть?- кто-то треплет бывшего оперуполномоченного, качает ему голову из стороны в сторону. – Давай, давай, просыпайся, инженер, просыпайся, а то окочуришься на песке.

У него пересохло горло, и несмотря на эту сухость, он отчётливо ощущает всё тот же железистый привкус. И, что намного хуже… у него ломит глаза. Видно, из-за них и голова раскалывается. Горохов, как ему кажется, открывает глаза… Открывает – и ничего, серая пелена… Он не успевает даже испугаться, моргает несколько раз, но пелена не спадает…

- Жив! – констатирует молодой голос, и Андрей Николаевич чувствует в этом слове радость.

- Тихо, тихо, инженер, - шепелявый освобождается от его руки. – Ишь, как вцепился, вроде и при смерти, а хватает крепко…

И потом он слышит совсем рядом слова, от которых ему становится не по себе… И он, может даже от страха, крепко хватает руку, что прикасается к нему.

- Ой, да у него глаза сгорели! – третий голос совсем молодой, или даже детский.

- Как есть сгорели, – шепелявит взрослый.

- Солнечная слепота? – спрашивает молодой голос.

- Ну а что ещё? – говорит голос детский. – Видишь, яблоко всё красное в кровь, а роговица вон белая.

- Как же у него могли глаза сгореть, если у него такие очки? – не верит в такой вариант молодой голос. – Чтобы так глаза сжечь, нужно неделю по степи без очков гулять.

- Это, робята, такой человек… - произносит тут шепелявый, - что с ним всё что угодно приключиться может…

- Я помню его, он к нам на стойбище конфеты привозил, - вспоминает ребёнок.

- Да, бывал он у нас, - соглашается с ним шепелявый. – Инженер, - он наклоняется ниже. – Ты слышишь меня?

- Слышу… - хочет ответить Андрей Николаевич, но ничего, кроме сипения, выдавить из себя не может.

- Метёлка, дай ему воды… - командует шепелявый, и Андрей Николаевич чувствует, как ему с лица отодвигают респиратор и что-то прикасается к губам… Вода… Он делает несколько глотков.

- И руки у него нет, не иначе как варан напрыгнул, - глядя на то, как он пьёт, гадает молодой.

- Ну, дык, может статься, - соглашается с ним шепелявый. – Он из отчаянных, не стеснялся по ночам на мотоцикле своём ездить… А может, и нет, может, и не варан, уж больно ровно ему кто-то рукав обгрыз… В общем, Володька, кати сюда мотор, положим его и повезёшь в стойбище… К бабке Кристине его вези, а если атаман спросит: «кто?», скажи, что это старинный друг Лёвы. И мой тоже.

- А вы? – спрашивает молодой голос.

- А мы с Метёлкой саранчу будем вынимать, да я пройдусь по его следу пару вёрст, может, что найду или что выясню; как свезёшь его, так возвращайся за нами.

- Ясно.

- Не ходи, - сипит бывший оперуполномоченный. – Не ходи, ничего не найдёшь, всё моё со мной.

Но через мощный респиратор, в котором села батарея, его, конечно, никто не слышит. И повторять у Горохова нет сил. Вскоре до него доносится тарахтящий звук дешёвого двухтактного мотора. И его начинают приподнимать с песка:

- А ну, робятки, взяли его… - командует шепелявый. – Так… Так…

Андрей Николаевич не хочет быть просто мешком, он, как может, помогает своим спасителям. Даже делает несколько шагов с бархана вниз, а там уже валится в железный кузов квадроцикла.

- Рюкзак его давай, - командует Володька.

- Ты аккуратно его вези, - настаивает шепелявый.

- Да знаю, - откликается молодой.

И мотор с треском набирает обороты, а Горохов, лежа в кузове и колыхаясь в такт движению, думает:

«Кажется, и в этот раз… выкрутился!».

