Паром

— Завтра поеду к пастору.

— Вместе с Бауэром? — спросила Анна.

— Там уже собираются люди. Послушаю, что знают они.

— А потом?

— Потом вернусь домой.

Она посмотрела на него поверх стола, но больше ничего не спросила.

* * *

Утром мороз окреп. За ночь колеи затянуло тонкой коркой, и полозья скрипели по снегу так громко, будто рядом шла ещё одна невидимая повозка.

Иоганн выехал затемно. Бауэр сидел рядом, придерживая варежкой разбитую губу. Лошадь после вчерашнего прихрамывала, поэтому взяли кобылу Шмидтов. Она шла ровно и время от времени фыркала, выбрасывая облака пара.

— Марта ночью спала? — спросил Иоганн.

— Спала. Девочка тоже. Утром уже просила есть.

— Значит, обошлось.

— Обошлось.

Бауэр помолчал, затем потрогал языком рассечённую губу.

— Повозке хуже.

— Борт заменишь.

— Заменю. Если понадобится.

Иоганн повернул голову:

— Уже решил?

— Я вчера чуть жену с ребёнком не утопил возле собственного дома. Какие уж тут решения.

— Одно с другим не связано.

— Знаю. А всё равно кажется, будто связано.

На крыльце пасторского дома стояло шесть пар сапог, оставивших на досках мокрые следы. В сенях пахло овчиной и растаявшим снегом. Из комнаты доносились голоса; кто-то говорил громко и сердито, не давая другим вставить слово.

Пастор Клаус посадил Иоганна и Бауэра возле печи. На столе лежали письма, карта и несколько исписанных листов. Вокруг сидели знакомые хозяева из деревни и соседних селений.

Крюгер, сухой человек с длинной шеей, уже продал часть скота и доказывал, что ждать больше нечего. Вагнер, державший лучшие поля у восточной дороги, отвечал, что Крюгер торопится из-за долгов и хочет выдать нужду за убеждение. Гофман рассказывал о русской земле так уверенно, словно вчера вернулся оттуда, но при вопросах о собственном отъезде сразу вспоминал о больной матери.

— Земля и здесь есть, — сказал Вагнер.

— Здесь она не твоя.

— А там уже твоя?

— Брат договорился через колонию, — вмешался Крюгер.

— Купил землю? — спросил пастор.

— Взял.

— В аренду?

Крюгер помедлил.

— Наверное.

Клаус отложил письмо. Он выглядел усталым; судя по всему, этот разговор шёл уже не первый день.

— Никто не выдаёт вам готовых хозяйств, — сказал он. — Никто не обещает оплатить дорогу. В старых письмах встречаются рассказы о помощи первым переселенцам, но вы едете теперь и на других условиях. Родственники и земляки могут найти место, помочь с жильём, свести с человеком, который сдаёт землю. Остальное зависит от денег, рук и удачи.

— Удача нужна и здесь, — сказал Бауэр.

— Здесь хотя бы известно, какая.

Крюгер постучал пальцем по столу:

— Я знаю одно: ещё один такой урожай — и хозяин заберёт всё сам. Вместе с моим знанием местной удачи.

Вагнер нахмурился:

— А в России неурожаев не бывает?

— Бывают.

— Болезней?

— Бывают.

— Тогда зачем тащить детей через море?

— Затем, что там у них хотя бы будет возможность начать.

— Начать что?

Крюгер открыл рот, но ответа не нашёл. Пастор пододвинул ему письмо.

— Вот твой брат. Читай то место, где он пишет о первой зиме.

Крюгер не взял лист.

— Я читал.

— Тогда не пропускай его, когда рассказываешь остальным.

Разговор снова распался на несколько голосов. Спрашивали, сколько стоит место на судне и можно ли продать хозяйство после начала весенних работ. Гофман уверял, что дорога через Любек самая надёжная, хотя сам никогда не видел моря. Иоганн слушал и лишь изредка задавал вопросы.

