Традиционный тост

Донбасс. Начало

Письмо с фронта

Утром комбат Горюнов (позывной “Горыныч”) приказал командиру минометной батареи Сергею Багрову съездить на “буханке” в Изюм, чтобы забрать из медсанбата выздоровевшего после ранения бойца.

В Изюм вела единственная шоссейная дорога, которая простреливалась врагом, да и в целом добровольческий батальон находился уже в полуокружении. Замкнуть кольцо окружения неприятелю, имевшему перевес в живой силе, не удавалось только из-за непрерывной работы нашей артиллерии.

Водитель с позывным «У́дора», невысокий, но плотно сбитый, немногословный сержант, гнал машину на приличной, под сотню, скорости, чуть сбрасывая обороты лишь на поворотах. В Изюм они добрались беспрепятственно, но однополчанина в медсанбате не застали, оказалось, что тот раньше выехал в свое подразделение с попутчиками из числа связистов. Горыныч, узнав про пустой выезд, матюгнулся в адрес нерадивого бойца, не доложившего о досрочной выписке, и приказал возвращаться на базу.

На обратном пути, уже недалеко от своих позиций, УАЗ попал под вражеский артобстрел. Справа от шоссейной дороги, по грунтовке шел танк, который, скорее всего, и был целью, но под раздачу попала именно буханка. Первый снаряд упал с заметным недолетом, но У́дора среагировал моментально и выжал газ до максимума. Второй прилет угодил позади машины, менее чем в пятидесяти метрах. Зад буханки взлетел в воздух и машина кувыркнулась по диагонали вперед-вправо, а затем пошла крутиться к дубовой роще, растущей в стороне от грунтовки. Взрывная волна выбила правую дверь и Багров вылетел в дверной проем в направлении тех же деревьев. Не долетев до ближайшего дуба каких-то полутора-двух метров, он врезался грудью в траву и несколько раз перекатился с боку на бок, пока не уперся спиной в ствол дерева. Как в замедленной киносъемке он смотрел на переворачивающуюся буханку, направляемую невидимой силой к дереву, возле которого он лежал, как молот – к наковальне. “Вот и все”, – с каким-то обреченным удовлетворением успел подумать Багров и отключился. Когда сознание вернулось к нему, он разлепил веки и посмотрел перед собой. Буханка застыла вверх тормашками в двух-трех метрах от него, вытянув в небо колеса, как издыхающий дракон вытягивает свои уже бессильные когти. Сквозь туман зрения Сергей с недоумением разглядывал драконовые когти-колеса, медленно занимающиеся язычками пламени, пробивающимися сквозь черный дым, окутавший днище автомобиля. В какой-то момент сознание подсказало ему, что скоро заполыхает вся машина, поэтому надо скорее уходить от нее. Он поднялся на четвереньки и только тогда обнаружил, что левую свою сторону совсем не чувствует, что у него ртом идет кровь, а воздух не проходит в легкие. Воздух, который был необходим ему, чтобы жить, не проходил в окаменевшую грудную клетку, зато панический страх смерти начал медленным ядом окутывать мозг. Он судорожным движением наклонился вперед, опираясь на руки, и стал натужно выдавливать, выкашливать из груди застрявший камень, и в какую-то из попыток сумел выплюнуть самую малую толику окаменелости вместе со сгустками крови из легких и начал, начал снова дышать, сначала совсем плохо, но с каждым очередным хрипом воздух все лучше заполнял его грудь.

Рядом с ним размахивал руками и что-то кричал У́дора, выскочивший из кабины автомобиля как черт из табакерки. “Командир, уходить надо! Сейчас рванет!” – донеслось до Багрова, и от радости, что он слышит слова У́доры, какая-то диковатая улыбка расползлась на его чумазом лице, обращенном к водителю. Он попытался подняться, но не смог, левая его половина была словно охвачена параличом. У́дора схватил Багрова за шкирку и потащил в сторону от горящей буханки. Метров через двести он остановился передохнуть, привалившись к дереву. Сергей тут же снова попытался подняться и обнаружил, что левая рука и нога начинают его слушаться и двигаться. У́дора увидел его усилия, все понял и ободряюще улыбнулся:

– Не дрейфь, командир, позвоночник цел, остальное доктор залатает!