Глава 10

Выкрутился, да. Вот только пока ехали, он так ничего и не смог рассмотреть вокруг себя. А ещё боль во всём теле… Болело, кажется, всё: плечи, ноги, спина, голова, как после ожога горела кожа на лице и шее… Не болела разве что правая рука, вернее, то, что от неё осталось. Видно, рана затягивалась…

Ну и главное… он почти ничего не видел. Кто его везёт? Куда? Помнил только разговоры добрых людей и надеялся, что всё так и будет, как решил шепелявый. Но оглядеться ему хотелось. Пытался по карманам нащупать тюбик с каплями для глаз, но не мог.

«Неужели выпал из кармана? Или капли закончились, и я его выбросил? - он вообще плохо помнил этот свой переход. Как он шёл почти шестнадцать часов? – Как шёл? Да как во сне… Это всё от препаратов!». От огромного количества разной химии, которую бывший оперуполномоченный принимал за последние пару дней.

Да и сейчас голова его была тяжела. И каждое движение квадроцикла по неровной почве отдавалось ему приступом боли. Бывшему уполномоченному даже казалось, что пока они ехали, он пару раз… засыпал, что ли. И приходил в себя, когда его снова встряхивало на ухабах. А потом всё стихло… Мотор был заглушен, и Горохов понял – по тому, как потемнело перед глазами, – что они остановились где-то в тени. Пришли люди, судя по голосам, молодые и взрослые, в основном то были женщины и дети. Они разговаривали… И наконец к нему прикоснулись.

- Инженер! – это говорил мужичина. – Давай-ка мы тебя вытаскивать будем. Ты держись.

- Да, - снова сипит Андрей Николаевич, и его и правда вытаскивают из кузова квадроцикла… Он пытается сам сделать несколько шагов, но они отдаются болью в мышцах ног, особенно в икрах и коленях…

Боль вполне себе ощутимая, бывший оперуполномоченный даже припадает на каждом шаге и не понимает, как он шёл всю ночь, не ощущая этой боли. Потом его укладывают на мягкий пол и раздевают, какая-то женщина руководит этим процессом.

- Всё это забирай, постирай…

- Клещей нет? – спрашивает другой женский голос.

- Вроде нет. Неси воду – потом ещё раз осмотрим.

И когда Андрей Николаевич остаётся совсем без одежды, его начинает бить озноб. Странное чувство. Кондиционер, конечно, работает. Но всё равно, так быть не должно. А тут его ещё начали обтирать мокрой тряпкой.

- Трясёт его… Он горит.

- За бабкой Кристиной послали?

- Да. А пока принеси ему настой жёлтой травы. И мазь в глаза положим.

- Настой заварю сейчас.

Он чувствует, как его накрывают какой-то лёгкой материей, и после проваливается в сон… Или в забытьё.

***

- М-м-м-м-м… - кто-то размеренно мычит прямо рядом с ним. – М-м-м-м-м-м…

К его лицу прикасаются, по щеке, заросшей щетиной, проводят не очень-то мягкой рукой:

- Слышишь меня? – это голос немолодой женщины. И теперь рука прикасается к его лбу. Возможно, это и есть бабка Кристина, о которой он уже пару раз слышал. Но в палатке есть ещё кто-то, может даже не один.

А ещё он чувствует запах дыма. Так пахнут цветы колючки перед тем, как превращаются в пух. И этот дым… Он совсем рядом, кажется, над его лицом.

- Да… - вместо слов сипение. Горохову приходится откашляться, прежде чем он может произнести уже членораздельно. – Да.

- У тебя грибок, да? Ты кашлял кровью, - говорит женщина. – А ран на теле я не нашла.

- Да. Грибок… - отвечает Андрей Николаевич. – Там у меня в одежде была баночка с таблетками… Мне нужно выпить одну.

- Хорошо, сейчас… Река, дай-ка вон…

Она не отходит, но он слышит, как кто-то берёт баночку и потряхивает её – таблетки гремят, а старая женщина спрашивает: - А что у тебя с глазами?