Бауэр долго молчал. Наконец спросил пастора:

— Если я напишу Мюллеру, он ответит?

— Ответит, если письмо дойдёт.

— А если мы приедем, он поможет?

— Иоганну обещал помочь.

Все посмотрели на Иоганна. Ему это не понравилось.

— Обещал встретить, — уточнил он. — И поискать место. Дома у него для нас нет.

— Значит, хоть один человек там будет знакомый, — сказал Бауэр.

Вагнер усмехнулся:

— Через две тысячи вёрст один знакомый человек. Богатство.

— Вчера и одного не было.

Клаус собрал письма в стопку, перевязал бечёвкой и убрал карту. Это подействовало лучше всяких просьб о тишине.

— Решения за вас здесь никто не примет, — сказал он. — Хотите знать моё мнение — не верьте человеку, который обещает лёгкую жизнь. Ни здесь, ни в России. Всё остальное проверяйте сами.

На обратном пути Бауэр говорил мало. У поворота к его дому он попросил остановить сани.

— Марте пока ничего не скажу, — признался он, слезая.

— Она спросит.

— Тогда скажу, что ничего не узнал.

— Это будет почти правдой.

Бауэр усмехнулся разбитой губой и пошёл к воротам.

Иоганн поехал дальше один. Мороз ослаб, с веток падал мелкий снег. Возле кузницы стучал молот, у школы бегали дети, на мостике через ручей двое мужчин меняли расшатавшуюся доску. Деревня занималась своими делами и не требовала от него никакого решения. Весной нужно было пахать, летом косить, осенью снова считать зерно. Всё было известно заранее, кроме того, хватит ли следующего урожая расплатиться за предыдущий.

Он вернулся домой перед сумерками.

* * *

Анна сидела у окна и штопала рубаху Фридриха. Генрих с Вильгельмом спорили возле печи, кому первому сушить промокшие рукавицы. Карл пытался вытолкнуть обоих локтем и одновременно поджаривал на железной лопатке кусок хлеба. Фридрих за столом чинил ремень. Адольф, устроившись возле стены, строгал узкую дощечку одной рукой. Доска выскальзывала, нож шёл поперёк волокон и оставлял рваный край.

Анна первой заметила мужа.

— Ну?

Иоганн снял тулуп.

— Нож положи, — сказала она Адольфу.

— Я почти закончил.

— Поэтому положи сейчас, пока не начал сначала с другой рукой.

Адольф нехотя убрал нож. Иоганн подошёл, взял дощечку и посмотрел на неровный паз.

— Что это?

— Хотел сделать защёлку для ящика.

— Для какого?

— Для своего.

— Ящик пока никуда не уходит.

— Я знаю.

Иоганн вернул ему дощечку. Карл подал отцу поджаренный хлеб, но тот оказался чёрным с одной стороны.

— Себе оставь.

— Я для тебя старался.

— Тем более жалко отнимать.

Фридрих усмехнулся, не поднимая головы. Карл соскоблил ножом горелую корку и съел хлеб сам.

За ужином Иоганн рассказал только главное. Готового дома никто не обещал. Дорогу семья оплачивает сама. Мюллер может встретить и помочь найти жильё и землю. Первые годы у переселенцев выходили тяжёлыми, иногда хуже, чем здесь.

— Тогда Крюгер всё равно едет? — спросил Фридрих.

— Говорит, что едет.

— А Бауэр?

— Сегодня не решил.

— А ты? — спросил Карл.

Иоганн посмотрел на Анну.

— После ужина поговорим.

Дети ещё некоторое время сидели за столом, ожидая продолжения. Его не последовало. Анна велела Генриху принести воды, Вильгельму — убрать сапоги от печи. Фридрих закончил ремень и проверил пряжку. Карл несколько раз принимался что-то говорить, но каждый раз находилось дело, которым мать прерывала его раньше первого слова.

