- -
- 100%
- +
Эти сказанные добрым слова подействовали на мальчишку словно удар тяжелым молотом по голове. Тощие колени его под короткими штанишками подкосились, длинное лицо вытянулось еще больше, вся кровь отлила от щек и Густав стал бледным, как полотно.
- Откуда вы… - пробормотал он испуганно, еле живой от ужаса. Тристан снова покровительственно похлопал его по плечу. - Не говорите никому! Всеми святыми заклинаю - никому! Не то мне!..
- Ну, ну, - ободрил он насмерть перепуганного мальчишку. - Я же не Патрик ваш. Я сразу понял, что ты оборотень. От тебя псиной пахнет. Ну, и некоторые особенности строения черепа, суставов… Да не трясись ты так. Я не вижу в этом ничего дурного и предосудительного. Оборотень - значит, оборотень. Лишь бы человек был хороший. А мне что-то подсказывает, что ты хороший человек. И очень храбрый, если много чего знаешь об этих мерзавцах.
Краска медленно возвращалась на щеки мальчишки. Тот с облегчением вздохнул и отер взмокший лоб под черной ровной челкой.
- Ну, рассказывай, - проговорил инквизитор. - Ты пытался спасти одну из жертв Пожирателей?
- Откуда вы… - мальчишка уставился на Тристана с почти благоговейным ужасом.
- Я видел на них амулеты, отпугивающие оборотней, запрятанные под этими их развевающимися тряпками, - ответил инквизитор. - Очевидно же, что оборотни на них нападали, и Пожиратели их боятся. Так ты будешь уже говорить, или мне самому придется гадать?
- Да нечего рассказывать, - затараторил Густав. - Ну, была у нас девчонка такая, Мария. Нравилась она мне. Провожал я ее по вечерам, чтобы не случилось ничего…
- Но оно случилось.
-Да. Пожиратели пришли за ней…
- …И погнали по городу пару напуганных детей, - задумчиво произнес инквизитор. - Сердца у них нет.
Густав кивнул и сделался серьезным.
- Они не хотели меня, они хотели ее.
- И тогда ты перекинулся.
- Да, - Густав снова густо покраснел. - Я перекинулся, и их лошади почему-то меня напугались. Пару раз гавкнуть было достаточно, чтобы они взбесились, перестали слушаться седоков, и Мария успела удрать.
- Почему-то? - удивленно переспросил инквизитор. - Ты не знаешь, почему лошади боятся волков?
Густав покраснел еще гуще.
- Но, строго говоря, я не совсем волк, когда оборачиваюсь, - ответил он.
- Волчонок? Молодой щенок?
- Не совсем…
- А ты умеешь заинтриговать! Всегда веди себя так с девушками - отбоя не будет. Так кто ты, смелый оборотень? Ты достаточно высокого роста, худощавый, но крупный - медведь?
Мальчишка грустно вздохнул, крутнулся вокруг себя и тотчас у ног инквизитора, трясясь тощей шкуркой, заплясала маленькая пучеглазая черная собачка из тех, что дамы любят носить в муфте, для красоты.
- Что?! - поразился Тристан, разглядывая крохотное хрупкое существо, щурящее круглые огромные глазки. - Чихуахуа?! И тебя напугались лошади?
- Да, ваша милость, - ответил Густав, снова оборачиваясь в человека. - Голос у меня, сами понимаете, тоже не самый грозный, скорее наоборот. Но страху я на них нагнал доброго!
- Интересное какое явление, - пробормотал инквизитор. - Пожиратели оборотней боятся! Патрик задавил всех магов в округе и перевел оборотней. Выходит, оборотни им ни к чему, но магия их опасна для злодеев. А магически бессильные люди не могут сопротивляться… Да, интересно. Я поразмыслю на досуге над этим, - он снова по-дружески хлопнул мальчишку по плечу. - А ты не исчезай. Ты мне понадобишься, такой храбрый.
- Да? Правда? - Густав так и расцвел. Перебросив полотенце через плечо, он засеменил за инквизитором, как преданный пес. - Всегда мечтал стать грозным, таким, как вы. Одного вашего появления достаточно было, чтоб все разбежались, как тараканы! Наверное, быть инквизитором здорово…
- И не мечтай даже, - холодно ответил Тристан, и Густав тотчас обиженно надулся:
- Это потому, что я чихуа? - проговорил он обиженно. - Был бы волком, вы б меня приняли в инквизиторы?