- Я ничего не вижу, - отвечает бывший оперуполномоченный. Он и вправду видит перед собой что-то серое, с едва различимыми оттенками и контурами. – А что там с ними?

Женщина склоняется над ним, и он слышит, как позвякивает её монисто.

- Как будто солнцем выжжены, - говорит женщина. – Знаешь, что такое солнечная слепота?

- Это у детей бывает, - вспоминает Горохов.

- Да. Только у тебя в десять раз сильнее. Я принесла мазь, попробую, вдруг поможет, хоть немного… - она молчит несколько секунд, - только думаю, что ты уже не будешь видеть как прежде, у тебя зрачки стали мутные.

«Зрачки стали мутные!».

Что он может ей на это ответить? Горохов молчит.

- Так что случилось с твоими глазами? – не отстаёт она.

- Не знаю, - в общем-то, Андрей Николаевич и не врёт. Он действительно не знает, что с ними произошло.

- М-м… Не знаешь? – он чувствует, как к его губам что-то прикасается. – Твоя таблетка, бери… - потом она подносит к его рту чашку. – Это надо выпить всё.

Жёлтая трава. Отвратное пойло. Мать поила его этой дрянью в детстве. Тогда он мог выпить едва ли три глотка, а теперь смиренно выпивает всё до самой последней капли.

- Молодец, – говорит женщина. – Ты сейчас заснёшь. До утра спать будешь, боль уйдёт. Может, утром тебе лучше и не станет, но будем молиться, чтобы хуже не было. Ты весь изъеден…

- Изъеден? – не понимает он. – Клопами?

- Нет… - отвечает женщина. - Бедами своими.

«Бедами… Ну, тут с нею не поспоришь!».

- А беды и горести иной раз едят человека похуже клеща, – продолжает она. – Тебе надо забыть о них. Моё питьё тебе поможет. Ты будешь спать спокойно.

И тогда Горохов находит её оставшейся рукой… Прикасается к её руке.

- Тебя зовут Кристина?

- Да, меня зовут Кристина, – отвечает женщина. И потом произносит: – Айна, заложи ему мазь в глаза.

К нему снова прикасаются женские руки. Мазь тоже не очень хорошо пахнет, но ему всё равно. Он спокойно переносит манипуляции со своими глазами. И когда всё закончено, вспоминает:

- Кристина!

- Чего тебе? Болит что? – она курит, от неё пахнет табаком. А у него всё болит, но сейчас это не главное:

- Там, среди моих вещей… Пробирка.

- Что? – не понимает старуха.

- Колбочка прозрачная, с крышкой, стекляшка… - поясняет Горохов. – Там прозрачная… масло такое бесцветное.

- Вот… Это? – говорит одна из молодых женщин, и что-то продолговатое и гладкое касается его пальцев.

- Да, это она. – Андрей Николаевич сначала забирает пробирку, а потом отдаёт её и произносит: – Эту вещь… она очень ценная... её нужно держать на солнце, но так… чтобы она не пропала. Чтобы никто не взял.

- На солнце? Положу её на крышу палатки, я там вялю дрофу. Не бойся, эта баночка не пропадёт. Будь покоен, - обещает ему Кристина и заканчивает: – Всё, спи… - её рука ложится ему на горящую кожу лба… - М-м-м-м-м-м-м-м… - снова начинает мычать женщина. И под этот звук он успокаивается. И кажется, как будто жжение на коже от прикосновения её грубой руки утихает…

***

Он протирает и протирает глаза. Они слиплись… Чувствует под пальцами мазь, но от этого картина не улучшается. Размытые тёмно-серые пятна на сером фоне. Бывший оперуполномоченный может только догадываться, кто с ним рядом. Скорее всего, это женщина. А за пределами палатки мужской голос. Судя по всему, из-за него он и проснулся. Или, может, оттого, что болит голова… Горохов шевелит рукой.

