Хоккенхаймская ведьма

Инквизитор

Хоккенхаймская ведьма

Глава 1

Дороги вымерзли, сплошной лёд, а Брюнхвальд торопился, лошадей купил кованных плоскими, старыми подковами. Поэтому лошадей не гнали, чтобы ноги им на льду не переломать. Ехали медленно. Волков кутался от холодного ветра в свой старый плащ, толстый и тёплый, и подшлемник с головы не снимал. Перчатки ещё от дела в Фёренбурге у него остались, но руки в них мёрзли. Тонкие больно они были.

Зима была холодной настолько, что даже большая река, которая катилась с юга, у берегов обмёрзла. Вода в ней ледяная, тёмная.

Монахи сидели в возах, кутались в рогожи и одеяла, всё равно мёрзли, носы у всех синие. Кавалер невольно усмехнулся и подумал, что если бы святые отцы вылезли из телег и пошли, как шли за телегами солдаты, таща на себе доспех и оружие, что в обоз не влезли, то, может, и не мёрзли бы так. Нет, эти не вылезут, простые братья, может, так и сделали бы, но в возах ехали непростые монахи.

В возах ехал Трибунал Святой Инквизиции славной земли Ланн и славной земли Фридланд.

И ехать им ещё было до вечера, вряд ли они дотемна успеют в Альк. Самому кавалеру дорога давалась тоже трудно. Но не из-за холода, к холоду и голоду за двадцать, без малого, лет солдатской жизни он привык. А вот рана, полученная летом в поединке с одним мерзавцем, так и не зажила до конца. Синее тугое пятно на левой ноге выше колена не давало ему жить спокойно. То ли от долгой дороги, то ли от холода ногу крутило и выворачивало. Не то чтобы боль была сильной, просто была бесконечной. Начиналась она, как только он садился в седло, и медленно, как холодное пламя, нарастала к концу дня, выматывая его до состояния тупого отчаяния к вечеру. Стыдно сказать, но прошлым вечером ему помогали слезть с коня слуга Ёган и юный оруженосец Максимилиан. А он едва мог наступить на ногу. И все: и солдаты, и монахи это видели. Вот и сейчас, когда день уже покатился под гору, кавалер растирал и растирал больную ногу, да всё без толку. Эту боль могла унять только одна девочка. Косоглазая и умная Агнес. Только она могла положить на больное место свои руки с некрасивыми ногтями и, пошептав что-то богомерзкое, отогнать боль, загнать её глубоко внутрь тела. Но она осталась в Ланне, кавалер не решился взять её с собой сопровождать Святой Трибунал, особенно после того, что увидел у неё на крестце под юбкой. А она бы сейчас была очень кстати.

Волков вздохнул, съехал на обочину и остановил коня, жестом дал знак оруженосцу с его штандартом и слугам, Ёгану и Сычу, ехать дальше, сам стал пропускать колонну вперёд.

К нему подъехал Карл Брюнхвальд, ротмистр глянул на кавалера, сразу догадался и спросил:

– Рана вас изводит?

Борода наполовину седая, виски тоже, не мальчик он, но двужильный какой-то. Без шапки, без перчаток. Под кирасой стёганка и всё. И холод ему нипочём. Только уши красны. И усталости ни капли.

– Нет, – соврал Волков, – рана ни при чём. Думаю, где вашим людям денег найти, у меня нечем им платить. Только надежда на попов, что они найдут богатого колдуна.

– Мои люди в вас верят, говорят, Иероним Инквизитор удачлив. Значит, деньги найдёт. – Брюнхвальд смеётся.

– Они меня зовут Иероним Инквизитор? – Удивился Волков.

– Да, они же знают, что вы сожгли чернокнижника, что будил мертвецов в Фёренбурге. Так вас и зовут с тех пор Инквизитором. – Он чуть усмехнулся, наклонился к Волкову и добавил негромко, – а ещё они говорят, что вы и сами знаетесь с колдовством.