Темно-коричневые бороздки крови пересекали мокрое от пота лицо водителя, делая его похожим на индейца в боевой раскраске, только белые зубы, как жемчужины сверкали на фоне медного от загара лица. Водитель улыбался так широко и весело, будто рана на голове его совсем не беспокоила.

На грунтовой дороге показался Урал с буквой “V” на кабине и по бортам. У́дора немедленно поднялся из травы и замахал руками. Это оказались те самые связисты, что забрали из медсанбата бойца, за которым минометчики приезжали в Изюм. Они и довезли раненых в расположение родной минометной батареи. Там их уже ждал фельдшер, который обработал раны обоим, сделал перевязку, а Багрову еще и – противошоковую блокаду. Сразу после этого их вновь отправили в Изюм в тот же самый медсанбат, а оттуда Багрова перевезли вертолетом в госпиталь, находившийся в глубоком тылу в Белгородской области.

Сразу после утренней капельницы, которой завершались ежедневные лечебные процедуры, Сергей надевал больничную пижаму, выходил из палаты, спускался к выходу из госпиталя и направлялся на берег ручья, протекающего в каких-то пятистах метрах от главного корпуса. Медсестра каждый раз напоминала ему, что после процедуры надо полежать хотя бы полчаса – «так лучше усваиваются лечебные нагрузки на организм» – Багров с ней соглашался, но как только она выкатывала из палаты аптечную тележку с ампулами для уколов и передвижную капельницу, вставал с койки, чтобы отправиться к тенистому, журчащему ручью. Он садился на траву, успевшую пожухнуть под жаркими лучами солнца, открывал толстую ученическую тетрадку на девяносто шесть листов и начинал записывать в ней четким убористым почерком. Уже в течение целой недели он делал свои записи после неожиданной просьбы сына Даньки.

Находясь в госпитале, Багров каждый день звонил жене и сыну, наслаждаясь тем, что он не ограничен в разговорах с родными по смартфону, тем, что ему не нужно прятать свое местоположение от врага. Сын его, Данила (для отца попросту Данька), только что закончивший гуманитарную гимназию, готовился к вступительным экзаменам в институт кинематографии и попросил отца помочь ему написать дебютный  сценарий для короткометражного фильма о спецоперации.

– Но ведь я не писатель и не сценарист, – с сомнением сказал Сергей. – О чем бы ты хотел, чтобы я написал?

– Напиши о том, что ты больше никогда не захотел бы увидеть в своей жизни.

– Это просто, – ответил Багров. – Это про ранение. Кстати, произошло это двадцать второго июня.

– Две тысячи двадцать второго года. – каким-то механическим голосом продолжил Данька. – И это совсем некстати. Папа, если тебе неприятно вспоминать…

– Я попробую, – прервал сына отец. – Если тебе поможет, значит, надо сделать.

Вначале он попытался работать в палате, усевшись за стол, но скоро понял, что его раздражают мухи, облепившие потолок, храп выздоравливающих бойцов, звуки хриплого дыхания и отхаркивания мокрот из легких соседями по палате, склонившимися над раковиной. Тихое журчание ручья, стрекот кузнечиков в траве, полеты стрекоз над водой, напротив, успокаивали Багрова, и даже гудение немногочисленных комаров не отвлекало его от писанины, как он нарочито небрежно называл свою работу в помощь сыну.

 Начав делать свои записи, Сергей неожиданно для самого себя почувствовал, что ему это нравится, нравится переносить на бумагу совсем еще свежие воспоминания о пережитом, и не только о том, как он сумел избежать смерти, но и в целом о фронтовых буднях.

Сегодня на выходе из госпиталя он столкнулся с лечащим врачом, нейрохирургом с филологической фамилией Линквист, напоминавшим своей внешностью Карла Маркса, только седая бородка и усы его были аккуратно подстрижены.

Доктор пользовался среди пациентов госпиталя заслуженным авторитетом профессионала в лечебном деле, а его глубокий, бархатистый баритон, зарождающийся где-то в недрах грудной клетки оказывал дополнительный оздоравливающий эффект на раненых и те быстрее шли на поправку.

 При поступлении Багрова в госпиталь, в приемном отделении, Линквист внимательно выслушал его рассказ об обстоятельствах ранения и сразу назначил МРТ грудной клетки, которая показала расслоение легочной ткани и грыжу позвоночника размером около десяти сантиметров.

