Инквизитор. Башмаки на флагах. Том третий. Графиня фон Мален

Глава 1

Он со своим отрядом вышел следом за кавалерийским разъездом, который поехал сторожить дорогу на востоке. Старались идти тихо, много фонарей не использовали. Так и добрались до того леса, в котором погибла третья рота.

Только тут зажгли другие фонари и вошли в него. Не первый раз он чувствовал этот запах. Тяжёлый, едкий запах, запах большого количества пролитой крови. Что ни шаг, то мертвец. Всё засеяно мертвыми людьми. Каждого мёртвого переворачивали, смотрели, вдруг это капитан. Волков и сам не брезговал, заглядывал мертвым своим людям в серые лица. Доспехи хорошие, комплекция совпадает, обувь не разглядеть, кавалер склоняется над мёртвым солдатом, приподнимает его голову.

– Светите, – говорит он Максимилиану, который носил за ним фонарь.

Разглядеть трудно, лицо разрублено и залито засохшей, чёрной кровью, но свалившийся шлем показывает волосы. Нет, это не храбрец Бертье. Кавалер идёт дальше. И слышит:

– Господин, господин, тут живой!

Это везение. Мужичьё раненых не оставляет. Он спешит к двум солдатам, что с фонарём склонились над человеком, у которого пробита кираса и изрублены руки.

– Живой? – спрашивает он, присаживаясь рядом и заглядывая в глаза раненого.

– Бог миловал, господин, – тихо отвечает раненый.

Кавалер поворачивается к одному из нашедших его солдат:

– Беги в лагерь к капитану Рене, пусть даст телегу.

Солдат уходит, а кавалер спрашивает у раненого:

– Ты не видал, что случилось с вашим капитаном?

– Нет, господин, – не без труда и с паузами рассказывает раненый, – я в середине колонны шёл. А господин капитан в голове ехал… Он всегда в голове колонны был.

– А откуда кавалеры появились?

– Спереди наехали, господин, – сипит раненый. – Шибко наехали… Чуть не треть колонны смяли.

– Да как же так-то? – с заметным удивлением спрашивает Волков. – Как же вы не увидели сорок рыцарей? Они, поди, в перьях все, со знамёнами.

– Я и сам не знаю, господин, – делая остановки, рассказывает раненый, – как из-под земли выросли.

– А дальше что было?

– А дальше? Дальше пехота мужицкая пошла… Уже построенная, они-то нас в лес и загнали.

– Что? И пехоту вы не видели? Её-то как можно было не заметить, их же сотни три было, четыре?

– Говорю же, господин, они… Сам не знаю, я никого не видел, и вдруг идут… Может, глаза нам чем застило… Уж не знаю.

Волков встал, вокруг него собралось не меньше полудюжины солдат. Ему не понравилось, что они слушали их разговор, если среди солдат ещё и разговоры всякие пойдут – жди беды; он говорит строго:

– Ну, что встали? Ищите капитана, ищите ещё раненых.

И сам стал искать других живых. Долго ему искать не пришлось, прибежал стрелок:

– Господин, ещё один живой. Сержант.

– Где он?

– Там, – мушкетёр махнул рукой в направлении востока.

– Дождитесь телегу и продолжайте поиски, раненого пока несите к дороге, – приказал он трём солдатам, а сам пошёл вслед за мушкетёром.

Сержант лежал почти у дороги в самом начале, у того места, где на колонну обрушились удары противника, бедолаге порубили ноги, ударили по голове так, что треснул шлем и на лицо хлынула кровь, и решили, что с него довольно. Но крепкий человек выжил.

– Лампу, – говорил Волков, – лампу сюда.

Того небольшого фонаря, что держал Максимилиан, было мало. Принесли лампу, и кавалер заглянул раненому в лицо:

– Ну, жив? Говорить можешь? – он боялся, что сержант умрёт прежде, чем расскажет ему, как было дело.

– Вода есть у вас? – хрипит раненый.

– Вода, у кого вода есть? – переговариваются солдаты.

Ни у кого воды нет. Один из стрелков бежит к реке и приносит оттуда воды в своём шлеме. Волков ждёт, встав возле раненого на колено. Того наконец напоили, и он спрашивает:

– Ты видел рыцарей до того, как они вас ударили?

– Нет… Нет, господин, – говорит раненый сержант.

– Ты же был в голове колонны, но не видел?

– Нет, не видел, господин. Жарко было, марево стояло, все устали уже. Все быстрее к реке хотели, к броду, чтобы хоть воды попить.