– Что за дурь? С чего бы мне знаться с колдовством? – Кавалер даже опешил немного.

– Солдаты – люди простые, говорят, что не могли вы с людишками Пруффа одолеть самого Ливенбаха. Да ещё богатств столько взять в городе. Не иначе то было какое-то колдовство.

Волков даже престал мёрзнуть, смотрел на Брюнхвальда с каплей раздражения. И головой дёрнул, словно отгонял что-то от лица. Глупость говорил ротмистр.

– Солдаты – люди простые, – продолжал Карл беззлобно, опять усмехаясь, – лично я так не думаю.

– Подгоните людей, – сухо произнёс Волков, – нужно успеть дотемна в Альк.

– Да, ночевать в поле не хотелось бы. – Карл Брюнхвальд пришпорил коня и поехал подгонять солдат.

А кавалер ещё постоял на обочине, растирая больную ногу и думая, что правильно не взял с собой Агнес. Разговоры солдат ему очень не понравились.

А может, и зря не взял. На ветру ледяном ещё и плечо левое заныло, он уж про него забывать стал, а тут на тебе. Эх, хорошо было бы вернуться в Ланн, в тёплый дом, под перины к Брунхильде. Да пока нельзя. Никак нельзя.

Альк показался огнями, когда уже темно стало. Хорошо, что постоялый двор был на самом въезде в городок. Двор не имел названия, но был большой. Все лошади и подводы без труда уместились на дворе. Ёган и Сыч снова помогали кавалеру слезть с коня. Опять все смотрели на это. Опираясь на Ёгана, он прошёл в трактир, там, у стола, разделся, Ёган нашёл табурет, чтобы он мог снять сапог и положить на него ногу. Пришёл брат Ипполит, принёс попробовать новую мазь. Тут и хозяин трактира пожаловал, был он, видно, в отлучке, а, увидав столько постояльцев, прибежал выяснять, кто главный и, кто за всех будет платить. Звали хозяина Фридрих, был это мужчина крупный и сильный, может, в городе имел влияние, Волкову он кланялся не очень учтиво, святым отцам, что уселись за другой стол, так и вовсе не поклонился, только глянул на них мельком. Немудрено, они были в простом монашеском платье, не Бог весть какие знатные попы.

– Господин мой, – начал он громогласно, – а что ж люди ваши в конюшнях моих спать собираются что ли?

Кавалер хотел ответить, что в покоях им спать дорого будет, но хозяин трактира продолжал:

– А лошади ваши на моём дворе стоять будут, платить за них вы собираетесь, а навоз кто будет убирать? И подводы ваши ещё место всё заняли. И солдатня ваша костёр жечь собирается, дрова у меня воруют. А то, у кого же? Других-то дров тут нет. Как всё это считать будем?

Говорил он не то, чтобы дерзко, но неучтиво точно, почти как с ровней.

Волков уже хотел осадить наглеца, да не успел, за него Ёган заговорил, стал вровень с мужиком, он и сам был не меньше его и говорил тому с ехидцей:

– Ты бы, дядя, прежде чем лай поднимать, хоть узнал бы, кто у тебя на дворе стоит, а то, не ровен час, в трибунал тебя потащат за грубость твою и неучтивость.

– Чего? – Бурчал хозяин трактира, но уже не так, чтобы совсем неучтиво.

– Чего-чего, того, – встрял в разговор Сыч, – перед тобой, дурья башка, сам кавалер Иероним Фолькоф, рыцарь божий, Хранитель Веры и охрана Святого Трибунала Инквизиции.

Если имя кавалера, может, и не произвели на трактирщика впечатления, то последние слова он явно отметил. Повернулся к столу, за которым сидели попы, и поклонился им, на этот раз так, как подобает, низко. Отец Николас благословил его святым знамением и улыбался благосклонно.

А отец Иона увидел мальчишку трактирного и поманил его к себе:

– Сын мой, а подай-ка нам колбасы, есть она у вас здесь?