Когда младшие ушли наверх, старшие тоже разошлись. Адольф забрал дощечку и нож.

— Нож оставь, — напомнила Анна.

— Я только покажу Генриху.

— Покажешь утром.

Он положил нож на полку и поднялся по лестнице. Через минуту наверху заскрипела кровать, кто-то шикнул, потом Вильгельм засмеялся. Анна прислушалась, но вмешиваться не стала.

Иоганн сел за стол. Анна закончила штопать рубаху, откусила нитку и разгладила ткань на коленях.

— Значит, Мюллер не солгал, — сказала она.

— Не солгал.

— Но и жить за нас не станет.

— Не станет.

Она сложила рубаху и положила на край стола.

— Сколько будет стоить дорога?

Иоганн назвал сумму, которую услышал у пастора. Анна переспросила. Он повторил.

— Если продадим дом?

— Хватит на дорогу и останется на первое время.

— Если продадим хорошо.

— Да.

— А если плохо?

— Тогда продадим ещё одну лошадь.

Анна посмотрела в сторону конюшни, словно могла увидеть её сквозь стену.

— До Любека на чём поедем?

— Одну продадим перед самым отъездом. Вторую вместе с телегой — в порту или раньше, если найдётся покупатель.

— А дети?

— В телеге.

— Все?

— По очереди. Старшие пойдут рядом.

Анна стала складывать со стола деревянные ложки. Одну положила поверх другой, потом снова разъединила.

— Мать ты возьмёшь с кладбища? — спросила она.

Иоганн поднял глаза.

— Что?

— Ты говоришь: дом продадим, лошадь продадим, детей посадим в телегу. А родители останутся здесь.

— Останутся.

— И мои тоже.

Иоганн кивнул. Анна провела пальцем по краю ложки и положила её рядом с остальными.

Иоганн положил ладони на стол. Доски были тёплыми возле печи и прохладными у самого края. Этот стол они купили вскоре после свадьбы. Фридрих, ещё маленький, однажды вырезал на нижней перекладине две косые полосы. Анна тогда рассердилась; теперь полосы давно потемнели и почти слились с деревом.

— Если не получится, вернёмся, — сказал он.

Анна посмотрела прямо на него:

— Куда?

Ответа не было. После продажи дома возвращаться пришлось бы к чужому порогу. Землю отдадут другому арендатору. Долги останутся, даже если дорога съест последние деньги.

— Значит, вернуться не получится, — сказал Иоганн.

Анна положила ложку на стол. Больше они об этом не говорили.

Сверху донёсся глухой удар, затем возмущённый голос Карла. Похоже, кто-то бросил сапог через комнату. Анна подняла голову.

— Если сломают кровать до отъезда, оставим её хозяину бесплатно.

Иоганн улыбнулся. Она тоже, но ненадолго.

— А если останемся? — спросила Анна.

Он знал этот расчёт. Если весна окажется удачной, они протянут ещё год и отдадут часть долга. Если урожай снова подведёт, придётся занять зерно, продать вторую лошадь или отправить старших в наём. Дом пока останется, только жить в нём будут всё теснее.

— Тогда весной снова займём на посев, — сказал он.

— Если дадут.

— Дадут под будущий урожай.

— А будущий урожай уже будет не наш.

Иоганн провёл ладонью по лицу. За день щетина стала жёсткой, на висках ныла усталость.

— Я не хочу увозить вас из дома ради письма.

— Тогда не ради письма.

— А ради чего?

Анна встала, отнесла ложки к полке и вернулась.

— Ради того, чтобы через год не пришлось ехать уже без денег и без лошади.

Он посмотрел на неё. В комнате было тихо, только ветер иногда прижимал к стеклу сухую ветку яблони. Наверху дети наконец угомонились.

— Ты хочешь ехать? — спросил Иоганн.

— Я хочу остаться.