- Проснулся, – да, рядом с ним женщина. – Кристина сказала дать тебе еды. А потом отвар выпить… Ещё раз. Слышишь?

- Да, - хрипит со сна Андрей Николаевич. Он пытается встать; кажется, под ним мокро. Пахнет мочой, болят все мышцы, а во рту неизменный привкус железа.

- Куда ты?! – восклицает женщина. Она говорит с ним довольно властно. Казачки так и с детьми разговаривают. – Не вставай! Лежи! Кристина не велела тебе подниматься!

- Мне нужно по нужде! По малой… - и тут же от простого движения, от попытки приподняться, сильная боль словно прострелила голову… - Ы-ы… - он стиснул зубы. – Зараза!

«Тут манометр нужен, измерить давление. Только лопнувшего сосуда в башке мне не хватало до полного комплекта… Хотя откуда манометр у этих степняков? Тут бабка Кристина лечит прикладыванием руки к голове. Впрочем, после переутомления высокое давление маловероятно». Но эти размышления боли в голове не унимали.

- Лежи, говорю тебе. Я сейчас всё принесу, - всё так же твёрдо повторяет она. – Лежи!

Когда женщина выходит, у палатки снова слышится мужской голос, слов Горохов разобрать не может, но у него нет сомнения, что мужчина интересуется им. Бывший оперуполномоченный уверен, что казак пришёл поговорить с ним.

Бульон из дрофы, в степи его называют варевом. Мясо птицы, немного яиц термитов, острый чеснок, рубленые побеги кактуса: варево получается жирным, солёным и клейким. Это вкусно. Хотя блюдо очень непростое, его приходится варить больше часа. В степи же всё стараются делать на бесплатном солнце: жарят и пекут на скалах, сварить яйца или чай можно на песке в полдень. Огонь разводят в редких случаях, для него, видно, развели.

Женщина сидит рядом с ним, он чувствует её запах, а она его кормит, она умеет кормить. Горохов выпил целую миску, не вставая, и, кажется, ни одна капля не упала на него, а потом она, вытирая ему губы, спрашивает у него:

- У тебя хватит сил поговорить с атаманом?

- Да, - отвечает Андрей Николаевич; он надеялся, что это будет его знакомец Лёва Ходи-Нога, но это был не он. В палатку пришли двое неизвестных и, судя по голосам, молодых человека. Один из них сказал:

- Я Миша-Пистолет. Со мной атаман Дима Когтев, а тебя мы знаем, ты инженер, что копал тут землю.

- А что… с Лёвой? – спрашивает Горохов, он после бульона почувствовал себя получше, но голова у него раскалывалась. И ему неудобно из-за запаха мочи. Они ведь тоже его заметили. Не могли не заметить.

- Лёве пуля попала в живот… - произносит тот человек, что до этого молчал, это и есть атаман Дима Когтев.

«Значит, в лодке матросик что-то напутал про Лёву. Интересно, а сколько лет этому атаману? Если судить по голосу, нет и тридцати. Может быть, даже двадцать пять!».

-… перебила позвоночник. Мы отвезли его к врачам, в Губаху. Врачи сказали, что восстановят его, он будет ходить, но это будет через много дней… Уже к самой жаре. Он в ванной лежит.

- Врачи… Врачи много возьмут за это, - не спеша произносит Андрей Николаевич.

- Очень много, - добавляет атаман. Они помолчали, и он продолжил: – Тебя искали серьёзные люди.

- Когда? – сразу спросил бывший уполномоченный. Это его интересовало в первую очередь. И атаман Дима успокоил его:

- Шесть дней назад они тут были.

«Шесть дней… И казаки, естественно, ничего им обо мне сказать не могли». Это успокоило его… Но теперь ему нужно было знать подробности.

- Что обо мне говорили?

- Говорили… что ты опасный человек, – отвечал атаман. – Но это мы и так знали.

- А что говорили о себе?