– Бронежилет тебя спас. Если бы не он, тебе проломило бы грудную клетку от удара о землю, – бархатный голос доктора звучал как хорошее успокоительное, даже когда он сообщал плачевные новости о здоровье. – Все будет хорошо, только лечение в стационаре займет не меньше месяца, а последствия от контузии будешь чувствовать примерно полгода.

– Я не тороплюсь, – также спокойно сказал Багров. Доктор вопросительно посмотрел на него, и Сергей добавил: – Контракт заканчивается через месяц, и я хочу домой, хочу увидеть сына.

(прим. Авт.: На первом этапе специальной военной операции контракты с добровольцами заключались сроком на три месяца).

– Сыну-то сколько? – поинтересовался доктор.

– Школу закончил в этом году, хочет в институт поступать.

– Вот и хорошо, – резюмировал доктор. – Подлечим тебя и поедешь к нему на вступительные экзамены.

Увидев Багрова, спешащего на выход с тетрадкой в руках, доктор с ласковой иронией спросил:

– Куда это мы спешим, такие красивые нарушители лечебного режима? Или капельницу сегодня отменили?

Сергей не стал изворачиваться и рассказал все как есть про Данькину просьбу со сценарием.

– Письмо с фронта, – задумчиво сказал Линквист. – У меня сохранилось несколько писем-треугольников от деда, он воевал на 1-м Украинском фронте, погиб уже после взятия Берлина, под Прагой.

Он еще что-то хотел добавить, но увидев медсестру, бегущую к нему со стороны приемного отделения, тут же направился ей навстречу. Багров дождался, пока доктор скроется из виду и после этого вышел из лечебного корпуса, чтобы пройти на берег ручья.

– Письмо с фронта, – произнес он вслух. – А что, это хорошая идея, надо попробовать в этом ключе.

Но едва он успел взяться за остро отточенный карандаш, которым делал свои записи в тетрадке, как на мобильный пришел звонок от Горыныча. Комбат звонил уже не в первый раз. Спустя неделю после ранения Сергея он потребовал от него вернуться на передовую, а когда тот отказал ему, то Горыныч разъярился, обозвал минометчика трусом и предателем, и стал угрожать ему прекращением всех выплат по контракту.

– Ты уже прекратил, – холодно прервал его Багров. – Я проверил: на банковской карточке выплаты только за первый месяц, а прошло больше двух. Из денег – только голый оклад за рядового, нет ни боевых, ни за должность командира батареи.

Комбат не сразу нашелся, что ответить, а потом начал оправдываться:

– Это не я, это финансисты неправильно посчитали.

– Вот и разберись с ними, если ты командир, – с тем же холодком продолжил Багров. – Имей в виду, я знаю, что мне положено, и если что – взыщу по суду. У меня адвокат в Питере знакомый, поможет, если надо будет.

– Я разберусь, – зло ответил Горыныч и отключился.

Сергей понимал, что комбат позвонил ему не от хорошей жизни, что в подразделении катастрофически не хватает людей. В мае двадцать второго года на территорию Украины вошел батальон численностью в пятьсот человек, а уже на июнь осталось не более семидесяти и большинство выбывших составили вовсе не раненые и убитые, а, так называемые “пятисотые” – отказавшиеся от выполнения условий контракта. Война неожиданно для многих обернулась не легкой прогулкой до Киева, а кровью, грязью, а порою, и смертью в окопах и траншеях. Оказалось, что братский народ встречает вовсе не хлебом-солью, а снарядами от американской гаубицы М 777, прилет  от которых заранее услышать невозможно: короткий звук и сразу взрыв. Натовские беспилотники кружили в небе даже ночью, вынюхивая позиции наших подразделений, поэтому в расположении базы не то, что костер развести, даже фонариками предпочитали не пользоваться, а чтобы позвонить родным на “большую землю”, выходили в ближайший лес и после короткого обмена “жив-здоров”, выключали мобильные телефоны. В то же время  наше подразделение боевых квадрокоптеров уже через неделю стало полностью небоеспособным по простой причине: натовские системы перехвата крепко ловили русские летательные аппараты в свои сети и переводили их под свое управление.