– А капитан ваш где был?

– Так первый ехал на коне.

«Болван Бертье. Неужели в середине колонны не мог ехать?»

– И что?

– Ну, так его рыцари и ударили первым. Они четверть нашей колонны проехали, раскидали людей как снопы, переломали людей. Потоптали.

– А капитана? Убили? – спрашивает полковник.

– Коня у него убили, но он из-под рыцарей выскочил, из свалки, что была, вылез, только, кажись, руку ему правую сломали, он меч в левой руке потом держал. Но командовал ещё…

– Командовал?

– Да, кричал, чтобы по дороге не бежали. Кричал, что кавалеры поедут по дороге следом, так всех потопчут. Кричал, чтобы в лес заходили, – с паузами рассказывал раненый.

– Так, значит, поначалу он жив был?

– Жив, жив… Стал людей в лес заводить, я с ним был, думали, что кавалеры в лес не поедут, а тут как на дорогу глянул…, – раненый стал переводить дыхание.

– Ну!

– Мужичьё прямо по дороге прёт в штурмовой колоне по шесть, почти бегут, сволочи… Смели нас просто… Сволочи, с дороги в лес и дальше к реке погнали. А там резать стали… Их было втрое против нас, они слаженные, а мы, кто ещё остался, к воде самой прижались кучками, кто по десять, кто по двадцать, разве нам отбиться было? Капитан ещё кричал что-то, пытался людей собрать вокруг себя… Думал пойти по берегу, прорваться обратно…А потом мне ноги разрубили, по голове получил. Всё…

Раненый, кажется, выдохся, но главного так и не сказал, ни про Бертье, ни…

– Так откуда мужики, откуда кавалеры-то взялись? – пытался дознаться Волков.

– Не знаю, господин, ничего не знаю…, – тихо отвечал раненый сержант.

– Несите его назад, к первому раненому, – распорядился полковник и снова прикрикнул на собравшихся вокруг солдат. – Ну, что встали, ищите, ищите ещё раненых, капитана ищите.

Долго искали. Раненых ещё нашли восьмерых, но храброго капитана и весёлого человека Гаэтана Бертье так и не нашли.

– Видно, он попытался по воде уйти, – предположил Максимилиан.

«Да, в доспехе и со сломанной рукой, конечно, всякий захочет поплескаться в воде».

Волков не стал говорить молодому человеку, что в плохой, в нечестной войне, где нет места ни чести, ни совести, утащить тело видного офицера – дело обычное. Дело вознаграждаемое. Наверное, ублюдки тащили Бертье по земле, привязав за ноги к лошади, чтобы показать старшим офицерам. Может, награду выклянчить. А потом повесить труп на том берегу, на виду, тоже ногами кверху и непременно голым. Когда Рыцарь Божий шёл драться с хамами у брода, он думал, что и его ждёт такая участь. Мелькнула такая мысль, ну а чего ещё ждать от взбесившегося быдла, которое даже Бога отринуло? Неужели уважения к мёртвым господам?

Волкова, хоть он и смертельно устал, но злоба стала заливать его, при этом добавляя ему новых сил.

– Всё, уходим, – командовал он.

Раненых относили к дороге, там уже телега приехала. Всего живых набралось десять. Десять! От роты в двести с лишним человек! Нет, тут было что-то не так. Глядя на остатки одной из своих рот, которые уместились в одной большой обозной телеге, он раздражался ещё больше.

Шёл так, чтобы телегу эту не видеть, и свернул к реке, к броду, чтобы хоть Увальня найти. Нет. Александра Гроссшвюлле на песке они не нашли, вообще ни одного мёртвого на берегу не было. Та рота хамов, что терзала Рене, забрала всех мёртвых с собой. Зато на той стороне были арбалетчики и аркебузиры, они стали стрелять по фонарям. Полетели пули и болты. Максимилиан велел тушить фонари, хотел уже приказать стрелкам, чтобы запалили фитили и ответили, но кавалер вдруг почувствовал себя не очень хорошо, он устал за этот день, так устал, что даже злиться больше не мог. Бертье, Увалень, целая рота его людей, Гренер-старший, ушедший на тот берег со своими кавалеристами. Всех их больше не было.

– Нет, не будем стрелять… Уходим.

Солдаты и рады были, потянулись наверх, от реки к дороге. Туда, где вовсю в темноте стучали топоры. И последним шёл их командир, уставший человек в дорогом доспехе и с топором в руках.

