Все светофоры зелёные. Том II. Право выбирать

ГЛАВА 43

Как в море корабли

После того вечера на Баумана я ещё долго убеждала себя, что всё нормально.

Женщина вообще способна убедить себя в чём угодно, если ей очень хочется сохранить красивую версию событий.

Не позвонил сегодня — значит, занят.

Не позвонил завтра — значит, неудобно.

Не позвонил через неделю — значит, мужчина серьёзный, не болтает попусту.

Не позвонил через месяц — значит…

Вот тут уже даже самая воспитанная фантазия начинала кашлять в кулак.

Я работала, жила, смеялась, отвечала на вопросы, подписывала бумаги, ходила по коридорам, где всё было знакомо до последней трещинки на стене, и при этом внутри меня словно работал маленький дежурный.

Он сидел где-то под сердцем, в форме, при фуражке и с журналом регистрации входящих звонков.

— Так, — говорил он. — Звонок был?

— Нет.

— Понятно. Продолжаем наблюдение.

И продолжали.

Телефон в те годы ещё не был продолжением руки, как сейчас. Сейчас человек может не отвечать пять минут, и окружающие уже готовы объявить его пропавшим без вести, собрать поисковый отряд и написать в интернете: «Последний раз был онлайн в 14:03».

Тогда всё было спокойнее. Но от этого не легче.

Телефон стоял дома на своём месте, как предмет мебели с характером. На работе — служебные звонки, дома — домашние. И каждый раз, когда он звонил, я успевала прожить целую жизнь между первым и вторым гудком.

Может, это он.

Может, всё-таки.

Может, сейчас скажет: «Элина, я много думал…»

А потом в трубке раздавался голос тёти из поликлиники, маминой знакомой, соседки Тамары Ивановны или, что особенно обидно, человека, ошибшегося номером.

Один раз мужчина в трубке уверенно сказал:

— Алло, это гараж?

Я посмотрела на телефон так, будто он лично меня предал.

— Нет, — сказала я. — Это не гараж.

— А где гараж?

— Если бы я знала, где находится всё, что мне нужно, я была бы очень счастливым человеком.

Мужчина помолчал.

— Девушка, вы что, шутите?

— Я пытаюсь, — честно сказала я.

Он извинился и повесил трубку, а я ещё минуту стояла с трубкой в руке и думала, что где-то в городе человек ищет гараж, а я ищу мужчину, который молчит. В общем, у каждого свой маршрут.

Мама на меня не давила.

Это было хуже.

Если бы она спрашивала каждый день: «Ну что, позвонил?» — я бы могла обижаться, закрываться, говорить: «Мама, ну хватит». А она просто смотрела иногда так мягко, так осторожно, что я сразу понимала: она всё видит.

Мама вообще видела то, что я сама от себя прятала.

Однажды вечером она поставила передо мной чай, села напротив и сказала:

— Может, он просто такой человек.

— Какой?

— Медленный.

Я усмехнулась.

— Мам, он не медленный. Он статичный.

Мама улыбнулась в чашку.

— Зато красивый.

— Вот именно. Это и мешает мне быть объективной.

— Красота, конечно, осложняет следствие, — сказала мама.

И мы обе рассмеялись.

Смеяться было спасительно. Без смеха всё становилось слишком серьёзным, а серьёзность я тогда не любила. Мне казалось, что стоит только признать: «Да, мне больно, да, я жду, да, мне обидно», — и всё сразу станет настоящим. А пока мы шутили, это было как будто не совсем трагедия, а так, временное недоразумение в отделе личной жизни.

Папа держался по-своему.

Он не задавал прямых вопросов. Мужчины вообще часто считают, что если не задавать вопрос, то проблема не обидится и сама уйдёт.

Однажды он только сказал:

— Если мужчина хочет, он найдёт способ.

Я промолчала.

Папа тоже помолчал, потом добавил:

— Но иногда мужчины бывают дураки.

— Это официальная версия?

— Это семейная.

И ушёл на кухню искать хлеб, хотя хлеб лежал прямо перед ним. В нашей семье это тоже было формой философии.

А потом позвонил Дэниел.

Он звонил всегда по-другому.

Не внезапно, не как испытание, не как молчаливая загадка. Он появлялся в моей жизни с какой-то удивительной деликатной конкретностью.

— Элина, добрый вечер. Я надеюсь, я не поздно звоню?

И всё.

Он не заставлял меня угадывать. Он не проверял, буду ли я ждать. Он не исчезал, чтобы стать значительнее. Он просто был.