Минометчики Багрова воевали добросовестно, не пятисотили, уничтожили своим огнем бандеровский противотанковый ракетный комплекс, который до этого подбил наш танк, БМП и медицинский ГАЗ – 66. ПТУРщик ловил российскую технику в момент, когда она на ходу проскакивала малозаметный поворот к позициям батальона и начинала сдавать назад и разворачиваться. Артразведчик дал наводку минометному расчету и бойцы с первого выстрела убрали этого ПТУРщика. Также по наводке артразведки батарея Багрова уничтожила вражеский склад с артиллерийскими боеприпасами. Когда склад взлетел в воздух, то хохлобандеровцы сразу оставили село, в котором была построена их линия обороны. Приехал комбриг, пожал руку всем минометчикам: “Спасибо, братцы! Вы помогли нашему наступлению!” На радостях он совсем забыл представить минометчиков к награде за уничтоженный склад и взятый без боя населенный пункт.

Оказавшись в тыловом госпитале, после перенесенной контузии и легочной травмы, после неограниченных по времени разговоров с сыном и женой по телефону, Сергей почувствовал, что не хочет больше выходить с минометным расчетом для работы по целеуказаниям. Он был настроен на возвращение в Питер, к жене и сыну и остался неумолим к хотелкам комбата, к его патетическим речам о боевом братстве и угрозам о прекращении выплат.

Сегодня комбат ни о чем не просил и ничем не угрожал, сообщил только,  что выплаты по “боевым” поступят на карточку Багрова в течение месяца.

– Ты, значит, домой поедешь? – спросил комбат.

– Да, – коротко ответил Багров.

– Нас выводят из-под Изюма, – сказал комбат. – Перебрасывают на запорожское направление, где будет сформирован новый батальон. Будем освобождать Орехов в Запорожье.

– Ты это сейчас придумал? – внезапно загустевшим голосом спросил Сергей.

– Зачем мне придумывать? – удивился комбат. – В конце недели нас выводят в Валуйки на недельный отдых, затем – в Мелитополь, на формирование батальона, а там – вперед и с песней. Да тебе то, что за дело? Ты к тому времени в Питере будешь: семья, проспекты-светофоры.

– Командир, я возвращаюсь в батальон.

В трубке установилось молчание. Затем Горыныч с сомнением спросил:

– Когда возвращаешься?

– Сегодня подам рапорт на выписку. Как документы подготовят, буду готов вернуться.

– Ты же домой собирался?

– Передумал.

– Что так? – уже весело спросил Горыныч.

– Хочу посмотреть на ДнепроГЭС и стан запорожских казаков на острове Хортица, – в тон ему весело ответил Багров. – Застолби мне место в новом батальоне.

– Не хочешь говорить – не надо. А место и должность для тебя всегда найдутся. Мины ты кладешь снайперски.

Сергей постучал в дверь кабинета заведующего нейрохирургическим отделением госпиталя и зашел внутрь. Линквист сидел на небольшом диванчике, расположенном слева от рабочего стола, уронив огромную голову на грудь, и дремал. На столе стояла большая кружка с тремя чайными пакетиками в ней.

– Извините, Николай Львович, я по срочному делу.

Доктор поднял утомленное лицо с большим лбом, с набрякшими от недосыпа веками.

– Николай Львович, я выписываюсь из госпиталя, возвращаюсь в батальон.  Какую бумагу мне надо будет подписать?

Доктор с недоумением посмотрел на Багрова.

– Твое лечение еще далеко не завершено. И потом, ты же собирался домой ехать, к семье. Тебя отсюда никто не гонит.

– Обстоятельства изменились, Николай Львович. Мне надо выписываться, – упрямо повторил Багров.

– Можешь мне толком объяснить, что случилось? – рассердился доктор.

Багров помолчал некоторое время, пару раз качнулся с пятки на носок, будто принимая для себя какое-то важное решение.

– Хорошо, доктор, вам я скажу как есть. Батальон, в котором я служил, точнее, остатки от батальона, перебрасывают на запорожское направление и ставят одной из первоочередных задач освобождение города Орехов. Мне туда надо, там похоронены мои дед и бабка, там же – могила моего отца, я сам в этом городе в школу ходил. Мне очень надо в Орехов, – снова повторил он.

