«Поезд уходит без свистка. Сапсан в ад»

— Я не хочу это помнить, — прошептал Сергей. — Не хочу.

Но память не слушалась. Она лилась через край, затопляя сознание, как вода затопляет трюм. Звон скальпеля о металл. Влажный, тягучий звук, с которым кожа отделяется от мышц. Пахло железом и сладостью. Всегда сладостью. Потом — мясорубка. Крупная, промышленная, с широкой горловиной. Мясо входило в нее с чавканьем, и на выходе получался фарш — однородный, розовый, с мелкими белыми прожилками жира. Он добавлял перец. И мускатный орех. Немного. Для аромата.

— Перестань! — крикнул он вслух.

Крик отскочил от бархатных стен и вернулся глухим эхом. За стенкой на мгновение стихли голоса мальчиков, потом зашептались снова, настороженно. Сергей прижал ладони к ушам. Давил, сильно, до звона в голове.

Он не знал, сколько сидел так. Минуты. Часы. Гул поезда не менялся. Свет лампы не мерцал. Время застыло. И вдруг — голос. Из коридора. Женский, но не старушечий, а молодой, звучный, с бархатными нотами. Кто-то пел. Тихо, под нос, но мелодия доносилась сквозь щели.

Сергей поднял голову. Отнял ладони от ушей. Слушал. Мелодия была старой, довоенной, с грустными оборотами. «Утомленное солнце нежно с морем прощалось...» Он знал эту песню. Мать напевала ее, когда стирала белье в тазу, и мыльная вода стекала по локтям, оставляя белые следы. Он маленький, сидит на табуретке и смотрит, как мама крутит руками, как пена взбивается на поверхности. Кухня пахнет хозяйственным мылом и щами. Тепло. Безопасно.

— Мама, — прошептал Сергей, не понимая, зачем это говорит.

Пение стихло. В коридоре послышались шаги — легкие, почти невесомые. Кто-то прошел мимо его двери, но не остановился. Сергей встал, сделал шаг, открыл дверь. Коридор был пуст. Только в конце, у тамбура, мелькнула темная юбка. И запах — полыни и мяты. Проводница.

Он шагнул за ней, быстрее, почти бегом. Но, когда он достиг тамбура, там никого не было. Только окно с трещинами и за ним — серое марево, которое вдруг начало расступаться. В мареве проступали очертания. Знакомые. Очертания его магазинчика. Фасад с вывеской «Колбасы и деликатесы. Домашняя продукция», витрина с сияющими колбасными батонами, аккуратно уложенными на подносах, и — фигура. Его собственная фигура, стоящая у входа, в белом халате, с ножом в руке. На ноже что-то блестит. Кровь. Или соус.

Сергей отшатнулся. Стукнулся спиной о стену тамбура. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он смотрел на свое отражение в матовом стекле и не узнавал себя. Человек в белом халате улыбался. Той самой улыбкой, которой он всегда улыбался покупателям. Доброй, немного смущенной, чуть застенчивой. «Спрашивайте, не стесняйтесь. Мясо свежее. Мы сами проверяем качество».

— Нет, — выдохнул Сергей. — Этого не было.

Он зажмурился. Сильно, до звездочек под веками. Открыл. Марево снова было серым и пустым. Магазин исчез. Остался только тамбур, холод, и запах металла, проникающий в каждую клетку.

Из-за спины послышался голос. Снова старуха.

— Выходить хочешь, касатик? — Анна стояла в коридоре, сложив руки на животе. Серые пальцы с кольцами переплелись, и в этом жесте угадывалась молитва. Или мольба. — Не выходи. Рано тебе. Ты еще не готов.

— Готов, — выдавил он из себя. — Я готов. Я выйду. Я не хочу здесь оставаться. Я не хочу видеть это.

Она покачала головой. Черная косынка качнулась, и из-под нее выпала седая прядь, упавшая на щеку.