Ничего не кончилось, ночь была ничем не легче дня. Когда они подходили к лагерю, им навстречу вышел, да нет, выбежал ротмистр Вилли с небольшой лампой в руке.

– Телега с ранеными приехала, я понял, что вы идёте, – было видно, что Вилли взволнован.

– Говорите, – сухо сказал полковник.

– Те возницы, которые нанимались со своими телегами, уйти желают, – сразу выпалил молодой ротмистр.

– Что? Куда ещё уйти? – не понял Волков.

– Сбрасывают поклажу наземь, хотят уезжать, говорят, что завтра мужики у них всё поотнимут. А им их телеги и лошади, говорят, дороги.

– А Рене где, он, что, этого не видит?

– Он их уговаривает не уезжать.

– Что? – Волкова снова стала разбирать злость. Как хорошо она придавала ему сил. – Уговаривает?

– Да, а ещё…

– Ну? – он поднял и положил топор на плечо.

– Люди из первой роты, корпорация из Левенгринка, их человек двадцать… Их корпорал говорит, что они тоже уходят, – продолжал Вилли всё так же взволнованно. – Они…

– Ротмистр Вилли, – перебил его кавалер.

– Да, господин полковник.

– Люди ваши надёжны?

– Мои люди? А, ну… Они же, кроме тех, что недавно набраны, все на вашей земле живут, дома там у них, семьи. Преданны вам, не в одном деле с вами были.

– Где они?

– Вдоль реки частокол ставят, окапывают…

– Бегом за ними, а потом ко мне, – сказал Волков и пошёл, – пятьдесят человек с парой сержантов, и пусть сразу фитили запаливают.

– Будет исполнено, – отвечал молодой ротмистр, тут же скрываясь в темноте.

А Волков, проклиная своего родственника Рене, пошёл в лагерь.

«Ну что за офицер, ни на минуту нельзя оставить!»

Лагерь уже начинает походить на лагерь: костры, котлы на них, запах пищи, кое-кто палатки уже поставил, всё вокруг заставлено телегами и возами, лошади выпряжены. В одном месте много факелов и фонарей. Волков сразу направляется туда.

Тут к нему подбегает новый ротмистр Мальмериг:

– Господин полковник, там возницы запрягают лошадей, провизию с телег скидывают… Слушать ничего не хотят.

– Где они?

Мальмериг его ведёт чуть в сторону, к северному участку частокола, там несколько человек и вправду впрягают своих лошадей, ещё некоторые скидывают мешки с провизией, палатки из своих телег.

– Куда собрались? – орёт Волков.

Мужички оборачиваются, смотрят на него, на Мальмерига, на Максимилиана. Смотрят и молчат, почти все дело своё приостановили.

– Я спросил, куда собрались? Кто старший, кто говорить будет?

Возницы переглядываются, наконец сам по себе определяется старший из них:

– Господин… Это… Телеги-то наши.

– И лошади наши, мы нанятые, – кричит из-за его спины ещё один.

– И что?

– Ну так это… Завтра, солдаты говорят, сюда хамы придут…, – объясняет старший.

– Лошадок наших заберут, телеги заберут, – орёт второй.

– Ещё и нас резать надумают, с них станется, – вмешивается в разговор третий.

– В общем, мы решили в Бад-Тельц податься, там вас ждать будем.

Волков даже и секунды не думает:

– Распрягайте лошадей. Никто никуда не едет. На дороге мои разъезды, если кого из вас приволокут, так буду считать дезертирами. Дезертиров я вешаю.

Больше он этим людям ничего и не собирался говорить, для них и этого было достаточно, повернулся и пошёл туда, где горело больше всего фонарей и факелов.

А там собралось не менее пяти десятков человек, все галдят, друг друга пытаются перекричать. Рене что-то говорит, но его не слушают, солдаты его обступили. И что хуже всего, там не только солдаты первой роты.

Волков бесцеремонно расталкивает всех, пробираясь к Рене, хватает того за руку, оттаскивает чуть в сторону.

– Господи, Мария, матерь Божия, как хорошо, что вы появились, – Рене, болван, ещё и крестится у всех солдат на виду.

Кавалер не удостаивает родственника ответом, поворачивается к солдатам:

– Кто старший?

– Ну я, – отвечает один из солдат.

– А имя и звание у тебя есть?

– Корпорал Левенгринской воинской корпорации Рудольф.

– И какого дьявола ты и твои люди не работают, корпорал Рудольф? Или вы, может быть, господа благородные, может, за вас другие должны частокол вокруг лагеря ставить?