– Понятно, – не сразу отозвался Линквист. Он еще помолчал, будто вглядываясь во что-то, что находилось за спиной Багрова, затем медленно произнес своим глубоким, грудным баритоном:

– Два чувства дивно близки нам -

В них обретает сердце пищу -

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

Багров вытянул шею как охотничья собака, почуявшая еще далекую добычу, провел ладонью по внезапно взмокшим губам.

– Я не знал, доктор, что вы стихи пишете. Сильно сказано.

– Это не я, это – Пушкин.

– Вот сукин сын! Прямо в сердце попал.

– Недаром его называют “наше все”, – отозвался доктор.

– Как вы сказали?

– Есть такое выражение: Пушкин – это наше все! – пояснил Линквист. – Сейчас не помню, кто сказал.

– На стене школы, в которой я учился, был барельеф с изображением Пушкина, а под ним строчка из его стихотворения шла…

– Наверное, “здравствуй, племя младое, незнакомое”, – сказал Николай Львович.

– Может быть, не помню. Так вот, бандеровцы еще в четырнадцатом году этот барельеф разбили, стих замазали, а над входом в школу портрет Бандеры вывесили. Вот и получается, что мне надо и школу от бандеровцев освободить, и могилу отцовскую.

Доктор положил на стол лист бумаги и авторучку, посмотрел на них, затем с улыбкой спросил:

– Помню, ты письмо хотел сыну написать для сценария, письмо с фронта. Закончил его?

– Письмо? Нет, не закончил. Да и зачем сыну письмо про мои болячки? Я напишу другое, из Орехова, когда освободим Запорожье.

Линквист показал на лист бумаги:

– Напишешь рапорт об отказе от дальнейшего лечения и выписке из госпиталя. Я продиктую.

Сын за отца

Багров вышел из армейской палатки и направился в ремонтное подразделение, расположенное в пятистах метрах от полевого лагеря добровольческого батальона. Батальон ушел из лагеря три дня тому назад и только Багров вынужденно остался из-за поломки машины управления артразведки. Как только колонна выдвинулась из Персиановки, где бойцы получали технику и вооружение, на Изюм, Урал забарахлил: двигатель начинал натужно реветь, прежде чем машина могла тронуться с места, а сама она никак не желала ехать быстрее сорока км/ч. Едва добрались до Изюма, как коробка передач и сцепление полетели окончательно, и автомобиль стал.

Комбат Горюнов, полностью оправдывающий свой позывной «Горыныч» умением метать вспышки молний из-под мохнатых бровей и раскаты громового мата из широченного рта, который впору было назвать оскаленной пастью из-за обнаженных верхних десен, отороченных крупными белыми зубами, приказал оттащить Урал на территорию ремонтного батальона.

– Чтобы до конца недели машина была боеготова, – бешено вращая белками глаз, потребовал Горыныч от водителя. – Сам виноват, что принял ее в таком состоянии.

Комбат будто и не помнил уже, что предоставил минометной батарее всего один день на приемку вооружения, боеприпасов и автотехники.

 Горыныч сел в УАЗ – Патриот и двинулся дальше во главе колонны, приказав зампотеху «решить организационные вопросы с ремонтом». Зампотех поручкался с начальником автослужбы рембата, вместе с ним зашел на склад, расположенный в одном из ангаров бывшего автопарка времен советской власти, скоро вышел оттуда и решительно пообещал Багрову:

– Серега, здесь тебе обязательно помогут! – затем уселся в медицинскую «буханку» и уехал вслед за колонной.

В течение трех последующих дней водитель, как по заведенному ритуалу, ходил к начальнику склада и начальнику автослужбы, задавая одни и те же вопросы: «Когда будут запчасти? Когда начнется ремонт?»

Когда Сергей в первый раз зашел на склад, то глаза его увидели такую картину: громоздкий деревянный стол с короткими массивными ногами, весь потемневший от времени, перегораживал проход внутрь помещения, в котором на деревянных же полках были разложены коробки с автозапчастями. В кресле, обшитом кожзаменителем, восседал мордатый прапорщик, покачивая ногой, закинутой на другую ногу, причем кресло было расположено на таком расстоянии от стола, чтобы входящим непременно были видны фирменные кроссовки с логотипом «Найк» на ногах прапорщика, выделяющиеся своей белизной на фоне его камуфлированной одежды. Сколько бы раз ни заходил Багров на склад в течение дня, картина не менялась: начальник склада сидел в кресле, дрыгал ногой и разглядывал собственные кроссовки. Иногда он все же покидал свое седалище, чтобы покурить возле входной двери и тогда обнаруживал миру такие же короткие и массивные, как у его стола, ноги, уютно расположившиеся под животом на седьмом месяце беременности. На вопросы Багрова о запчастях он коротко отвечал: «зипов нет» и тут же брезгливо отворачивался от него, давая знать, что разговор окончен.