— Ты думаешь, станция — это дверь? — спросила она тихо. — Нет, Сереженька. Станция — это ключ. А ключ дают только тем, кто знает, что открывать. Ты знаешь, что у тебя за дверью?

Он молчал. Губы пересохли, слова не шли. Он знал. Знал наверняка. За дверью — подвал. Лампочка. Стол. Инструменты. И пустота. Вечная, звенящая пустота, которую он сам заполнил, создавая иллюзию жизни из того, что было живым.

— Дай мне выйти, — попросил он. Впервые за долгие годы в голосе прозвучала мольба. Настоящая, детская, беззащитная.

Анна смотрела на него долго, пристально. В ее слезящихся глазах мелькнула странная искра — не жалость, не укор, а что-то похожее на узнавание.

— Нет, — сказала она. — Ты выйдешь в конце. Как все. А пока — сиди в купе. И не смотри в окно. Я ведь говорила. Не надо смотреть.

Она развернулась и ушла, шаркая туфлями по ковровой дорожке. Шаги затихли в глубине вагона. Сергей остался стоять в тамбуре, прижавшись лбом к холодному стеклу. За стеклом — серое марево. И в этом мареве — лица. Снова лица. Маленькие, с бантами, с косичками. Они улыбались. И махали ему ручками. Прощаясь. Или приветствуя.

Поезд дернулся. Гул стал громче. И в этом гуле Сергею послышалось: при-вет, при-вет, при-вет.

Он закрыл глаза и заплакал. Впервые с тех пор, как перестал быть человеком.

Глава 4. Темптер

Слезы высохли быстро. Глаза защипало, веки налились тяжестью, но внутри, в груди, образовалась пустота — звонкая, чистая, бездонная. Сергей стоял в тамбуре, прижавшись лбом к холодному стеклу, и чувствовал, как эта пустота разрастается, заполняя собой все, что было раньше. Страх, отвращение, желание выйти — все ушло. Осталось только пустое место. И гул. Ритмичный, монотонный гул колес.

Он вернулся в купе, сел на диван, сложил руки на коленях. Пальцы больше не дрожали. Только под ногтями все еще темнела та самая корка, которую он не мог оттереть. Он смотрел на нее, и она казалась ему частью его самого — въевшейся, неотделимой, как родимое пятно.

Дверь открылась без стука.

На пороге стоял мужчина. Молодой, лет тридцати, с гладко зачесанными назад русыми волосами и острой, аккуратной бородкой, подстриженной по контуру челюсти. Костюм — темно-синий, дорогой, с тонкой белой полоской, идеально сидящий по фигуре. На воротнике — золотая булавка в виде змеи с рубиновым глазом. В руках — шляпа, мягкая, фетровая, которую он держал двумя пальцами, словно боялся испачкать. Улыбка — безупречная, с голливудским блеском, но глаза — холодные, серые, с вертикальным зрачком. Или это просто игра света?

— Простите за вторжение, — сказал мужчина, и голос его звучал как струна — бархатный, с легкой хрипотцой, располагающий к доверию. — Меня зовут Темптер. Я ваш сосед по вагону. Увидел открытую дверь и решил представиться. Вы не против?

Сергей молчал. Смотрел на него и не мог отвести взгляд. Что-то в этом лице было знакомым. Не черты, не улыбка — общее ощущение. Будто он уже встречал этого человека. Будто тот стоял рядом в самые важные моменты жизни. Всегда рядом. За спиной.

Темптер вошел в купе без приглашения, сел напротив, положил шляпу на столик. Жесты его были плавными, почти танцевальными — каждое движение выверено, отточено, как у артиста на сцене. Он взглянул на нетронутый чай, на остывшую кашу, на пустой стакан с засохшей пленкой на стенках, и понимающе кивнул.

— Не понравилось угощение, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. — Я понимаю. Анна старается, но у нее не всегда получается. У нее руки трясутся. Она боится уронить поднос, поэтому солит больше, чем нужно. И перец добавляет. Все хочется, чтобы пассажиры чувствовали себя как дома. Но дома у всех разные.