- Глупый, - Тристан неодобрительно покосился на него. - Это тут причем? В инквизиторы берут не за анимагическую форму, а за желание души. В сердце твоем должно жить желание справедливости.
- Оно там живет! - радостно воскликнул Густав, скача вслед за Тристаном по ступенькам лестницы. - Ей-же богу, живет!
- Инквизиторский труд, - поучительно произнес Тристан, - очень опасное дело и кровавое.
- Так попробуйте меня в деле! Я не струшу!
- Не струсишь - в этом я уверен, - произнес Тристан, с удивлением качнув головой. - Чихуахуа на Пожирателей, м-да… но одной смелости маловато.
- А еще? Что еще надо? - не отставал Густав, и Тристан с удивлением обернулся к нему.
- Ты серьезно? - произнес он. - Ты правда просишься в Орден?
Густав с жаром закивал.
- Да и кто ж, как не вы, туда может принять! - выпалил он. - Вы же Тристан Пилигрим, Первый! Я о вас кое-что знаю.
- Никто не знает - а ты знаешь? - удивился Тристан.
- Я читал книги, - признался Густав. - Те, что Патрик велел сжечь на городской площади.
- Но ты их не сжег? - уточнил Тристан.
- Нет, конечно, - ответил Густав. - Бросил в огонь мешки с тряпками и старыми газетами. А в книгах были написаны заклятья… и кое-что об инквизиторе Тристане Пилигриме.
Тристан сжал губы, пристально заглянул в преданные мальчишечьи глаза.
- А ты действительно смелый, маленький оборотень, - произнес он. - Хорошо, я подумаю.
***
Верный Густав все же подменил свою изнемогшую хозяйку, которая почти не спала ночь, поджидая инквизитора. Впрочем, это ему было не впервой; частенько, когда хозяин поколачивал Софи, а затем отправлялся в город, молодая женщина уходила наверх, чтобы отлежаться. Тогда Густав вертелся волчком, чтобы все успеть.
Но сегодня Софи, ускользнувшая от обязанностей хозяйки, хоть и улеглась в постель, уснуть не могла. Она ворочалась, и в голове ее вспыхивали видения, одно ярче другого.
Прикосновение к инквизитору будто бы пробудило ее дар, вдохнуло в нее новые магические силы. Стило ей закрыть глаза, как видения начинали кружиться в ее голове, тревожа и мучая ее.
То она видела площадь, темное, будто грозовое небо, и Тристана под ливнем из острейших стрел-перьев.
То чудилась ей некая тайная комнатка, неплотно запертая и золотой свет, бьющий из щели между косяком и дверью. Темное это место почему-то казалось Софи очень знакомым, даже дверная ручка - бронзовая голова льва с кольцом в зубах привычно ложилась в руку, - но как бы она не оглядывалась кругом, вспомнить, что это за дом, ей никак не удавалось.
В своем видении она толкала эту дверь, и раздавалось грозное и страшное, словно тиканье тысячи часов, биение сердец.
Они были в стеклянных баках повсюду, отнятые у хозяев, но странным образом живые. Они бились, часто и испуганно, и каждый их удар превращался в прозрачную слезу, что стекала по стенке хрустального прекрасного сосуда. Он был наполнен уже почти доверху, и там, в прозрачной, как жидкий горный хрусталь, воде, зарождалось что-то новое, что-то магическое, что-то невероятно сильное и прекрасное, такое великое, что Софи не могла ни постичь, ни рассмотреть.
Она касалась стеклянной блестящей стенки сосуда, и ее вышвыривало в другое видение, затирая темнотой комнату с сердцами.
Становилось темно и жарко, Софи беспокойно стонала и ворочалась, чувствуя, что жара навалилась на нее тяжелой плитой. Она тянулась к свету, а из света огня к ней шел Тристан.
Он был одет по-домашнему, рукава его сорочки были закатаны, как у лекаря, и весь его вид наводил на мысль, что он ухаживал за больным.
«А кто заболел? - думала Софи. - Неужто я?»
Инквизитор подходил к ней, клал руку на ее лоб, и она ощущала прохладу его пальцев. Софи стонала и пробовала пошевелиться, но у нее выходило плохо. Инквизитор касался ее магией, она чувствовала, как его сила льется в ее тело, поддерживая, унося в спасительное беспамятство.