В этом «просто был» сначала не было романтического грома. Не было той искры, от которой внутри всё замирает и становится страшно красиво. Зато было что-то другое: тепло, внимание, устойчивость.

Он спрашивал, как прошёл день. Помнил, что у мамы болело плечо. Спрашивал, удалось ли мне сдать какие-то документы, о которых я сама уже забыла, что рассказывала. Интересовался, не замёрзла ли я, хотя находился в Канаде и, по моему мнению, не имел морального права переживать за казанскую погоду, когда у него там океан, горы и всё как на открытке.

— У нас тоже бывает холодно, — говорил он.

— Дэниел, у вас холодно красиво. А у нас холодно с очередью в маршрутку.

Он смеялся тихо, по-доброму.

Я тогда ещё не понимала, как сильно человек может расположить к себе не широким жестом, а регулярностью. Не обещанием достать звезду, а тем, что он каждый раз помнит, где лежит твоя маленькая земная тревога.

Через какое-то время он сказал:

— Я хотел бы приехать снова. Если вы не против.

Я посмотрела на телефон.

Вот так просто.

Не «может быть». Не «когда-нибудь». Не молчание длиной в сезон.

— Приезжайте, — сказала я.

И сама удивилась, как легко прозвучал мой голос.

Когда я сказала об этом дома, мама сначала обрадовалась, потом испугалась, потом снова обрадовалась. У мам это всё происходит на одном лице, как смена времён года за тридцать секунд.

— Он опять приедет?

— Да.

— А надолго?

— Не знаю.

— А что готовить?

Вот она, настоящая женская готовность к международным отношениям.

Не «любишь ли ты его», не «что будет дальше», не «какие у вас планы».

А: что готовить?

Потому что любовь любовью, а голодный иностранец — это уже ответственность перед страной.

Дэниел прилетел в Казань с таким количеством подарков, будто собирался не в гости, а открывать маленький дипломатический склад.

Он вёз всё аккуратно, в красивых пакетах, с ленточками, с открытками, с какими-то коробочками, которые выглядели так, что их было жалко даже открывать. Мама потом сказала:

— Видно, человек готовился.

Папа посмотрел на гору подарков и сказал:

— Видно, человек прошёл таможню с боем.

С Дэниелом дома сразу случился один из тех моментов, которые невозможно придумать специально, потому что жизнь в бытовой комедии всегда талантливее автора.

Мама решила накормить его как следует.

«Как следует» в нашем доме означало, что человек должен был встать из-за стола не просто сытым, а немного переосмыслившим свои жизненные возможности.

На столе появились салаты, суп, второе, пироги, соленья, что-то рыбное, что-то мясное, что-то «на всякий случай», и ещё тарелка, которую мама поставила со словами:

— Это пусть будет.

Дэниел смотрел на стол с выражением уважения и лёгкого страха.

— It is… very beautiful, — сказал он.

— Он говорит, красиво, — перевела я.

Мама расправила плечи.

— Красиво потом. Пусть ест.

Я перевела мягче:

— Мама очень рада, что вы приехали.

Дэниел кивнул и начал есть. Он ел вежливо, аккуратно, благодарно. Мама сияла. Папа наблюдал с интересом человека, который оценивает выносливость иностранного гостя.

Через некоторое время мама подложила ему ещё.

Дэниел поблагодарил.

Потом ещё.

Он снова поблагодарил, но уже чуть тише.

Когда мама потянулась к ложке в третий раз, я осторожно сказала:

— Мам, он же человек, не чемодан. В него нельзя бесконечно складывать.

Папа кашлянул в кулак.

Дэниел ничего не понял, но на всякий случай улыбнулся.

— Everything is very delicious, — сказал он.

— Он говорит, всё очень вкусно.

Мама была счастлива.

— Ну вот, — сказала она. — Значит, наш человек.

Так Дэниел, сам того не зная, прошёл первый семейный экзамен. Не по языку, не по культуре, не по традициям. По способности выжить за нашим столом.

В следующие дни он вёл себя так, будто Казань была не просто городом, куда он приехал к женщине, которая ему нравилась, а местом, которое он хотел понять.

Он ходил со мной по улицам, слушал мои рассказы, задавал вопросы, фотографировал здания, улыбался людям, терпеливо ждал, пока я объясняла ему разницу между «сейчас» и «сейчас-сейчас», и очень серьёзно пытался произносить русские слова.

Особенно ему понравилось слово «нормально».

— Нормально, — повторял он с акцентом.

— Это опасное слово, — предупреждала я. — Оно может означать всё. Хорошо, плохо, ужасно, прекрасно, отстань, я не хочу об этом говорить.