Сергей нахмурился. Слова лились легко, естественно, и в этой легкости таилась какая-то опасность. Как в сиропе, который слишком сладок, чтобы быть настоящим.

— Кто вы? — спросил Сергей. Голос звучал глухо, с хрипотцой, будто он долго не говорил. — Темптер — это имя или должность?

Мужчина улыбнулся. Улыбка стала шире, но глаза остались прежними — холодными, изучающими. В них не было ни тепла, ни дружелюбия, только любопытство. Любопытство, с каким смотрят на насекомое, застывшее в янтаре.

— И то, и другое, — ответил он. — Имя — Темптер. А должность... Ну, скажем так, я помогаю людям принимать решения. Трудные решения. Те, которые они не могут принять сами. Я как... советник. Без корыстных целей. Просто люблю наблюдать, как раскрываются человеческие души. Это красиво. Как бутон. Или как кожа, которую снимают с тушки. Знаете, есть в этом что-то завораживающее.

Сергей вздрогнул. Слово «кожа» прозвучало как пощечина. Он впился взглядом в лицо Темптера, пытаясь понять — случайность или знание. Но лицо оставалось непроницаемым. Только тень — длинная, неестественная — скользнула по стене за спиной мужчины, и в этой тени на мгновение проступили очертания рогов. Сергей моргнул — тень стала обычной.

— Что вам нужно? — спросил он тихо.

Темптер наклонился вперед, опершись локтями о столик. Пальцы его — длинные, тонкие, с аккуратными овальными ногтями — сложились в замок. Кожа на пальцах была бледной, почти прозрачной, и сквозь нее просвечивали голубоватые вены, пульсирующие в такт сердцебиению, которого не было слышно.

— Мне нужно немного вашего времени, — сказал он доверительно. — И немножко вашей памяти. Я хочу предложить вам игру. Совсем простую. Карты. Покер, если хотите. Без денег. Только на интерес. Вы когда-нибудь играли в покер, Сергей Александрович?

Имя. Свое полное имя. Он не называл его проводнице. Он вообще никому его не называл. Сердце дернулось, пропустило удар. Сергей открыл рот, чтобы спросить, откуда Темптер знает, но вопрос застрял в горле. Вместо этого он сказал:

— Нет. Я не играю в азартные игры.

Темптер рассмеялся. Тихий, мелодичный смех, похожий на звон хрустальных бокалов. Он откинулся на спинку дивана и вытянул ноги — длинные, в начищенных до зеркального блеска туфлях. Носки туфель были острыми, почти как кинжалы.

— Азарт здесь ни при чем, — сказал он. — Я предлагаю вам не деньги, а воспоминания. Одно воспоминание, которое вы хотите забыть. Взамен на что-то приятное. Чай. Хороший, с бергамотом. Или покой. Просто тишина в голове. Вы же хотите тишины? Дайте мне одно воспоминание — и я дам вам час покоя. Честно. Без обмана.

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака колоду карт. Карты были старыми, с потертыми краями, но рисунок на них был странным — вместо королей и дам на картах красовались лица. Знакомые лица. Сергей узнал их. Те, что он видел в окне. Те, что уходили по светлой лестнице. Те, что остались навсегда в его подвале.

— Вы... — начал Сергей, но не договорил. Темптер уже тасовал колоду. Карты летали в его пальцах, сливаясь в сплошную белую ленту, и в этом движении было что-то гипнотическое, завораживающее.

— Не бойтесь, — сказал Темптер, и голос его стал мягче, почти ласковым. — Это просто игра. Выберете карту. Любую. Я угадаю, какая. Если угадаю — вы отдаете мне одно воспоминание. Если нет — я даю вам что хотите. Хотите — выход на следующей станции? Хотите — новую жизнь? Хотите — чтобы все эти лица исчезли из окон?