Он опустил глаза.

— Но оставаться нельзя только потому, что я этого хочу, — продолжила Анна. — Так же как ехать нельзя только потому, что Мюллеру повезло.

— Тогда что остаётся?

— Посчитать, что у нас есть здесь. Ты уже посчитал.

Иоганн повернул письмо на столе. Оно лежало рядом с рубахой Фридриха, на которой Анна только что заштопала прореху.

— Весной надо будет начинать с нуля, — сказал он.

— Здесь мы тоже начинаем каждую весну с долга.

Анна потянулась к свече и поправила фитиль. Свет стал ярче, на стене качнулась тень.

— Поедем, — сказал Иоганн.

Слово прозвучало тише, чем он ожидал. Дом никак на него не ответил. В печи потрескивали дрова, на полке стояли миски, наверху кто-то ворочался во сне.

Анна села напротив.

— Весной?

— Как только дорога подсохнет.

— Сначала напишешь Мюллеру.

— Завтра.

— И пастору. Пусть узнает про судно.

— Хорошо.

Она взяла рубаху Фридриха и ещё раз проверила шов, хотя проверять было нечего.

— Иоганн.

— Что?

— Детям скажем утром.

Он кивнул.

Они погасили свечу и поднялись наверх. В темноте Иоганн задел плечом дверной косяк, который сам поставил много лет назад. Раньше он никогда его не замечал.

Утром дети проснулись от стука во дворе.

Иоганн вывел телегу из-под навеса, снял со стены скобель и осматривал рассохшийся задний борт. Один из поперечных брусьев треснул возле железной скобы. До весенней пахоты телега ещё могла стоять, но долгой дороги такой брус не выдержал бы.

Адольф вышел на крыльцо, придерживая перевязанную руку у груди. Волосы у него торчали после сна.

— Зачем чинишь? — спросил он. — До весенних работ ещё далеко.

Иоганн провёл пальцем по трещине, примерил лезвие и ответил:

— До весенних — далеко. До дороги — нет.

Глава вторая

Северная Германия — Поволжье. Весна 1849 года.

Покупатель приехал рано, когда на дворе ещё держался ночной холод. Колёса его повозки были облеплены глиной, а от лошадей шёл пар. Он привязал их у ворот, поздоровался с Иоганном и, не заходя в дом, направился к сараю.

До этого дня они встречались трижды. Цена была названа, сбита, снова названа и наконец принята. Оставалось передать деньги и договориться, когда Шмидты освободят дом. И всё же покупатель опять осмотрел хозяйство так, словно увидел его впервые.

Он толкнул плечом дверь сарая, поднял старый хомут, провёл пальцами по коже. Потом запрокинул голову и долго смотрел на крышу.

— Над конюшней к осени перекладывать, — сказал он.

— Ещё две зимы простоит, — ответил Иоганн.

— Если снег будет лёгкий.

— Снег у нас не спрашивает.

Покупатель хмыкнул и пошёл дальше. У северной стены дома присел, сковырнул ногтем кусок старой замазки между брёвнами.

— Нижний венец сырой.

— Весной у всех сырой.

— А тут темнее.

Иоганн стоял у него за спиной и смотрел на бревно, которое сам рубил много лет назад. Оно было изогнуто у комля; тогда ему пришлось полдня подгонять паз, пока Анна носила воду и сердилась, что он снова работает без еды. Теперь чужой человек трогал дерево, оценивал его и уже прикидывал, где поставит свой стол, куда переведёт лошадей и какие яблони уберёт из сада.

— Я цену из-за этого не подниму, — сказал покупатель, выпрямляясь.

— Я и не просил.

Они обошли двор ещё раз. На крыльце появился Вильгельм с куском хлеба. Он молча наблюдал за мужчинами, потом спросил:

— А колодец тоже ваш будет?

Покупатель улыбнулся.

— Если отец мне его продаст.