— Нормально, — снова говорил он.

— Вот. Уже почти русский.

Однажды мы зашли в магазин, и продавщица спросила:

— Вам пакет нужен?

Дэниел посмотрел на меня.

— What is пакет?

— Это отдельная философия, — сказала я. — В России пакет нужен всегда, даже если ты пришёл за одним батоном. Потому что вдруг жизнь даст тебе ещё что-нибудь.

Дэниел купил пакет.

Потом бережно сложил туда один маленький сувенир.

И нёс его так торжественно, будто ему доверили государственную тайну.

Мне было с ним спокойно.

Не так, как с Алексеем.

С Алексеем мне было тревожно-светло. Будто я стою на берегу и вижу вдали корабль, который может подойти, а может пройти мимо. И я не могу ни махнуть слишком сильно, ни отвернуться, потому что вдруг он всё-таки повернёт ко мне.

С Дэниелом было иначе. Он не был кораблём на горизонте. Он уже стоял у причала, держал в руках билет, спрашивал, удобно ли мне, и заранее узнавал, не будет ли мне холодно в дороге.

И вот это различие сначала казалось мне почти несправедливым.

Почему сердце так часто выбирает не того, кто рядом, а того, кто молчит? Почему женщина может часами вспоминать один взгляд человека, который не звонит, и при этом спокойно принимать заботу того, кто прилетел через полмира?

Я тогда не знала ответа.

Я только жила внутри этого странного, смешного и немного мучительного треугольника, где один мужчина был как чувство, а другой — как действие.

И действие постепенно занимало всё больше места.

Дэниел быстро стал своим в моём окружении.

На работе его появление произвело эффект небольшой международной конференции.

Оксана, увидев его в коридоре с букетом, прошептала:

— Элина, он опять настоящий.

— А в прошлый раз был какой?

— Ну мало ли. Вдруг ты нам всё придумала для поднятия служебного духа.

Руслан Фаридович, проходя мимо, оценил букет, потом Дэниела, потом меня.

— Так, — сказал он. — Иностранный объект снова пересёк границу личной жизни.

— Руслан, ты можешь хоть один раз сказать что-нибудь человеческое?

— Могу. Цветы хорошие.

— Спасибо.

— Но парковка у него всё равно неправильная.

Дэниел не понимал, почему мы смеёмся, но смеялся вместе с нами. Он вообще обладал редким даром не обижаться на то, что не всё понимает. Многие люди, попав в чужую языковую среду, становятся напряжёнными. Дэниел становился внимательным.

Он наблюдал за лицами, интонациями, жестами. Иногда спрашивал меня потом:

— Это была шутка?

— Да.

— Хорошая?

— Средняя.

— Я смеялся правильно?

— Идеально. Даже лучше, чем шутка заслуживала.

Он улыбался.

И это было обезоруживающе.

Потом начались его приезды.

Не так, чтобы каждый месяц, конечно. Всё-таки между Казанью и Канадой не две остановки на трамвае. Но он появлялся регулярно. Звонил заранее. Согласовывал даты. Покупал билеты. Присылал маршрут. Спрашивал, удобно ли мне.

И каждый раз я ловила себя на странном чувстве: мне не надо было его ждать так, как ждут чудо. Потому что чудо обычно капризное: хочет — случится, хочет — нет. Дэниел не был чудом. Он был человеком, который выполнял обещания.

Алексей за это время не исчез из моей памяти.

Это было бы слишком просто.

Иногда мне казалось, что я уже всё отпустила. Что всё, хватит, взрослая женщина, работа, дела, жизнь идёт. А потом я могла услышать случайно слово «Питер», увидеть в витрине мужской шарф похожего цвета или пройти мимо ювелирного магазина и вспомнить его руку, голос, то, как он говорил спокойно и немного иронично.

И всё внутри опять делало шаг туда, где никто меня не ждал.

Самое обидное в ожидании — оно не всегда выглядит драматично.

Иногда ты не сидишь у окна в белом платье с погасшей свечой. Иногда ты просто покупаешь хлеб, выбираешь помидоры, отвечаешь коллегам, смеёшься, красишь губы, а где-то внутри маленькая часть тебя всё ещё смотрит на телефон.

И никто не видит.

И даже ты сама делаешь вид, что не видишь.

Ирина однажды сказала мне:

— Ты как будто живёшь на два расписания.

Мы сидели в кафе, и она мешала ложечкой чай так энергично, будто собиралась вызвать водоворот и найти там истину.

— На какие два?

— На своё и на его возможное.