Он разложил карты веером на столике. Рубашки карт были одинаковыми — черными, с серебряной каймой. Но Сергей знал: на каждой из них — лицо. Его прошлое. Его жертвы. Его грехи. Они смотрели на него с картонных прямоугольников, и в их глазах не было ни злобы, ни страха. Только тихая, спокойная печаль.

— Я не хочу играть, — сказал Сергей, отводя взгляд.

— Конечно, не хотите, — согласился Темптер. — Но вы будете. Потому что вам интересно. Потому что вы всегда хотели знать, что будет, если выбрать не, то. Вы ведь всегда выбирали. Каждый раз. Выбирали, что делать с кожей. Что делать с мясом. Что делать с теми, кто доверял. Выбор — это ваша природа. Не отказывайтесь от себя.

Сергей поднял глаза. Взгляд Темптера стал глубже, в зрачках заплясали крошечные огоньки — красные, как угли. От мужчины пахло не одеколоном, не потом, а чем-то сладковатым, дымным. Ладан. Или сандал.

— Выберите карту, — повторил Темптер.

Рука Сергея потянулась к вееру сама собой. Пальцы дрожали. Он коснулся одной из карт — и почувствовал тепло, исходящее от нее. Живое тепло. Карта сама легла в ладонь, прилипла к коже, будто была влажной. Сергей перевернул ее.

На карте была женщина. Молодая, с длинными темными волосами и большими карими глазами. Она смотрела на него из прошлого, и он знал это лицо. Он помнил, как она зашла в его магазин в день рождения дочери. Помнил, как предложил ей попробовать новую колбасу. Помнил, как она улыбнулась и взяла кусочек, откусила, и глаза ее расширились от восторга. «Боже, какая вкуснятина! Я куплю килограмм. И еще для мамы». А потом он принес ей еще один кусочек, с добавкой. И она упала. Медленно. Бесшумно. Он поймал ее, отнес в подсобку. И тогда, разделывая ее тело, он обратил внимание на кожу. Гладкая, эластичная, без единого изъяна. Из такой кожи получались лучшие перчатки. Он сделал три пары. Продал в соседний ювелирный магазин. Никто не спросил, откуда.

— Это... — прошептал Сергей. — Это Алина. Она пришла на день рождения дочери.

— Я знаю, — сказал Темптер тихо. — Я все знаю. И эта карта — ваша. Вы проиграли, Сергей Александрович.

Сергей поднял глаза. Темптер сидел, сложив руки на столе, и улыбался. В улыбке не было злорадства. Только понимание.

— Вы не называли правил, — произнес Сергей. — Вы сказали, что угадаете карту. Но вы не угадали. Вы просто показали мне ее.

— Я и не должен был угадывать, — ответил Темптер. — Правила были простые: вы выбираете карту, и мы смотрим, что на ней. А на ней — ваше воспоминание. Теперь оно мое.

Сергей посмотрел на свою руку. Карта исчезла. И вместе с ней — часть памяти. Он пытался вспомнить лицо той женщины. Алины. Как она улыбалась. Как она говорила. Но в голове была только дымка. Белый шум. Пустота.

— Что вы сделали? — спросил он, и голос сорвался.

— Забрал у вас боль, — мягко ответил Темптер. — Вы же хотели забыть. Вот я и помог. Немного. Только этот кусочек. Теперь вы не будете мучиться воспоминаниями о ней. Она перестала быть вашей. Она просто... ушла. Вы чувствуете облегчение?

Сергей прислушался к себе. В груди было пусто. Не та звонкая пустота, которая появилась после слез, а другая — глухая, ватная. Он пытался вызвать в памяти лицо Алины, но видел только размытое пятно, как на старой фотографии, которую залили водой. Она была. И ее нет.

— Это... неправильно, — сказал он. — Я должен помнить. Я должен...

— Зачем? — перебил Темптер. — Чтобы страдать? Чтобы ненавидеть себя? Это бесполезно, Сергей Александрович. Боль не делает людей лучше. Она делает их слабее. Я предлагаю вам избавиться от боли. По кусочку. По карте. У вас там еще много. Можете играть со мной до самого конца пути. И когда мы приедем, у вас не останется ни одного тяжелого воспоминания. Вы будете чистым, как ребенок. Вы этого хотите?