— Он уже продал, — сказал Иоганн.

Вильгельм нахмурился, посмотрел на колодец и ушёл в дом. Покупатель проводил его взглядом.

— Детям трудно.

Иоганн не ответил.

В комнате Анна освободила половину стола. Покупатель достал кошель, высыпал на доски серебро и стал отсчитывать монеты. Они ложились одна к другой с негромким звоном. Иоганн пересчитал их дважды. После первого раза одна монета оказалась прилипшей к его ладони; он отделил её большим пальцем и начал сначала.

Покупатель назвал день, когда приедет с семьёй. Шмидтам оставалось четверо суток.

— Сарай я хочу получить пустым, — сказал он. — И лес у задней стены тоже заберу.

— Договаривались, что лес мой.

— Про дрова договаривались. Две длинные жерди — это не дрова.

Иоганн посмотрел на него. Из-за двух жердей спорить было глупо, но именно поэтому хотелось спорить.

— Одну оставлю, — сказал покупатель.

— Оставишь обе. У тебя лес ближе, чем у меня будет.

Анна, стоявшая у печи, повернулась к ним:

— Возьмите по одной и кончайте. Мне стол нужен.

Мужчины посмотрели на неё. Покупатель рассмеялся первым.

— По одной так по одной.

Он спрятал расписку, надел шапку и ушёл. Анна собрала со стола крошки, смахнула их в ладонь и бросила в печь. Потом вытерла доски влажной тряпкой. Сделала два привычных движения и остановилась.

— Зачем я это делаю? — спросила она.

— Стол пока наш.

— Стол наш. Дом — нет.

Иоганн убрал деньги за пазуху.

— Ещё четыре дня.

— Знаю.

Анна снова провела тряпкой по столу, выжала её над ведром и повесила возле печи. В тот же день дети начали спрашивать о вещах так, словно каждая уже принадлежала покупателю.

— Эту кружку можно взять? — спросил Генрих.

— Можно.

— А скамью?

— Скамья остаётся.

— Почему?

— Потому что у телеги нет второй телеги.

Карл пришёл из сарая с охапкой железа: две скобы, запасная подкова, обломок цепи и большой молоток.

— Это всё нужно.

— Кому? — спросил Иоганн.

— Нам.

— Для чего обломок цепи?

— Цепь чинить.

— Какую?

Карл посмотрел на железо в руках.

— Ту, которая порвётся.

— Положи обратно.

— В дороге не купим.

— В дороге не сможем поднять телегу, если ты нагрузишь её всем сараем.

Карл бросил цепь на верстак громче, чем требовалось. Скобы тоже пришлось оставить. Подкову и молоток Иоганн разрешил взять.

В доме шла своя борьба. Анна укладывала в ящик посуду, вытаскивала её, перекладывала между мисками тряпки. Часть вещей отправлялась в телегу, часть — на полку, где уже стояло оставляемое. Вильгельм незаметно сунул в мешок с мукой деревянную лошадку. Анна обнаружила её, когда проверяла завязку.

— Ты хочешь, чтобы мы ели её вместо хлеба?

— Она маленькая.

— Тогда положи в свой карман.

— Не помещается.

Анна повертела игрушку. У лошадки не было одного уха, грива была нарисована углём.

— Отдай мне.

Она завернула её в передник и положила поверх белья. Вильгельм просиял и убежал, пока мать не передумала.

Тяжелее всего оказался старый чугунок. Анна получила его от матери, когда выходила замуж. Он пережил несколько переездов внутри деревни, падение с печи и все зимы, когда детей приходилось кормить из одного блюда. У края тянулась тонкая трещина, но чугунок ещё служил.

Анна поставила его в корзину. Через час достала и вернула на полку. К вечеру снова завернула в мешковину.

— Если он расколется в дороге, будет только лишний вес, — сказал Иоганн.

— Я знаю.

— У Мюллера есть посуда.