«Это было или будет?» - думала Софи, стараясь понять, видения прошлого это или будущего. Лечил ее инквизитор? Или только будет спасать от какой-то болезни? Но ответить ей было некому. И она снова погружалась в видения, пестрые и непонятные, мучающие ее.
Очнулась Софи от того, что кто-то тряс ее за плечо, довольно грубовато, но несильно.
Разлепив тяжелые веки, она потерла глаза и увидела склонившегося над ней мужа.
«Ага, - подумала она, - инквизитора нет в гостинице, иначе Ричард ни за что не осмелился бы подойти ко мне! Что ему нужно? Явился, чтоб за косы оттаскать за то, что я сплю днем?»
Но Ричард, несмотря на то, что тряс ее бесцеремонно и требовательно, решил сыграть в хорошего и заботливого мужа.
- Милая, - сказал он с такой кислой физиономией, будто это ласковое слово щипало его за язык и кололо насквозь острыми иглами, - ты не заболела ли? Спала так беспокойно, стонала и кричала…
«Ага, - подумала Софи, пристально глядя в неестественно доброе, чересчур заботливое лицо Ричарда. - Кричала. Интересно, что я такого выкрикнула, что он поспешил ко мне? Секрет, где отец припрятал мое приданое? Или… имя инквизитора?!»
В самом деле, такая заботливость для Ричарда была неестественна. Зимой Софи сильно простудись и три дня не поднималась с постели. Так питье и лекарства ей подносил избегавшийся, валящийся с ног Густав. Муж пришел проведать ее лишь однажды, когда она уже шла на поправку, и доктор, уходя от больной, сказал Ричарду, что она не заразна.
И то Ричард глянул на жену лишь издали, из раскрытых дверей, на всякий случай зажимая рот и нос платком, чтоб не подхватить заразу.
А тут такая забота!
Приревновал? Не произнесла ли она часом имени Тристана, не позвала ли его в бреду?
- Что тебе нужно, - грубовато ответила Софи, поднимаясь с постели.
Ее шатнуло, постель эта явилась ей в видениях, наложившись на реальность.
Она была разобрана и смята, подушки расползлись, сплющенные, раскиданные. А в простынях, остывая после любви, лежали они с Тристаном. Обнаженные и уставшие. Обнявшиеся, ласкающиеся.
Софи снова застонала, отчаянно и громко, вцепившись руками в спинку кровати, чтоб не упасть. Ноги ее подгибались, видение настойчиво витало над головой. Софи чувствовала привычный запах мужа - табак, мята и пыль, - но и вкус языка Тристана на своем языке, его мягкие волнующие прикосновения чувствовала отчетливо, как будто он был тут сам и целовал ее так, как никогда не целовал муж, Ричард.
Даже в день свадьбы.
От Тристана тоже пахло индивидуально, так, как не пахло ни от кого. Тонким острым запахом свежести, горечи и отчего-то - золота. Софи иногда вываливала драгоценности из шкатулки себе в ладони, чтоб полюбоваться масляным блеском желтого металла. После него ладони им пахли; Софи не была уверена, что кто-то еще чувствует этот запах, а она вот чувствовала.
В видениях ее поцелуи Тристана тоже пахли золотом.
Они оглушали Софи своей ласковой страстью, она приникала к его губам и позволяла ему ласкать свои губы, свой рот языком. Отчего-то эта ласка была очень возбуждающей. Софи чувствовала, как все горит у нее меж ног, как сладкие спазмы охватывают живот. Под своими ладонями она чувствовала теплую кожу и тугие мышцы инквизитора, и тогда у нее начинала кружиться голова от возбуждения.
«Да это всего лишь картинки, - пыталась она уверить себя. - Никто не знает, сбудутся они… или уже сбылись… или это просто магия рисует мои потаенные мечты!»
- Ну как же, - оживился Ричард, поднимая повыше лампу и освещая бледное лицо Софи. - Мы же женаты, и я должен о тебе заботиться! В болезни и здравии…
«Да как же не так! - уже озлобленно подумала Софи. - Особенно в болезни-то от тебя помощи не дождешься! Значит, что-то тебе понадобилось! Что я такого могла сказать, чтобы он прибежал ко мне со своими нежностями?!»
- Не ври мне! - грубо ответила ему Софи. - Обычно тебе наплевать на меня!