Сергей молчал. Смотрел на колоду, лежащую на столике. Карты манили. От них исходил теплый, уютный свет, обещающий покой, забвение, свободу. Всего одна игра. Одна карта. И снова пустота, тишина, никакой боли.

— Что я должен сделать? — спросил он.

Темптер улыбнулся. Взял колоду и начал тасовать снова. Карты шуршали, как сухие листья.

— Просто выберите. Потом еще одну. И еще. А когда колода кончится, вы будете свободны. Обещаю.

Рука Сергея потянулась к картам. Пальцы коснулись шершавой поверхности, и в этот момент за стенкой купе раздался звонкий детский смех. Мальчики. Трое. Они смеялись, галдели, перекрикивали друг друга. И в этом смехе было столько жизни, столько настоящего, невыдуманного счастья, что Сергей замер.

Он посмотрел на свои пальцы, сжимающие колоду. На черные рубашки с серебряной каймой. На холодные глаза Темптера, которые стали чуть шире, чуть внимательнее.

— Я не буду, — сказал Сергей. Отпустил карты. Те упали на столик, рассыпавшись веером, и в этом веере снова мелькнули лица. Алина. Девочка с бантом. Мальчик в кепке. Все они смотрели на него, и в их глазах не было укора.

— Не буду, — повторил он тверже.

— Жаль, — сказал он. — Такая интересная игра могла бы получиться. Но я понимаю. Вам нужно время. Не хотите сейчас — придете позже. Дверь всегда открыта. Я в третьем купе. Только стукните.

Он встал, поправил пиджак, надвинул шляпу на глаза. В дверях обернулся.

— Знаете, Сергей Александрович, — сказал он, — вы первый, кто отказался. За все время. И знаете, что я вам скажу? Это ничего не меняет. Абсолютно ничего. Вы все равно вспомните все. В конце. Там, где нет игры. И не будет карт.

Он вышел. Дверь закрылась, но Сергей слышал его шаги в коридоре — легкие, почти неслышные. Шаги затихли. И снова остался только гул колес. И стук. Те-бе-не-быть. Те-бе-не-быть.

Сергей посмотрел на столик. Колода исчезла. Только стаканы, остывший чай и пустая пиала. И в этой пустоте, на самом дне пиалы, лежал маленький кусочек кожи. Светло-розовый, мягкий, с тонкими порами. Он взял его в руки и понял — это кожа женщины по имени Алина. Она осталась. А воспоминание ушло.

Он сжал кусочек в кулаке и заплакал снова. Но слез почти не было — только судорога в горле и жгучая пустота в груди. Поезд летел в никуда. И остановки не предвиделось.

Глава 5. Окна поезда

Кусочек кожи лежал на ладони — маленький, почти невесомый, с едва заметным рисунком пор. Сергей смотрел на него и не мог оторваться. Розоватый оттенок, мягкость на ощупь, тепло, которого не должно было быть в мертвой ткани. Он поднес ладонь к лицу, вдохнул. Запах — дубильный, с легкой кислинкой, как у хорошо выделанной замши. Свой запах. Пальцы сжались, и кожа смялась, собралась в складки, точно живая. Он положил ее в карман пиджака и отвернулся к окну.

За стеклом уже не было ни лиц, ни марева. Только бесконечная чернота, в которой иногда вспыхивали искры — белые, холодные, похожие на снежинки, летящие в обратную сторону. Поезд мчался по пустоте, не оставляя следов, и казалось, что состав парит над пропастью, в которой нет ни дна, ни края. Гул колес изменился — стал выше, напряженнее, как струна, натянутая до предела. Сергей прижался лбом к стеклу. Лоб обожгло холодом. Холод проник в череп, застыл где-то в глубине, и от этого мысли сделались ясными, как лед.