Обозленный водитель ловил рыжеволосого капитана Глотова, чью руку пожимал зампотех перед отъездом на передовую, и возмущенно спрашивал его: «Когда вы начнете ремонт машины?». Рыжий рембатовец, всегда ходивший с засученными рукавами, обнажавшими его волосатые руки, отвечал односложно: «Надо подождать, зипы вот-вот придут» и тут же уезжал на уазике «по неотложному делу».

Выслушав сегодня от беременного прапорщика очередное «зипов нет», Багров злобно закурил сигарету и подошел к экипажу армейского тягача, который все эти дни стоял в полуразобранном виде возле одного из укрытий автопарка. Из разговора с водителем МТ-ЛБ, Сергей узнал, что тягач простаивает в ремонте уже третью неделю из-за поломки трансмиссионного механизма. Во время этого разговора на мобильный пришел звонок от Горыныча. Услышав, что Урал даже не начинали ремонтировать, Горыныч, на удивление, не стал метать громы и молнии, сказал только:

– Вот гниды, – помолчал, затем очень спокойным, но каким-то мрачным голосом продолжил:

– У нас тут шишигу медицинскую ПТУРом подбили. Фельдшер повез четверых раненых в медсанбат, а водитель проскочил место поворота на изюмскую трассу, стал сдавать назад, чтобы развернуться, и в этот момент – прилет. Видимо, у Птурщика там пристрелянное место. Всех задвухсотил, гад. Была бы у нас машина управления минометными расчетами, мы бы оперативно ответили, а так – запаздываем, птурщик успевает скрыться. Нам очень нужна твоя машина, Багров, понимаешь.

Сразу после этих слов Горыныч отключился, а водитель еще с минуту смотрел на мобильник, будто ожидая от него ценные указания, которые надо незамедлительно исполнить. Затем он скорым шагом направился к укрытию, в котором капитан-рембатовец оборудовал свой кабинет.

– Скажи мне, что тебе надо, а я скажу, что у меня есть, – обратился он к Глотову с чувством нарастающей ненависти к своим предположениям.

– Не по-о-нял, – протянул капитан, но по тому, как он это произнес, Сергей лишь утвердился в своих предположениях.

– Пойдем, покажу, что у меня есть, – предложил Багров и рембатовец последовал за ним без возражений.

В палатке Сергей разложил перед Глотовым оптический прицел к снайперской винтовке, бинокль с дальномером, экипировку (ботинки и форму), ратниковский бронежилет с полным обвесом. Все это Багров купил перед заключением своего контракта сроком на три месяца* на Али Экспресс, причем заказы оформлял через своего приятеля, давно осевшего в Финляндии.

(* В начале спецоперации в 2022году контракты с добровольцами заключались сроком до трех месяцев).

Капитан ткнул толстым коротким пальцем, поросшим рыжим волосом, не дожидаясь, пока все товары будут разложены:

– Прицел хочу!

– Получишь, как сделаешь коробку передач и сцепление на моем Урале.

– Не-е-т, прицел вперед. Потом ты уедешь и поминай как звали.

– По времени за сколько сделаешь?

– Дня три, может меньше.

– Ладно, бери прицел, – разрешил Сергей. – Но, чтобы за три дня машина была на мази.

Капитан взял коробку с прицелом, и они вернулись в рембат. Возле склада Глотов остановился и, помявшись, сказал:

– Ты покури здесь, мне надо с Виталиком перетереть.

– С прапорщиком? – уточнил Багров.

– Он начальник склада, – кивнул Глотов. – Ох, и жадный, снега зимой не выпросишь. Но я с ним разберусь, – пообещал он и вошел в складское помещение. Вскоре до слуха Сергея донеслась перебранка между капитаном и прапорщиком, быстро перешедшая в матерную брань, причем Виталик совсем не тушевался перед своим начальником. Едва Багров успел докурить сигарету, как перекошенное от злости лицо Глотова показалось в двери склада.