Эффект Игоря. Катакомбы проклятого монастыря
- -
- 100%
- +
Тени «ученых» из дыма почти накрыли робота. Их безликие «лица» склонились над камерами. Я хотел закричать, что это нереально, но слова застряли. Потому что часть этого была реальной. Предательство было реальным. Капсула наверху была реальной. Виктор был реален.
И катакомбы, чувствуя эту брешь в моей уверенности, эту трещину в вере, ринулись в нее. Гул стал оглушительным. Стены заплясали. Тени смешались в кошмарный калейдоскоп. Фигура в лохмотьях приблизилась, ее палец теперь был направлен прямо в объектив, прямо на меня.
«Оставайся. Стань данными. Стань частью правды».
Мой разум, сжатый в тисках ужаса и ярости, искал точку опоры. И нашел ее. Не в отрицании страха, а в его принятии. Да, я боюсь. Боюсь ловушки, предательства, стать экспериментом. Но этот страх — мой. А значит, и сила, стоящая за этими иллюзиями, тоже питается мной.
Я перестал бороться с паникой. Вместо этого я сфокусировался на ней. На своей ярости. На желании выжить не для их отчетов, а для себя. Чтобы выйти и посмотреть в глаза Виктору.
Я послал роботу команду не на отступление, а на движение вперед. Прямо сквозь сгущающиеся тени, прямо к фигуре в лохмотьях.
«Я не ваши данные, — прошипел я, не зная, в микрофон или в пространство катакомб. — Я ухожу. И я все расскажу».
Фигура дрогнула. Направленный на меня палец начал расплываться. Тени «ученых» заколебались. Иллюзия, подпитываемая моим страхом быть обманутым, стала терять силу, когда я принял этот обман как факт и решил действовать вопреки.
В этот момент связь резко оборвалась. Изображение в очках пропало, сменившись надписью «SIGNAL LOST». Но последней командой, которую я успел отправить, был импульс на все вспомогательные системы робота — ослепительная вспышка всех фар и аварийных прожекторов с одновременным писковым сигналом на максимальной громкости.
В тишине капсулы, в полной темноте и тишине, я сидел, обливаясь холодным потом, и слушал стук собственного сердца. Они отключили связь. Значит, я был прав.
Прошло десять минут, которые показались вечностью. Потом люк с шипением открылся. В проеме стоял Виктор. Его лицо было бледным и непроницаемым.
За ним виднелись другие члены экспедиции, их взгляды были отведены в сторону.
— Сеанс связи прервался из-за аномального всплеска, — сухо сказал он. — Вы справились?
Я медленно снял очки и посмотрел ему прямо в глаза. В них не было ни тени того холодного ученого с «записи» на стене. Но было что-то другое — настороженность, ожидание.
— Справился, — мой голос прозвучал хрипло, но твердо. — Получил крайне интересные данные. Особенно о природе наблюдателей. Думаю, нам стоит обсудить это перед составлением отчета. Все. До последней детали.
Я видел, как чуть дрогнула его челюсть. В воздухе повисло тяжелое молчание. Катакомбы под нами хранили свое молчание. Но теперь я знал, что оно лживо. И что самая страшная тень в этих стенах — не из прошлого. Она может отбрасываться и тем, кто стоит наверху, при свете дня.
Виктор медленно кивнул. «Конечно. Обсудим».
Я выбрался из капсулы. Мои ноги немного дрожали, но я стоял прямо.
Экспедиция была далека от завершения. Но теперь поле битвы изменилось.
Игроки тоже. И первое, что мне предстояло выяснить — на чьей я в этой игре стороне. И как глубоко в самом деле простираются эти проклятые катакомбы. Возможно, их верхний ярус — не монастырь, а научный лагерь над ним. И самый нижний — еще впереди.
Создавалось полное ощущение присутствия. «Ваша задача — стать его глазами и руками там, где человеку быть нельзя», — говорил Виктор.
Игорь ловил на себе его изучающий взгляд — не враждебный, но оценивающий, как инженер смотрит на новый прибор. Что-то щелкало внутри: этот взгляд был до боли знаком. Так смотрел на него Незримый Гость из детства. И так он сам научился смотреть на мир.
И вот он здесь. На пороге того, что, как он интуитивно чувствовал, и было Источником. Местом, куда тянулись все нити его странной жизни, местом, которое, возможно, было способно разбить его ледяную скорлупу — либо окончательно похоронить его в ней.
ГЛАВА ВТОРАЯ. ЗАПИСИ В КАМНЕ
Все началось не с экспериментов, а с веры. И с тишины.