- Софи! - притворно удивленно выдохнул Ричард. - Не говори так! Ты не права! Да, возможно, я сдержан в проявлениях своих чувств, но это вовсе не означает, что мне все равно! Я люблю тебя, и не хотел бы, чтобы наша семья распалась из-за какого-то постороннего…
«Ага, - подумала Софи, невольно краснея. - Звала Тристана…»
- Если б ты был хорошим мужем, - простонала она, - наша семья бы не распалась не из-за какого постороннего человека. А это ведь мысль! Развестись.
- Нет-нет-нет! - затараторил Ричард, отчаянно замотав головой. - Только не это! Я не допущу! Я не переживу этого.
- Да, точно, - злорадно ответила Софи. - С голода помрешь. Кто ж тогда на тебя работать станет.
Видение накатило на нее с новой силой, и она охнула, вдруг ощутив на себе тяжесть обнаженного тела Тристана, его возбуждение, его нетерпеливую дрожь, ладонь, поглаживающую ее живот и вкрадчиво скользящую у нее меж ног, его поцелуй, стирающий ее нежный, возбужденный стон.
Видение было намного приятнее, чем разговор с мужем, и Софи с удовольствием нырнула в него, очутившись лицом к лицу с Тристаном. Инквизитор двинулся - плавно, гибко, ласкаясь об нее всем телом, прижимаясь животом к ее животу, и у Софи дыхание перехватило от возбуждения.
«Этого еще не хватало! - в панике подумала она. - При муже быть с другим мужчиной… пусть даже в видениях! Изыди!»
Однако, видение ее не отпускало.
Как завороженная, Софи смотрела в него и видела, как инквизитор, перевернув ее легко, словно пушинку, заставил встать, опершись на локти и колени, и Софи прикусила губу, чтоб не взвыть, когда почуяла, как в нее проникает его тугая горячая плоть.
Близость с ним не приносила ей ощущение тяжелого, гнетущего, душного стыда, какой обычно она испытывала в объятьях Ричарда. Вместо боли и усталости каждое прикосновение Тристана дарило ей удовольствие, и она покорно следовала за его руками, сама ласкаясь к ним и млея.
Белоснежные ладони крепко, даже жестко обхватили ее бедра, Тристан толкнулся в ее тело сильно, агрессивно, глубоко, и женщина едва сдержала крик, полный наслаждения.
- Да что с тобой такое?! - воскликнул Ричард в панике.
- Мне очень больно, - выдохнула Софи. - Живот болит… врача позови! Иди… иди же!!
В ее видении Тристан вжался в ее тело бедрами, прижался животом к ее ягодицам, членом проникая очень глубоко, надавливая на упругое бархатное донышко ее женского естества, поглаживая женщину там, в глубине, давая ей понять, что она вся принадлежит ему, что он властвует над ней. Ощущения почти невыносимые; настоящие; слишком реальные.
Он неспешно запустил свои белоснежные пальцы в ее волосы, намотал их на кулак, заставив изнемогающую, нанизанную на его жесткий член женщину прогнуться назад, и стал брать ее жесткими, сильными, отрывистыми толчками, каждый из которых выбивал крик из ее напряженного, задыхающегося горла.
Терпеть это бесстыдное и чувственное видение у Софи сил не было. Ноги ее подогнулись, она сползла на пол, всем своим телом ощущая прикосновения тела Тристана, жар его кожи, крепкие пальцы, впившиеся ей в бедро.
Он словно мстил ей за то, что она опровергла его слова, что он может быть жестоким в постели. Но в этой его жестокости было величайшее наслаждение и страсть. Его руки в золотом свете огня тискали и ласкали все тело любовницы, повторяли его плавные линии, очерчивали напрягающиеся мышцы, перемешивая ее боль и наслаждение.
Сцены акта любви стерли все иные видения Софи. Она закрыла лицо руками, бессильно усевшись на пол у постели, и позволила видению течь плавно и поглотить ее. Она не слышала реальности и больше не сопротивлялась волшебному сну. Ричард в панике убежал, а она сидела, поскуливая, вздрагивая, обмирая и любуясь игрой золотого света на лице альбиноса, ласкающего ее так нежно и чувственно, что Софи разрыдалась, поняв, насколько ее жизнь была лишена любви.
«Как жаль, - рыдая, думала Софи, когда страстное видение, выжав из нее все силы, погасло. - Как жаль, что мои видения - все лишь цветные, ничего не значащие картинки, всего лишь отражение в магии моих желаний…»
***
Патрик, вероятно, и сбежал бы из города ночью, несмотря на свой страх перед оборотнями, некромантами и страшным туманом. Но Инквизитор, видимо, вместе с парой оплеух наложил на него какое-то заклятье. Поэтому поутру клирик первым делом прибежал на площадь, сам сунул голову и руки в колодку, сам встал на колени, и к моменту, когда солнце поднялось повыше, освещая замерзший слякотной ночью город, Патрик уже успел прийти в себя, нарыдаться, обмирая от страха, и в кровь ободрал руки и шею, стараясь высвободиться.
Но колодки, установленные на деревянном помосте посередине города, держали его крепко. Отойдя от заклятья Инквизитора, Патрик скулил и орал, вертелся, как волк, попавший в капкан, но освободиться не мог.
К моменту, когда на помост поднялся приехавший вчера инквизитор, солнце сожгло нос несчастного страдальца до цвета спелого помидора. Патрик уже успел раскаяться во всех своих нечистых делишках и с исступлением безумца надеялся на пощаду.
Но не тут-то было.
В руках Тристана был черный меч - уже недобрый знак. Патрик даже заверещал, мелко дрыгая ногами от ужаса, когда инквизиторский клинок, вещь зловещая и будто бы живущая своей, отдельной, таинственной жизнью, качнулся у его лица.
Вокруг помоста собралось много людей - и зевак, и тех, кто жаждал его, Патрика крови. Тех, кого Патрик наказывал или лишил близких. Он видел их озлобленные лица в толпе и чувствовал себя загнанным зверем.
Инквизитор, одетый во все чистое и свежее - даже новое черное пальто со светлыми пуговицами сыскалось в его багаже, - зловеще прогуливался рядышком с жертвой, похлопывая мечом по голенищу высокого сапога.
И небо над помостом вдруг налилось зловещей чернотой, словно все тучи королевства, закрыв мгновенно небо, сбежались в одну точку…
- Сегодня, - звучно произнес инквизитор, и его сильный, хорошо поставленный голос разнесся над площадью, - я хотел бы поговорить с вами о том, что есть хорошо, а что плохо. Этот человек, - Тристан указал на обмирающего от страха Патрика своим мечом, - пользуясь вашим невежеством, выдумал множество правил, которые не имеют к истинной магии никакого отношения! Он запугивал вас и пытал, когда ему вздумается. Так вот я вас научу, как изобличать мошенников. Во-первых, - он обернулся к Патрику и чуть качнул головой, - левшей жечь на кострах инквизиции нельзя!
Он размахнулся что есть силы и плашмя врезал мечом по заднице скованного клирика.
Рука у Тристана была тяжела; от удара шкура на заду Патрика лопнула, боль огнем обожгла нервы, и тот взвился, словно горячий скакун, ревя на всю площадь кабаном, и дрыгая ногами так, что с него слетели штаны и запутали его ноги. Он, брыкаясь, переломал бы себе шею и руки, зажатые в колодках, если б его же собственные помощники, подчиняющиеся теперь Тристану, не удержали его за плечи.
- Ты как-то без благодарности принимаешь инквизиторскую милость, - холодно заметил Тристан, без сожаления разглядывая вопящего Патрика. - Согласись, что я очень милосерден. Я не обложил тебя хворостом и не отрубил тебе голову сразу же. Я всего лишь секу тебя.
- О-о-о, - орал Патрик, багровея, шипя, хрипя и булькая, корча ужасные рожи, чтобы как-то перенести наказание. - Какая чудовищная боль!
- Наверное, нерв перебил, - спокойно заметил Тристан. - Или кость сломал. Наверное, ты останешься хромым… если вообще сможешь ходить!
И он, размахнувшись, еще раз врезал мечом плашмя по заднице Патрика.
Тот заорал еще громче, извиваясь и дергаясь, как буйно помешанный в приступе. Его вытаращенные глаза смотрели в черное небо - и не видели, глотка рвалась от криков.
- Так вот я, высший инквизитор, Тристан Пилигрим, - произнес Тристан, дождавшись, когда извивающийся наказанный немного стихнет, - говорю вам: нет никаких правил. Есть один непреложный закон: не навреди. Магия есть черная, магия есть белая. И инквизиторский гнев направлен на тех, кто использует эту магию во вред людям - и на тех, кто призван людей защищать, но вместо этого выращивает их, словно овец, для своих недобрых целей!
Он снова с размаху опустил меч на зад Патрика, и разодранная в клочья замызганная сутана разошлась под его клинком, обнажая белую тощую дрыгающуюся спину клирика.
Тристан уж было занес меч для следующего удара - но тут, на бледной дряблой коже, чуть ниже поясницы, он заметил знакомое пятно, чуть серое, как не отмытая грязь.
Ухмыляющийся череп с пустыми глазницами.
Точно такой же, какой оставила чужая магия напротив его сердца.
Тристан почувствовал, как трясется его рука, сжимающая эсток, словно это меч тянет ее, нетерпеливо дергает, умоляя - пронзи! Рассеки!
- А что это такое у тебя, мерзавец, - прохрипел задушенно Тристан, не удержавшись и кольнув в зад Патрика, сильно, до крови. - Что это за метка, я тебя спрашиваю, скотина?
- Ась? - настрожился Патрик, позабыв в очередной раз поорать. Он изо всех сил вытяну шею, чтобы выглянуть из-за колодки и увидеть то, на что указывает инквизитор, но у него не вышло. - А что там? Я откуда знаю? Может, подтерся недостаточно хорошо…
- Ты правда думаешь, что меня заинтересует твой грязный зад, - нехорошим голосом произнес Тристан, - а не клеймо злодея на твоей шкуре?!
- Какое еще клеймо!? - совершенно искренне возмутился Патрик, вертясь итак, и этак, чтобы рассмотреть то, о чем толкует инквизитор. - Ни одна рука а всем белом свете не посмела бы меня клеймить!
- А эту метку и не руки оставили. Эй, огня мне! Сейчас ты иначе запоешь!
Патрик завыл, дико и беспомощно, когда из толпы, что смотрела на его унижение злыми глазами, кто-то с готовностью кинул инквизитору крепкий смоляной факел.
- Ну? Будешь дальше запираться? Ты, мерзавец, управлял шайкой бандитов, что нападали на людей и запугивали город! А кто тебе приказывал это делать? Кто твой хозяин? Говори, да погромче, чтоб все слышали!
- Ложь! - багровея, проорал Патрик, злобно стискивая кулаки. - Все ложь! Нет доказательств!
- А, так ты ж не знаешь, тебе же никто не сказал…
Рядом с прикованным Патриком, едва не столкнувшись с ним носами, упала отрубленная мертвая голова, и Патрик в ужасе ахнул.
- Вот этот сегодня напал на меня ночью, выряженный, как приведение. Люди опознали в нем одного из твоих помощников. Что скажешь в свое оправдание?
- Не знаю ничего! - завопил Патрик.
Помощники его, до того с готовностью орудовавшие на помосте, трусливо озирались, сбившись в кучу. Люди плотнее обступили помост, размахивали кулаками, выкрикивали угрозы и проклятья.
- Всем раздеться догола! - рявкнул инквизитор. - И не приведи небо, чтобы я на ком-то еще нашел такую метку!..
Но метки ни на ком не нашлось.
- Значит, поступим по старинке, - сказал Тристан.
Он зажег факел и, перехватив черный эсток за лезвие, навершие его рукояти сунул в пламя. Там, на навершии, вместо украшения, гладко отполированного шарика или искусно выточенной головы животного, была плоская печать, маленькая, но довольно понятная. Крохотная хищная птица-зимородок.
Печать быстро раскалилась, и Патрик, учуяв запах горячего металла, забеспокоился.
- Что ты такое удумал, что удумал?! - вопил он, дрыгая голым телом.
- Перебью тебе клеймо, - ответил Тристан, поднося раскаленную докрасна печать к ухмыляющемуся магическому черепу. - Магия всемогущая, я забираю этого человека себе, отнимаю его у хозяина. Нет злу над ним власти.
Он точно, одним движением, накрыл алым металлом дымный череп на коже Патрика, и черная магия дымом и шипением полезла из-под печати инквизитора.
Патрик заорал и завыл, извиваясь, как толпа сумасшедших маньяков, глаза его налились черным, словно зло выглянуло наружу из его души.
- Маленький Зимородок, - неожиданно страшно, многоголосо произнес Патрик. В его голосе воедино сплелись женские, детские, страшные мужские и жуткие демонические голоса. - Ты правда думаешь, что сможешь победить? Думаешь, напугаешь кого-то своим клинком и огнем? Нет, это слишком слабая пугалка. Порой и грешнику-то этого маловато, чтоб покаяться. А я рожден в огне. Так что ты можешь всего меня изукрасить ожогами, как леопарда пятнами. Это тебе не поможет.