— Нас семеро. У него столько нет.

— Купим.

— Сначала дом купим.

Она оставила чугунок в корзине. Утром Иоганн увидел его на полке. Никто больше о нём не заговорил.

Фридрих укладывал книги и бумаги в небольшой сундук. Генрих сидел рядом и пытался просунуть между ними ещё одну потрёпанную книгу.

— Корешок сломаешь, — сказал Фридрих.

— Тогда вынь свою толстую.

— Это Библия.

— Она всё равно одна на всех.

Фридрих молча переложил книги заново и нашёл место. Генрих сел на крышку, чтобы Карл смог застегнуть ремень.

Адольф перебирал отцовские инструменты. Рука после зимнего ушиба давно зажила, но при тяжёлой работе кисть иногда ныла, и он незаметно растирал её большим пальцем. На верстаке лежали рубанок, долота, бурав, клещи и два топора.

Иоганн взял небольшой плотницкий топорик с тёмной, отполированной рукоятью. Лезвие было короткое, с узким носком. Когда-то им работал его отец.

— Заверни этот, — сказал он.

Адольф протянул руку.

— Мне?

— Ты инструменты укладываешь.

— А потом?

— Потом будешь следить, чтобы не потерялся.

Адольф провёл пальцем по обуху и завернул топорик в ветошь. Больше Иоганн ничего не сказал.

Уже стемнело, когда он велел вынести из телеги старый ручной бурав. Железо было хорошее, но слишком тяжёлое, а пользоваться им приходилось редко.

— Оставим покупателю, — решил он.

Ночью Иоганн проснулся оттого, что в пустеющем доме всё звучало иначе. Где прежде висели ткани и стояли сундуки, стены уже не глушили шагов. Кто-то из детей повернулся на кровати, доски протяжно скрипнули.

Он долго лежал, затем встал, надел штаны и вышел во двор. Земля подмёрзла. В сарае пахло стружкой, старым сеном и влажным железом. Иоганн нашёл бурав на верстаке, постоял с ним в руке и понёс к телеге.

Утром Карл обнаружил инструмент под мешком с одеждой.

— А это не лишнее?

— Уже нет, — ответил Иоганн.

К третьему дню комнаты опустели. Голоса отдавались от стен, на брёвнах светлели прямоугольники там, где раньше висели часы и полки. Дети не могли привыкнуть к эху и несколько раз нарочно кричали из разных углов, пока Анна не прекратила игру.

Под вечер пришли соседи. Они принесли хлеб, копчёное мясо, сушёные травы и бутылки. Люди входили, как входили много лет: отряхивали сапоги о порог, сами находили кружки, садились на привычные места. Только привычных мест уже не хватало — две скамьи стояли во дворе, ожидая покупателя.

Сначала говорили о дороге. Один советовал держаться ближе к обозам, другой уверял, что в Любеке переселенцев обсчитывают на каждом шагу. Третий советовал ни в коем случае не покупать еду в порту и тут же признавался, что сам был там двадцать лет назад.

Потом разговор свернул к прежним временам. Вспомнили, как Иоганн однажды всю ночь искал пропавшую корову, а она утром вышла из чужого сарая. Карл рассказал, как Вагнер упал в навозную яму, когда помогал чинить крышу. Вагнер возмутился:

— Не упал. Доска сломалась.

— И ты очень обдуманно спустился вниз, — сказал Бауэр.

Вагнер выпил ещё. Лицо у него покраснело, голос стал громче. Он спорил с каждым, кто рассказывал историю не так, как помнил он, а потом вдруг поднял кружку.

— За Шмидтов. Чтобы дорога их ничему плохому не научила.

Все выпили. Вагнер вытер усы ладонью и добавил:

— Всё равно через год вернётесь.

В комнате стало тихо.

— Почему через год? — спросил Вильгельм.

— Потому что дома лучше.

— У нас дома уже не будет.