Он попытался вспомнить Алину. Женщину с карты. Темные волосы, карие глаза, улыбка. Как она зашла в магазин. Как взяла колбасу. Как упала. Он помнил это все — факты, последовательность, хронологию. Но не помнил ее лица. Только размытое пятно, как на негативе, который долго держали на свету. Он помнил, что она была красивой. Но не помнил, что именно делало ее красивой. Пустота. Гладкая, ровная пустота, без шероховатостей.

Сергей закрыл глаза. И сразу же — вспышка.

Он стоял у станка. В подвале. Лампочка раскалилась добела, и от нее шел жар — нестерпимый, сухой. Руки в перчатках, мокрых от крови. На столе — тело. Девочка. С бантом. Он знал ее имя, но оно ускользало, как вода сквозь пальцы. Где-то сверху доносился звонок телефона. Он не отвечал. Он резал. Скальпель входил в кожу легко, с тихим свистом, и она расступалась, как масло, обнажая мышцы — розовые, с белыми прожилками жира. Пахло железом и сладостью. Он сосредоточенно работал, не глядя на лицо. Не глядя на глаза. Только на кожу. Только на швы. Кожа была ровной, чистой, без рубцов. Идеальной. Из такой кожи можно было сделать что угодно. Барсетку. Обложку для паспорта. Ремешок для часов. Он выбирал ремешок. Аккуратно вырезал полосу нужной ширины, обработал края, нанес крем. А потом — звук. Звонок телефона. Он поднял трубку, и голос жены сказал: «Сережа, когда ты будешь? У нас гости. Твоя мама приехала». Он ответил: «Я скоро. Еще полчаса». И посмотрел на то, что осталось от девочки. Осталось немного. Мясо. Кости. Он завернул все в пленку и убрал в холодильник. Завтра будет фарш. С перцем. С мускатным орехом.

Сергей открыл глаза. Лоб мокрый от пота. Стекло запотело, и на влажной поверхности проступил отпечаток его лба — странный, неестественно четкий, будто вырезанный резцом. Он вытер ладонью. Отпечаток исчез. Но внутри, в груди, осталась дрожь — мелкая, противная, как озноб перед болезнью.

За стенкой снова послышались голоса. Те же мальчики. Они о чем-то спорили, перебивая друг друга, потом смеялись. Сергей сглотнул. Ком в горле, твердый, колючий, мешал дышать. Он встал и вышел в коридор. Ноги несли его сами — к тамбуру, к окну, к тому самому матовому стеклу, за которым он видел свое отражение. Но сейчас стекло было чистым, прозрачным, и за ним открывался не пейзаж — а комната. Маленькая, уютная, с занавесками в цветочек и столом, накрытым к ужину. На столе — супница, тарелки, ложки. За столом сидела женщина. Сергей замер. Это была его мать. Та, которую он не видел двадцать лет, с тех пор как она умерла. Она сидела с прямой спиной, в своем любимом платье с мелкими белыми горошинами, и разливала суп по тарелкам. Рядом — пустой стул. Ее руки двигались привычно, спокойно, будто она ждала кого-то. И Сергей понял: она ждет его. Сейчас она поднимет голову, увидит его в окне, улыбнется и скажет: «Сережа, садись, суп остывает».

Но она не подняла головы. Она продолжала наливать суп в тарелку, и пар струился над ложкой, таял в воздухе. А потом изображение начало меркнуть, как гаснущий кинескоп, и на месте кухни снова появилась чернота. Только голос матери остался. Тихий, отдаленный, как эхо в горах. «Сережа, почему ты не пришел? Мы так ждали».

Сергей отшатнулся от стекла. Ударился спиной о стену, сполз по ней, сел на пол тамбура. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он сжал голову руками, вцепился пальцами в волосы, дернул сильно, до боли. Боль помогла. Она отрезвила, привела в чувство. И в голове зазвучал голос проводницы: «Не смотри в окно, Сереженька. Не надо смотреть».