– Есть, господа. Кровяная, ливерная и свиная, и сосиски есть. И бобы, и горох есть. Что нести вам?

– Вели повару, – говорил отец Иона, – пусть пожарит нам кровяной, нарежет кругами, и чтобы с луком жарил, и лука не жалел. И пиво принеси. И хлеба.

Тут к монахам подошёл сам хозяин Фридрих, ещё раз поклонился и сказал:

– А будет ли достойна святых отцов свиная голова к их столу, печёная с чесноком, мозгами и кислой капустой.

– Достойно, достойно, – кивал отец Иона, и остальные отцы вторили ему согласно. – Путникам в тяжком пути сие очень достойно и полезно.

– Сейчас подадим. И пива подадим самого тёмного, – обещал хозяин.

– Трактирщик, – окликнул его Ёган, – а господину моему надобно кресло, чтобы у очага сидеть.

– Сейчас вам принесут, – обещал трактирщик уже совсем другим тоном.

– И ванная на завтра, ему раны греть, – добавил брат Ипполит.

– А к креслу подушки ему дай, – добавил Ёган.

Хозяин поджал губы, но перечить не посмел, поклонился только.

У кавалера то ли от тепла, то ли от мази монаха начала сходить боль в ноге. А ещё он порадовался, что не пришлось ругаться с трактирщиком самому, не ровня он ему. Пусть со слугами его лается.

Он сидел у очага, в кресле с подушками, и ел, Ёган ему помогал, еда была отличной, а пиво тёмным и крепким.

И тут не дождавшись, когда он с едой покончит, к нему подошёл один из младших монахов-писцов протянул бумагу:

– Вам, господин, завтра после рассвета нужно будет зачитать это на самом большом рынке и у самой большой церкви. А потом нужно будет найти бургомистра или старосту и вытребовать нам большое здание, и чтобы жаровни с дровами были. И дров чтобы побольше. Коли сами прочесть не сможете, я пойду с вами.

Волков вытер рот и руки салфеткой, бросил её Ёгану, взял бумагу, прочитал быстро, что в бумаге писано было, и сказал:

– Нет нужды в тебе, сам прочту.

Монах пошёл за свой стол есть свиную голову, а кавалер сказал слуге:

– Пойду спать, помоги раздеться, а потом скажи трактирщику, чтобы будил нас на рассвете.

Морозным утром, сразу после рассвета, они приехали на рынок. Хоть и недозволенно решением магистрата верхом на рынок въезжать, никто не посмел их остановить, мало того, от бургомистра пришёл мальчик с трубой, обещал, что бургомистр и сам придёт. А потом стал, что есть сил, дуть в трубу. Так звонко дул, что Сыч морщился, обзывал его дураком, а мальчишка всё равно дул, чтобы люди собрались.

Люди собрались во множестве, стали вокруг них, стояли, тихо переговаривались в ожидании плохих новостей. И тогда кавалер развернул бумагу и, что есть силы, громко стал читать:

– Честные люди Алька и гости, те, кто ходит к причастию и верит в непогрешимость Папы, я, рыцарь божий, Иероним Фолькоф, велением архиепископа Ланна, да продлит Господь его дни, прибыл сюда, чтобы сопровождать Святой Трибунал Инквизиции и карать ересь и колдовство. И говорю всем от лица Святого Трибунала. Пусть те, кто занялся с Сатаной, читал чёрные книги, ворожил во зло другим или себе в добро, и те, кто отринул от себя Святую Церковь нашу и впал в блуд реформации, пусть придут до завтра, до конца обедни, к главному в городе храму Господню, и пусть раскаются. И тогда прощены будут. И лёгкой епитимьёй искуплены будут. А коли они не придут и не раскаются сами, то взяты будут неласково и держать их будут в железе, и над ними будет учреждено расследование. И епитимья будет им нелёгкой. Так же! Коли честный человек города, кто знает про тех, кто знается Сатаной, или чтит недобрые книги, ворожит и подлости праведным людям колдует, так пусть про того придёт и скажет до конца обедни, что завтра. И тому будет десятина от имущества злого человека. Так же! Кто скажет про того, кто хулу на Церковь и Папу говорил, или говорил и подбивал на иконы плевать, и не чтить святых отцов, кто других склонял к подлости ереси, кто про такого скажет завтра до конца обедни, тому будет десятина от имущества злого человека. Да пусть так и будет от имени Господа.