Анна быстро положила ладонь младшему на плечо. Вагнер отвёл глаза.

— Я не то хотел сказать.

— А сказал правильно, — вмешался Бауэр. — Через год узнаем, кто из нас был умнее. Они — что уехали, или мы — что остались.

— Ты сам собирался, — напомнил Крюгер.

— Собирался. Марта решила иначе.

— Марта или ты?

— Моя жена. Значит, мы.

Кто-то рассмеялся, и неловкость понемногу ушла. Вагнер больше не пил.

Старая Клара пришла последней. Она была в тёмной шерстяной накидке, мокрой по нижнему краю. В руках держала маленький льняной мешочек, перевязанный выцветшей синей лентой.

— Это тебе, — сказала она Анне.

Внутри тихо пересыпалось что-то сухое.

— Что здесь?

— Семена. Белые лилии. Их ещё моя мать выращивала, а ей достались от бабки.

Анна развязала ленту и вытряхнула на ладонь несколько тёмных семян.

— Зачем?

— Чтобы и там что-нибудь цвело по-нашему.

Анна сложила мешочек, завязала ленту и обняла старуху. Клара погладила её по спине.

— Не плачь, девочка.

— Я не плачу.

— Я тоже.

Они обе вытерли глаза и вернулись к столу.

Гости засиделись допоздна. Уходя, каждый говорил, что проводит утром, но Иоганн просил не приходить. Тронутся затемно, лишнего прощания не нужно. Никто с ним не спорил. Люди задерживались у дверей, пожимали руку чуть дольше обычного, обнимали Анну, гладили младших по головам. Вагнер ушёл последним из мужчин. На пороге он повернулся к Иоганну.

— Про год я зря.

— Может, и не зря.

— Нет. Зря.

Они пожали друг другу руки.

Когда дверь закрылась, в комнате остались запах табака, мокрых тулупов и погасших свечей. На столе лежали крошки, нож и забытая кем-то рукавица. Анна взяла её, но убирать остальное не стала.

— Чья?

— Вагнера, — сказал Карл.

— Догони.

— Он и без неё дойдёт.

— А завтра скажет, что мы увезли.

Карл выбежал на улицу.

* * *

Уезжали перед рассветом. Ночью снова подморозило, и колёса громко ломали тонкую корку на лужах. Телега была нагружена до бортов. Сундук притянули ремнями, мешки укрыли от сырости холстом. На задке висели ведро, котелок и моток верёвки. Кобыла шла осторожно, привыкая к тяжести.

Никто из соседей не пришёл. Только в окне Бауэров горела свеча.

Иоганн запер дверь и положил ключ на верхнюю ступеньку крыльца, как договорился с покупателем. Несколько мгновений смотрел на него, потом повернулся к телеге.

— Все сели?

— Все, — ответила Анна.

Фридрих и Карл шли рядом. Адольф сначала тоже хотел идти, но мать велела ему сесть между младшими, пока дорога не станет суше. Иоганн взял вожжи.

Телега тронулась.

Вильгельм сразу обернулся. Сначала за поворотом исчез их двор, потом соседские крыши начали сливаться с деревьями. Над деревней ещё долго виднелась колокольня.

— Ещё видно, — сообщал Вильгельм после каждого поворота.

Анна сидела рядом с Иоганном и держала руки под передником. В одном кармане лежал мешочек Клары, в другом — деревянная лошадка.

— Уже только верхушка, — сказал Вильгельм.

Иоганн смотрел на дорогу. Кобыла обошла глубокую колею и потянула телегу на подъём.

— Теперь не видно.

Анна посмотрела на мужа. Он поправил вожжи и ничего не сказал.

К полудню они вышли на большой тракт. Навстречу попадались обозы, одиночные всадники, телеги с бочками. В ту же сторону ехали другие семьи. Люди приветствовали друг друга, спрашивали о дороге, иногда на час соединялись, потом снова расходились.