— А что мне еще делать? — прошептал он в пустоту. — Что мне еще делать, если везде — я?

Ответа не было. Только гул колес, который вдруг стал тише, а потом и вовсе затих. Поезд замедлялся. Сергей поднялся, прижался лицом к стеклу. Теперь за ним была станция. Не белая, не светлая, а серая, бетонная, с колоннами, обшарпанными до голого камня. На платформе стояли люди. Молодые, старые, мужчины и женщины. Все они держали в руках чемоданы и сумки, и на лицах у всех было одно выражение — ожидание. Они ждали. Смотрели на приближающийся поезд, и в их взглядах не было ни радости, ни страха. Только тихая, покорная надежда. Надежда на то, что этот поезд привезет их туда, куда нужно.

Двери открылись с шипением, выпуская внутрь воздух — холодный, влажный, с запахом бетона и старой пыли. Люди вошли в вагон. Медленно, неторопливо, будто у них было много времени. Они проходили мимо Сергея, но никто не смотрел на него. Никто не кивал, не здоровался. Они шли по коридору, и их шаги были беззвучными — словно они ступали не по ковровой дорожке, а по чему-то мягкому, вязкому, что не издавало звука. Сергей проводил их взглядом. Среди них была девушка. Молодая, в легком платье, с распущенными волосами. Она несла в руках букет полевых цветов — ромашки, васильки, что-то желтое, похожее на лютики. И когда она проходила мимо, он узнал ее. Это была та самая Алина. Его жертва. Она шла прямо по коридору, но не оглядывалась. И лицо ее было спокойным, даже счастливым. Будто она шла на свидание.

— Алина! — крикнул Сергей. Голос сорвался, прозвучал хрипло, как карканье. — Алина, постой!

Девушка остановилась. Медленно повернулась. Посмотрела на него. И в ее взгляде не было узнавания. Ни злобы, ни страха, ни прощения. Только пустота. Такая же пустота, как у него в голове после игры с Темптером.

— Вы ко мне? — спросила она. Голос был мягким, приятным, с легкой хрипотцой. — Я вас не знаю.

Она улыбнулась. Но улыбка была не его. Не для него. Она улыбалась кому-то, кого Сергей не видел. И в этой улыбке было столько жизни, столько тепла, что он почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Это я, — сказал он, шагнув к ней. — Это я.… я тот, кто...

Он не договорил. Девушка повернулась и пошла дальше по коридору. Букет полевых цветов колыхался в ее руках, и лепестки ромашек падали на пол, оставляя за ней белую дорожку. Сергей хотел броситься за ней, схватить ее за руку, сказать ей все. Но ноги не слушались. Они приросли к полу. Он стоял и смотрел, как она входит в купе, как дверь за ней закрывается, и как свет из-под двери гаснет, как в комнате, где кто-то выключил лампу.

Он остался один в коридоре. Только гул колес, снова набирающих скорость. И лица за окном. Они появлялись и исчезали, как кадры старого кино. Девочка с бантом. Мальчик в шортах. Молодая женщина с букетом. И среди них — он сам. Его собственное лицо, искаженное гримасой ужаса. Он смотрел на свое отражение в стекле и не понимал, это он снаружи или внутри. Или он вообще везде. В каждом окне. В каждой станции. В каждом пассажире.

— Милый, ты чего тут стоишь?

Голос проводницы. Она стояла за его спиной, в своей черной косынке, сжимая в руках метелку для пыли. Сергей обернулся. Ее лицо было странно мягким, почти ласковым. В глазах — та же жалость, что и в первый раз. От жалости захотелось ударить ее. Ударить и убежать. Но он только покачал головой.

— Я видел ее, — сказал он. — Она вышла. Она прошла мимо меня.

Анна вздохнула. Поправила косынку, провела сухой рукой по лицу, и лицо ее на мгновение изменилось — стало моложе, чище, без морщин. Всего на мгновение. Потом снова вернулась та же старая, побитая женщина.