– Без толку всё это! – кричит один из солдат, он совсем недалеко, он орёт почти из-за спины своего корпорала. – Завтра придут две тысячи мужиков, сметут нас, как вторую роту!

Эти крикуны хуже всего, больше всех страха на других нагоняют. Самим страшно так, что на визг срываются, так ещё и других своим визгом пугают.

Волков делает шаг и без предупреждения, почти без замаха бьёт крикуна в челюсть, бьёт сильно, бьёт, не снимая латной перчатки.

Тот, роняя свой годендаг на землю, пошатнулся, пытаясь устоять, заплёл себе ноги, словно сильно пьяный, но не устоял. Уселся на землю. Волков же краем глаза следил за остальными солдатами, может, кто осмелится вступиться за крикуна. Но никто не вступился, все понимали, что полковник прав. Спрашивал он корпорала, отвечать должен был корпорал, а из строя никто орать не должен, когда командиры разговаривают.

А кавалер как ни в чём не бывало снова спрашивает у корпорала:

– Так почему ты и твои люди не работают?

– Потому как без толку это, – повторяет тот слова крикуна. Повторяет с вызовом. Смотрит Волкову в глаза и продолжает. – Завтра хамы будут тут. А мы уставшие, день на марше, вечером в бою, ночью работали. И не жрали.

– Еда уже готовится, – говорит Волков. Тут за его спиной происходит движение, он оборачивается, а там Вилли прибежал, расталкивает зевак, с ним десятки стрелков, фитили уже зажжены, готовы стрелять. Теперь ему полегче стало, он продолжает. – Если частокол поставим, если окопаем его хорошо, то с нашими мушкетами мужичью нас нипочём не взять.

– Не успеем мы до утра! – корпорал тоже видит стрелков, сразу тон менее наглый стал, но всё равно этот мерзавец дерзок в речах. – Будь нас хоть полторы тысячи, так, может, и не взяли бы… А вы нас в засаду завели. Вон сколько людей за один вечер полегло. Телеги с ранеными возим всю ночь. Лекари не успевают лечить.

«Ах ты, сволочь! Решил виноватого найти и сбежать отсюда!»

– Да, мы попали в засаду, да, нам было тяжко, но мы не можем отступить, не уйдём мы от них с обозом, а обоз бросать нельзя, иначе это будет конец всей кампании, – Волков пытается всё объяснить этим солдатам.

Но им плевать на обоз.

– Мы из-за вашего обоза тут погибать не хотим, тем более что мужичьё пленных не берёт, а раненых добивает. Мы не хотим к полудню тут дохлые валяться.

– Дезертировать думаете?

– Нет-нет, – сразу отвечает корпорал, – мы законы воинские знаем, мы пойдём к другому командиру и контракт выполним. Мы будем просить маршала, чтобы записал нас в другую часть. Уходим мы от вас, полковник Фолькоф, так как командир вы нерадивый и неумелый.

Так и говорил он это всё дерзко, даже как будто с ухмылочкой. Очень немногие из тех, кто знал Волкова не первый день, видя в его руках секиру, осмелились бы так с ним разговаривать.

Корпорал Левенгринской воинской корпорации Рудольф едва успел договорить, как ему на стык горжета и шлема обрушился тяжеленный топор. Рудольф пошатнулся, железо выдержало, корпорал, опираясь на алебарду, выстоял, но только для того, чтобы получить второй удар. Второй удар был страшен, теперь Волков бил, держа тяжёлое оружие двумя своими сильными руками, занося топор за спину, с размаху. Удар раскроил Рудольфу и шлем, и голову. Он рухнул на землю замертво.

– Ах ты! – закричали сослуживцы корпорала.

– К оружию, ребята!

– Он убил его!

Люди из корпорации Левенгрина сразу ощетинились железом, думая мстить за своего командира.

А тут и Вилли тоже крикнул:

– Стрелки! Целься!

Но весь этот шум, все крики перебил скрипучий, надтреснутый и властный, знакомый Волкову голос:

– Это что тут такое? Бунт?

И хоть часто кавалера раздражал человек, чей голос сейчас слышали все, теперь же он был рад ему.

– Что здесь происходит? Бунтуете, негодяи? Господин полковник, только прикажите, и я угощу этих бунтовщиков хорошей порцией картечи.

– Никто здесь не бунтует, господин капитан Пруфф, – громко отвечал Волков. – Солдаты сейчас выберут себе нового корпорала и пойдут работать в свою часть. Так как они знают, что вокруг лагеря я выставил пикеты и разъезды и что дезертиров я буду вешать.