Монастырь Святого Иова Многострадального стоял на излучине реки три столетия. Не богатый, не известный, он был местом уединенной молитвы и тяжелого труда. Монахи жили в зданиях над землей, но молились и хоронили собратьев — в катакомбах под ней. Два яруса склепов и келий-пещер, вырубленных в плотном суглинке и облицованных камнем. Там было прохладно летом и не так холодно зимой. Там царил покой, нарушаемый лишь шепотом молитв и мерным капаньем воды. Там, как верили иноки, было ближе к Богу.
До 1947 года.
После войны страна залечивала раны и искала новые инструменты для укрепления мощи. В том числе — инструменты контроля над разумом. Одна из закрытых лабораторий Министерства Государственной Безопасности, занимавшаяся «спецвоздействиями», искала идеальный полигон.
Изолированный, с подземными помещениями, вдали от глаз. Монастырь Святого Иова подходил идеально. Его «упразднили» одним росчерком пера в документах. Часть монахов, самых старых и непреклонных, расстреляли на берегу реки, выдав за «банду дезертиров». Остальных — молодых, сломленных — оставили. Им была отведена роль первой контрольной группы.
Руководил операцией на месте майор Глеб Сергеевич Воронов, ученый-прагматик с глазами цвета промерзшего льда. Он видел в монахах не людей, а уникальный материал: мужчин, годами тренировавших волю и сознание в молитве и аскезе. Идеальных субъектов для испытания порога психической устойчивости.
Верхние помещения монастыря превратили в казармы для охраны и кабинеты исследователей. В трапезной установили аппаратуру для энцефалографии и кардиомониторинга — примитивную, на лампах и проводах. А катакомбы стали главной лабораторией.
Первый этап. Изоляция и сенсорный голод.
Началось «мягко». Монахам, а позже и первой партии заключенных (политических, «изменников родины»), заводили глаза и уши ватой и повязками, надевали на руки грубые варежки, спускали в отдельные кельи на втором ярусе. Пищу подавали безвкусную, кашеобразную. Задача — изучить, как долго сознание сохраняет целостность в полной темноте и тишине. Как рождаются галлюцинации.
Иноки держались дольше. Они молились. Шептали знакомые тексты, перебирали четки в варежках. Но даже железная вера давала трещину. Брат Михаил, бывший инженер, на третий день начал кричать, что стены дышат и шепчут ему сатанинские псалмы. Брат Паисий, юный послушник, плакал, уверяя, что видит в темноте лица расстрелянных старцев.
Данные аккуратно записывались. Воронов был доволен: «Религиозный конструкт рушится под давлением базовой нейрофизиологии. Первичные страхи архаичнее догматов».
Второй этап. Акустическое воздействие.
В катакомбы провели динамики. Не для музыки, а для звука. Инфразвук, вызывающий необъяснимую тревогу. Ультразвук, создающий чувство давления в висках. И голоса. Записанные на пленку и нарезанные обрывки молитв, признаний других испытуемых, детского плача, скрипа дверей, ударов сердца. Эти звуки проигрывались в случайном порядке, на грани слышимости, создавая параноидальную звуковую картину.
Именно тогда в катакомбах начали появляться первые «незапланированные феномены». Охранники, дежурившие у входа в подвал, отказывались спускаться в одиночку, жалуясь на «ощущение присутствия». На пленках автономных рекордеров, оставленных в пустых коридорах, стали фиксироваться посторонние шумы — шаги, вздохи, шепот — когда там никого не было. Ученые списали это на самовнушение и акустические аномалии помещений. Но простые солдаты шептались о «проклятом месте».
Третий этап. Фармакология и гипноз.
Тем, кто не сломался, начали добавлять в пищу лизергиновую кислоту и другие психоделики, только что появившиеся в арсенале западных и советских спецслужб. В сочетании с гипнотическим внушением в состоянии измененного сознания это давало чудовищные результаты. Испытуемых убеждали, что они видят Бога, или, наоборот, демонов, что стены тают, а время течет вспять.
Один из заключенных, бывший философ, после инъекции мескалина провел шесть часов, неподвижно глядя в угол кельи. На вопрос, что он видит, ответил спокойно: «Вечность. Она черная и пустая. И она смотрит на нас.
Она всегда здесь была, под этим местом. Вы ее разбудили».
Его отчет подшили к делу с грифом «бредовая симптоматика». Но в ту же ночь двое охранников, спустившиеся за ним, сошли с ума. Один бился головой о стену, выкрикивая, что «лица в камне шевелятся». Другой застрелился, не оставив записки.
Четвертый этап. Камера №7.
К 1951 году программа вышла на новый уровень. Воронов добился поставки уникального оборудования из немецких лабораторий, захваченных в качестве трофеев. В центре зала на четвертом ярусе, в бывшей общей усыпальнице, установили ту самую капсулу. Цилиндр из толстой стали и бронестекла, опутанный датчиками, проводами для снятия биометрии и системами подачи газовых смесей.