Кавалер снял подшлемник и перекрестился. За ним крестились и Брюнхвальд, и Максимилиан, и Ёган, и Сыч, и даже мальчишка-трубач быстренько осенил себя, раз уж все крестятся. А за ними стали креститься и все люди на рыночной площади, стягивая с голов уборы.

– Где у вас тут главная церковь? – Спрашивал Ёган у ближайших мужиков. – Нам ещё там читать надобно.

Те услужливо указывали нужную сторону и предлагали проводить.

Они поехали к церкви, а люди на рынке не расходились, с трепетом и благоговением говорили о Трибунале, говорили о колдунах и еретиках. Стали вспоминать слова, что говорил рыцарь божий, и о его щедрых посулах, и думать, кто у них в городе есть такой, за кем Трибунал мог приехать. Люди вели себя смиренно и чинно, не то, что до приезда Трибунала. Никто не лаялся, не грозился, и торговались все без ругани. Тихо стало на рынке.

У церкви читать сам бумагу он не стал, ещё на рынке охрип, отдал её Максимилиану. Мальчишка передал штандарт кавалера Сычу, чтоб держал, сам взял бумагу и стал читать громко и звонко, так, что люди стали из храма выходить смотреть, что происходит. Волкову нравилась, как он читал. Максимилиан уже дошёл до посулов, когда кавалер увидал хлипкого человека в мехах, в чёрных чулках на худых ногах, и дорогих туфлях, и в берете. Человек торопился к ним, скользя по льду дорогими туфлями. За ним, также скользя и чуть не падая, торопился второй человек, не такой богатый, как первый. Второй нёс кипу бумаг и переносную чернильницу с перьями. Первый остановился в пяти шагах от всадников, кланялся, не зная, к кому обратиться.

– Что вам угодно? – Спросил Волков, отвечая на поклон, но не так чтобы уж очень вежливо, и с коня не слезая.

– Моё имя Гюнтериг, – заговорил человек в мехах, – я бургомистр и голова купеческой гильдии города Альк.

– Моё имя Фолькоф, я рыцарь божий и охрана Святого Трибунала.

– Очень рад, очень рад, – кланялся снова бургомистр, но в лицо рыцарю не смотрел, на коня смотрел, будто с ним разговаривал. – Я так понимаю, что вы сюда приехали чинить дознание.

– Да и от вас нам потребуется место, место хорошее, для проведения дознаний.

– А аренду… – Начал было Гюнтериг.

– Нет. Никакой аренды Святая Инквизиция не платит. – Пресёк эти разговоры Волков. – Мало того, холодно у вас, нужны будут жаровни и дрова. Дров нужно много. Святые отцы-комиссары не любят мёрзнуть.

– Значит, и дрова за счёт казны? – Понимающе кивал бургомистр.

– Так же нужно будет место в вашей тюрьме для задержанных и прокорм им. А ещё нужен будет палач и два подручных.

– Всё за счёт города? – Огорчённо уточнил господин Гюнтериг.

– Всё за счёт города. – Подтвердил кавалер. – Во всех тратах я подпишусь.

– Конечно, конечно, – снова кивал бургомистр.

– Господин, – вдруг заговорил спутник бургомистра, – дозвольте сказать.

Бургомистр и кавалер уставились на него в ожидании.

– Дозвольте сообщить, что палачей у нас сейчас нет. Один уехал сына женить в деревню, а второй лежит хворый уже месяц как.

– И что же делать? – Сурово спросил Волков.

Бургомистр и его человек тихо посоветовались, и бургомистр сказал:

– Жалование нашим палачам сейчас не платится, мы на это жалование попытаемся взять палачей из соседних городов.

К этому времени Максимилиан уже закончил чтение, и собравшиеся вокруг люди прислушивались к разговору городского головы и какого-то важного военного про палача.

– Господин, – заговорил Сыч, – коли будет жалование, то и искать никого не нужно, я сам поработаю за палача.

– А ты справишься? – Спросил Волков.

Сыч только хмыкнул в ответ:

– Да уж не волнуйтесь, справлюсь с Божьей помощью. Хоть дело и не простое.

– Вот и хорошо, – обрадовался бургомистр. – И искать никого не нужно. А утром всё будет готово. И дрова, и жаровни, и печи завезём.

– Вот и славно, – произнёс Волков. – Только не забудьте, господин Гюнтериг, отцы-комиссары тепло любят, привезите дров побольше. Пусть будет воз.

Бургомистр и его спутник вздыхали, но кланялись низко. Кто ж захочет перечить Святому Трибуналу.

Глава 2

Отец Иона совсем не походил на главу комиссии Святой Инквизиции. Прелат-комиссар, разве такой должен быть? Тучен он был чрезмерно и на лик добр, и мягок в обхождении. А тучен он был настолько, что, даже когда садился в телегу, просил себе скамеечку, сначала лез на скамеечку и уж потом падал или плюхался в телегу, а там долго ворочался, не мог совладать с тучностью своей и усесться, как подобает святому отцу. И вылезал из телеги он тяжко, причём другие отцы тянули его за руки, при этом усилия прилагали видимые. На радость солдатам, которые на то прибегали смотреть.

– Два беса страшны мне, – жаловался отец Иона смиренно, – за них и спросит с меня Господь, и нечего мне будет ему ответить, потому как нет молитв у меня против этих двух злых бесов. Одного из них зовут Чревоугодие, а второго Гортанобесие.

Съесть отец Иона мог как трое крепких людей. И оттого звучно и подолгу урчало чрево его, и иногда не сдержавшись, неподобающе сану своему, громко пускал он злого духа. Так что все слышали вокруг. От того и нахальники-солдаты за глаза прозвали его Отцом-бомбардой. Насмешники, подлецы.

Отец Иона страдал животом каждое утро, и подолгу сидел в нужнике. Но все ждали его безропотно, ибо этот тучный монах был прелат-комиссаром Святого Трибунала по всей земле Ланн и по земле Фринланд, а также и в выездных комиссиях во всех епископствах по соседству, которые своего Трибунала не имели. И имел он от всех большое уважение, так как за долгие годы служения своего отправил на костёр сто двадцать шесть ведьм, колдунов и еретиков, не раскаявшихся. А тех, кто покаялся и принял епитимью тяжкую и не очень, и не сосчитать было.

В то морозное утро Волков и люди его как обычно долго ждали, пока отец Иона облегчит себя от обузы чрева своего и сядет в телегу. И поехали они тогда к городскому складу, хранилищу, который купцы арендовали под ценный товар. Там и стены, и двери были крепки, и вода туда не попадала, и крыс не было, а на небольших окнах под потолком имелись железа от воров. С утра люди из магистрата растопили очаг, ставили там жаровни с углями, печи и когда приехали святые отцы, то в помещении было уже не холодно.

– Лавки хорошие, – говорил отец Иона, оглядываясь.

– Хорошие, хорошие. – Вторили ему отцы Иоганн и Николас.

– И столы неплохие, – продолжал осмотр отец Иона.

– Да-да, неплохие, ровные, струганые, писарям будет удобно. – Соглашались монахи.

– И свечей хватает, и тепло, вроде, всё хорошо, – резюмировал толстый монах. – Давайте, братья, рассаживаться.

Все монахи-комиссары уселись за стол большой, монахи-писари садились за столы меньшие.

– Братья мои, наверное, все поддержат меня, если я скажу, что бургомистр Гюнтериг честный человек, и он старался для Святого Трибунала.

– Да, мы видим его старания, – говорили монахи. – Честный человек, честный.

Бургомистр Гюнтериг кланялся чуть не до каменного пола.

– Ну что ж. Если до первого колокола заутрени, никто с раскаянием не придёт, – продолжал брат Иона, – инквизицию можно будет начинать.

– Так был уже колокол. – Напомнил брат Иоганн. – Ещё как мы сюда приехали, уже колокол был.

– Братья, так кто у нас в этом городе? – Вопрошал прелат-комиссар.

Один из писарей вскочил и принёс ему бумагу.

– Так, – начал он, изучая её. – Гертруда Вайс. Вдова. Хозяйка сыроварни. Есть у вас такая, господин бургомистр?

– Вдова Вайс? – Искренне удивился бургомистр. – Неужто она ведьма?

– А для того мы и приехали, чтобы узнать, на то мы и инквизиция. В бумаге писано, что вдова эта губит у людей скот, наговаривает болезни детям и привораживает чужих мужей.

Бургомистр, может, и хотел что-то возразить, да не стал. Удивлялся только, глаза в сторону отводил.

– Господин кавалер, – продолжил отец Иона, – коли не пришла она сама с покаянием, так ступайте вы за вдовой Вайс. Приведите её сюда.

Волков только поклонился и пошёл на выход.

Женщина стала белой, стояла она во дворе своего большого дома, с батраком говорила и замерла, замолчала на полуслове, когда увидела кавалера и солдат, что входили во двор. Во дворе пахло молодым сыром, было прибрано. И батрак был опрятен. Сама же женщина была немолода, было ей лет тридцать пять или около того, чиста одеждой, не костлява и очень миловидна. Чепец белоснежный, фартук свежий, доброе платье, чистое, несмотря на холод, руки по локоть голые, красивые.

Глаза серые, большие, испуганы.

– Ты ли Гертруда Вайс? – Спросил кавалер, оглядываясь вокруг.

– О, Дева Мария, матерь Божья, – залепетала женщина, – добрый господин, зачем вы спрашиваете?

– Отвечай, – Волков был холоден. – Ты ли Гертруда Вайс?

– Да, добрый господин, это я. – Медленно произнесла женщина. – Но что же вам нужно от меня?

– Именем Святого Трибунала, я тебя арестовываю. – Кавалер дал знак солдатам. – Возьмите её. Только ласково.

Двое солдат с сержантом подошли, взяли её под руки, повели к выходу со двора, а женщина лепетала, всё пыталась сказать кавалеру:

– Да отчего же мне идти с вами? Добрый господин, у меня сыры, куда же я. У меня сыновья. – Она не рыдала, говорила спокойно вроде, только по лицу её текли слезы, и была она удивлена. – Коровы у меня.

Волков глядел на неё и вспоминал ведьму из Рютте, страшную и сильную, когда та говорила, крепкие мужи в коленях слабели. Та железа калёного не боялась. Смеялась ему в лицо. А эта… Разве ж она ведьма? Эта была похожа на простую перепуганную женщину.

Максимилиан помог сесть ему на коня, и тут из ворот выскочил мальчишка лет шестнадцати, он кинулся к Волкову, но Максимилиан его оттолкнул, не допустил до рыцаря:

– Куда лезешь?

– Господин, – кричал мальчишка, не пытаясь более приблизится. – Куда вы уводите маму? В чём её вина?

Кавалер не ответил, тогда мальчишка кинулся к матери, которую солдаты усадили в телегу, и даже накрыли рогожей от ветра, но и солдаты его грубо оттолкнули, он повалился на ледяную дорогу, а мать его завыла по-бабьи протяжно.