Как он это сказал, так после повисла тишина. Ни солдаты из корпорации города Левенгрина, ни зеваки ничего не говорили.

– Ну, что стоите? Картечь ждёте? – крикнул Волков, стряхивая со своего страшного оружия капли крови. – Выбирайте себе корпорала и идите в свою часть.

Многие солдаты уже смирились с его властью, с его победой, да и всем зевакам уже всё было ясно.

Вот лишь теперь дело было закончено.

Глава 2

– Ну наконец-то, – сказал Волков и протянул руку капитану Пруффу.

Тот пожал руку и сразу спросил:

– Раненые, которые мне встречались по дороге и которых я опросил, говорили, что мужики нас ждали. Ждали и крепко побили?

– Да, устроили нам засаду, Бертье погиб, Гренер тоже, погиб ротмистр Хилли.

– Это молодой такой? Из стрелков?

– Да. Роха и Брюнхвальд ранены, второй роты нет, она была в голове колонны. Арбалетчики сбежали. В общем, мы угодили в засаду.

– Засаду? Но ведь вы выставляли разъезды!

– То и удивительно, никто из кавалеристов ничего не видел, пока на нас не обрушились батальоны хамов. Впрочем, это уже прошлое, пойдёмте, я покажу вам, что вам надобно сделать.

Волков обернулся и увидал всё ещё растерянного Рене, что был тут же.

– Капитан, прошу вас продолжить работы, займите уже своих людей, дайте им лопаты, чтобы мысли дурные к ним в головы не лезли, – едко произнёс полковник.

Рене пытался ему что-то ответить, но Волков его сейчас даже слушать не хотел, он жестом велел удалиться. Капитан поклонился и ушёл. После кавалер заговорил с ротмистром Вилли:

– Ротмистр, отберите среди своих стрелков десять самых надёжных человек с самым надёжным сержантом…

– Сейчас всё сделаю, а зачем они вам?

– Для моей охраны, – отвечал полковник, – сзади у меня глаз нет, а одного Максимилиана может быть мало. Думаю, что солдатики теперь на меня будут злы.

– Я могу быть при вас, полковник, – сразу вызвался Вилли.

– Вы должны быть при своей роте, у меня и так не хватает офицеров. Пришлите мне десять людей и сержанта.

После они с Пруффом пошли по лагерю.

Как ни устали, как ни злы, как ни голодны восемь сотен людей, но сила это немалая и сделать они могут многое, если есть воля, что сможет их объединить и сподвигнуть на усилия.

Стена из кривоватых брёвен уже перегородила дорогу с востока, оставив проезд для телег. Перед стеной полсотни людей уже копали ров. А сам частокол уже повернул на запад и шёл над лесом, которым густо порос спуск к реке.

Волков вывел Пруффа на дорогу. Как раз луна вышла, река блестела серебром в её свете.

– Вот, – сказал полковник, – это брод, я хочу, чтобы ваши пушки не дали завтра ни одному мужику перейти его.

– Завтра? – спросил капитан. – Думаете, что они пойдут уже завтра?

– Думаю, что они начнут утром, они слышат, что мы укрепляемся. Я бы на их месте тянуть не стал.

Они пошли обратно в лагерь. Волков привёл артиллериста в северо-восточный угол лагеря.

– Насыпьте здесь земли столько, чтобы вы могли стрелять поверх частокола по переправе.

– Насыпать придётся немало, – говорил Пруфф.

– Да, немало, – согласился кавалер.

– Надеюсь, вы дадите мне хоть тридцать сапёров.

– Нет, все сапёры ставят частокол или окапывают его.

– Но мои люди выбиваются из сил, они весь день и полночи тащили пушки, – в голосе Пруффа опять слышалось привычное недовольство.

– Капитан, сапёров лишних у меня нет, из трёх сотен их осталось чуть больше сотни, и те уже с заката рубят лес и копают канавы. Придётся вам справляться самим.

– Я не успею до рассвета! – уже раздражённо говорил капитан.

– Объясните своим людям, что если они не успеют до рассвета, то к полудню им уже некуда будет торопиться, их всех перережут мужики.

Слушать, что там скажет ворчливый капитан, кавалер не стал, он повернулся и пошёл прочь.

Не прошёл он и десяти шагов, как услыхал знакомый и очень взволнованный голос, сначала даже не мог вспомнить, кто его кличет.

– Господин! Господин!