В нее помещали самого стойкого испытуемого. Чаще всего — монаха, чья воля еще не была полностью сломлена. И начинался «Диалог с Бездной». На испытуемого воздействовали всем арсеналом сразу: световыми вспышками, синтезированным инфразвуком, психоделиками, вводимыми внутривенно, и гипнотическими текстами, которые начитывал через динамик сам Воронов.
Идея была в том, чтобы довести сознание до точки «нуля», полного стирания личности, а затем попытаться «записать» на это чистое «я» новые, нужные установки.
Именно в Камере №7 катакомбы окончательно «проснулись».
Первым «успешным» субъектом стал иеромонах Рафаил, человек могучего здоровья и глубочайшей, не показной веры. Он продержался в капсуле семь суток. На восьмые датчики зафиксировали необъяснимый всплеск мозговой активности на фоне клинической смерти тела. А когда капсулу вскрыли, Рафаил был жив. Его глаза были открыты, в них не было ни страха, ни безумия. Только бесконечная, всепонимающая скорбь. Он обвел взглядом ученых и охранников и тихо сказал:
«Вы не ломаете нас. Вы кормите ими Голод. Он был здесь до нас. Он спал в камне. Теперь он видит сны. И его сны... становятся реальнее вашей правды».
После этого Рафаил впал в кататонию. Но его слова оказались пророческими. Феномены участились и усилились. Тени на стенах теперь двигались сами по себе, без источника света. В записях автономных рекордеров появлялись целые фразы на языках, которых не знали испытуемые. Температура в отдельных коридорах падала до нуля, хотя вентиляция не работала. А самое страшное — начали проявляться «эхо».
Испытуемые, особенно те, кто побывал в Камере №7, начали видеть не только свои галлюцинации, но и фрагменты воспоминаний, страхов, боли друг друга. Прошлые мучения вплетались в настоящие, создавая коллективный кошмар. Умерший в агонии заключенный мог «явиться» другому в виде пугающей, но четкой тени. Страх одного становился призраком для всех.
Воронов был в восторге. Он считал, что наконец-то вышел на регистрацию прямого пси-поля, «эффекта телепатического резонанса в условиях экстремального стресса». Он приказал усиливать воздействие.
Последний эксперимент. Слияние.
К 1953 году проект получил кодовое название «Хор». Цель — создать искусственно вызванный, управляемый коллективный психоз. Группу из пяти монахов и трех заключенных, прошедших все этапы, поместили в смежные камеры третьего яруса, убрав перегородки. На них одновременно воздействовали одинаковым комплексом стимулов.
Что произошло дальше, известно лишь из отрывочных записей в журнале наблюдений и из немногих выживших свидетельств охранников.
Люди в камерах сначала закричали. Потом внезапно замолчали. Затем они начали двигаться и говорить абсолютно синхронно, как марионетки, управляемые одной волей. Их голоса слились в тот самый низкий, монотонный гул, который позже будет улавливать аппаратура Виктора. Они повернулись лицом к наблюдательной бойнице и, глядя пустыми глазами на Воронова, произнесли хором:
«ТЕПЕРЬ МЫ ВИДИМ ТЕБЯ. ТЕПЕРЬ ТЫ В НАС. ТЫ СТАНЕШЬ НОВОЙ ПЕСНЕЙ ДЛЯ ГОЛОДА».
В тот момент в катакомбах погас свет. Резервные генераторы не сработали. В полной темноте раздались крики — не испытуемых, а ученых и охранников.Кто-то стрелял, кто-то бежал, натыкаясь на стены. Когда через два часа свет дали аварийные фонари, картина была ужасна. Часть охраны была мертва — с лицами, застывшими в немом ужасе, без видимых ран.
Испытуемые из «Хора» исчезли. Их так и не нашли.
А Воронов сидел в своем кабинете наверху. Он был жив. Но его взгляд был устремлен в пустоту. Он непрерывно что-то чертил на листах бумаги — сложные геометрические фигуры, переплетенные с обрывками фраз на латыни и древнерусском, которых он не знал. Он бормотал: «Оно не в них... Оно между ними... в самом страхе... пустота, которая смотрит...».
Проект был немедленно свернут. Катакомбы запечатали взрывами на нижних уровнях, вход в трапезной забетонировали. Воронова вывезли в Москву, где он через месяц покончил с собой в палате спецгоспиталя, выцарапав на стене те же фигуры, что и в своих чертежах.
Но катакомбы не забыли. Они сохранили все. Каждую секунду страха, каждую каплю отчаяния, каждый обрывок сломанного сознания. Они стали магнитофонной лентой, записанной на камень и пустоту, и продолжали медленно, неумолимо проигрывать свою запись. Они кормили «Голод», сущность, которая, возможно, и была лишь метафорой, а возможно — чем-то гораздо более древним и страшным, что дремало в глубине пород и было разбужено адскими экспериментами.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.