Смотреть и слушать все это Волкову не хотелось, он тронул коня шпорами поехал вперёд.

Когда вдову везли по городу, стали собираться люди, кто с радостным возбуждением шёл, за телегой, кто с удивлением, а кто и плевал во вдову. Поносил её злым словом. А кто-то и кинул в неё ком грязи ледяной.

–Прочь, – рявкнул на людей кавалер, – прочь пошли, идите, работайте лучше.

– Так она ж ведьма! – Крикнул молодой парень.

– Не тебе решать кто ведьма, Святой Трибунал решит, а пока она не ведьма, господин Брюнхвальд, если кто будет злобствовать, того в плети.

– Разойдись, – заорал Брюнхвальд, доставая плеть, – сечь буду.

Народ больше не злобствовал, но так и шёл за телегой, до самого склада.

Глава 3

Отец Николас встретил его у дверей, бодрый и радостный увидал ведьму – заговорил:

– Привезли? Какова! Ишь, глянь-ка на неё, и красива ещё.

Он прямо-таки хотел начать побыстрее.

– Думаете, она ведьма? – Спросил кавалер, скидывая плащ и стягивая перчатки.

– Посмотрим-посмотрим, – улыбался монах, – а как вы думаете, раз пригожа и красива и на вид благочестива – значит не ведьма?

Волков пожал плечами, ну ни как он не мог поверить, что эта перепуганная до смерти женщина зналась с Сатаной.

Гертруду Вайс вывели в центр зала, поставили перед большим столом, за которым сидели святые отцы. Позади её была скамейка, но сесть ей не дали. Молодой монашек писарь, положил пред отцом Ионой бумагу. Тот заглянул в неё и начал:

– Так начнём, милостью Господа наше расследование, сиречь инквизицию. Дочь моя, я буду задавать тебе вопросы, а ты отвечай на них, и говори, как говорила бы перед Господом нашим всемилостивым, без подлости отвечай и без лукавства, хорошо?

– Да, господин, – отвечала женщина.

– Не господин я тебе, я тебе отец, святой отец, так и зови меня, а я буду добр и милостив к тебе, как подобает истинному отцу. Поняла?

– Да, святой отец.

– Говори. Ты ли Гертруда Вайс, что живёт в городе Альк и имеет сыроварню и трёх сыновей?

– Да, это я, святой отец.

–А муж твой где?

– Первого мужа я схоронила шестнадцать лет назад, его бык в бок ударил, он помер на шестой день. А второй муж уехал сыр продавать, на ярмарку в Вильбург, и там помер от чумы.

– А, так ты двух схоронила, – уточнил брат Иоганн. По его тону Волков понял, что это отягощает дело вдовы.

Волков сел на лавку, вытянул ногу.

– Так в том нет моей вины, я обоих мужей, что Бог дал, любила всем сердцем. – Говорила женщина.

– Конечно-конечно. – Соглашался брат Иоганн.

– Веруешь ли ты в Спасителя нашего, веруешь ли ты в непогрешимость папы и святость Матери Церкви нашей? – Заговорил брат Николас.

– Верую, святой отец, верую. – Кивала вдова.

– Ходишь ли к причастию? Исповедуешься?

– Да, хожу каждую неделю. Исповедуюсь, наш поп… отец Марк, скажет вам, если спросите. Спросите у него, пожалуйста.

– Спросим, спросим, не сомневайся. Позовём пастыря вашего и спросим с него, – обещал отец Иона. – Ты, дочь моя, вот что мне скажи, только без лукавства говори, знаешься ли ты с Сатаной.

– Господи, прости, Господи прости, – вдова стала истово креститься с показной рьяностью.

– Отвечай, – настоял Отец Иона.

– Нет, Господь свидетель, клянусь вам душой своей бессмертной. – Она почти рыдала. – Поверьте мне, поверьте.

– Читала ли ты чёрные книги, творила зелья, смотрела, как кто другой творит такое?