– Это брат Ипполит, – сразу признал монаха Максимилиан. Он светит ему фонарём. – Ипполит, мы здесь!

Монах подбегает к Волкову, на нём длинный кожаный фартук, руки грязные, засохшая кровь чёрными точками покрывает и лицо его, и горло, кажется, он недавно плакал.

– В чём дело? – довольно холодно спрашивает кавалер, его раздражал даже тон, которым монах его звал.

– Господин, – монах чуть обескуражен его тоном, – они у меня умирают.

– Кто?

– Раненые, некоторых мы даже не успеваем осмотреть. Умирают, даже когда мы их лечим, когда зашиваем раны.

– Что, все умирают? – у Волкова защемило сердце.

– Нет-нет, слава Создателю, не все, но многие, уже шесть человек померло, я…

– Что? – сквозь зубы, но негромко сказал кавалер, не дай Бог солдаты услышат то, что им слышать нельзя. – Всего шесть? И ты прибежал ко мне пожаловаться, или чтобы я тебе слёзы утёр? Ты в своём уме, дурень учёный? Ты когда сюда ехал, о чём думал, думал тут желтуху да золотуху лечить?

– Но они умирают, их ещё целые телеги, я не смогу всех спасти, и помощники мои не смогут, я не думал, что так будет, понимаете, раньше в других ваших битвах так много раненых не было.

– Иди, дурак учёный, и спасай людей… Спасай людей, спасай тех, кого можешь точно спасти, а уж потом других, иди и делай то, на что Бог тебя сподобил.

– Я просто…

– Прочь! – заорал Волков. – Прочь отсюда, вернись на своё место, и зашивай в людях дыры, связывай кости, как тебе дано, а тех, кого подлечил, укладывай в телеги и отправляй в Бад-Тельц, пусть один из твоих лекарей с ними поедет, дай ему денег, чтобы размещал раненых у селян. Иди!

Монах только смог кивнуть и убежал в темноту. А Волков опять почувствовал, как кольнуло в груди. И боль ниткой протянулась в левую руку до самого безымянного пальца. Он сжал левый кулак.

«Левая рука слабая. Вот и болит. Надо прилечь, что ли. Поспать хоть час-два».

Но его окликнули.

– Господин полковник, – обратился к нему немолодой сержант, Волков помнил его ещё с Фёренбурга, там он был простым стрелком, которому ещё и оружия не хватало.

– Тебя Вилли прислал?

– Да, сержант Хольц, ротмистр говорит, вас надо охранять.

– До утра точно придётся, – отвечает кавалер, а сам морщится от неприятных ощущений в груди. Хочется приложить к беспокоящему месту руку, разгладить его, да попробуй ещё. Там кираса, кольчуга и стёганка, не дотянешься.

– Не беспокойтесь, господин. Мы вас убить не позволим, – заверил сержант.

– Отлично.

Он огляделся, ища себе место для лежанки. И тут Волков увидал в одной из телег молодого своего оруженосца Курта Фейлинга. Он сидел в пустой телеге в обнимку с флагом, который так и никому не отдал, и что-то грыз.

– Сдаётся мне, что вы так и не выполнили мой приказ? – сказал он молодому человеку без всякой злости. – Вы так и были с ротой Брюнхвальда до конца?

Фейлинг перестал жевать. Смотрел на полковника с трепетом.

– Думается, что знаменосцем вам быть рановато, это звание ещё нужно заслужить, – произнёс Волков залезая в телегу и садясь рядом с мальчишкой, – будете и впредь моим оруженосцем. Надеюсь, Максимилиан научит вас ухаживать за доспехом и за моими конями.

– Ухаживать за конями я умею, кавалер, – с радостью отвечал Курт Фейлинг.

– А шлем с меня снять сможете?

– Конечно.

– Ну так снимайте.

Молодой человек сразу привстал, стал отстёгивать ремни, что крепили шлем к горжету. Это у него получилось почти сразу.

Волков повалился на что-то мягкое, положил секиру под правую руку:

– Максимилиан, сержант Хольц.

Те сразу подошли.

– Мне нужно поспать хоть немного, думаю, на рассвете мужики начнут дело, хочу быть бодрым к тому времени.

– Я разбужу вас, – заверил его Максимилиан.

– Я пригляжу за вами, – обещал сержант стрелков.

«Хорошо, что пришёл Пруфф, а то без Брюнхвальда совсем плохо».

Больше он ни о чём не успел подумать.

Сначала он не мог понять, что происходит. Вокруг всё серое. Максимилиан склоняется над ним: