- -
- 100%
- +
— Пить…
Голос, которому полагалось звучать нежно, жалобно, и вызывать в сердцах услышавших сочувствие, понимание и прощение, на самом деле здорово походил на утренний циничный хрип злостного курильщика со стажем.
И потому Анька, расслышав свои завывания, облизнула пересохшие губы и от мысли приманить потенциального водоноса отказалась.
В голове взрывались бомбы, в рот нагадили кошки, а в мозгу кто-то безжалостный лабал тяжелый рок.
Особенно старался ударник; он так молотил в мозжечок, что при попытке подняться Анька почувствовала, как земля уходит из-под ее конечностей, и беспомощно завалилась на бок, как подстреленное животное.
«Лучше бы я умерла вчера», — проскулила Анька мысленно и снова нырнула под нагретое одеяло.
Совесть нещадно глодала мозг и гаденько усмехалась.
Анька не помнила, есть ли ей в чем раскаиваться, но раскаивалась во всем — на всякий случай.
И, самое обидное, она не помнила ничего.
Ну, абсолютно ничего.
То есть, конечно, кое-что она все же помнила.
Питер, клуб, веселый тусняк, Новый год — о, они ж всей компашкой встречали Новый год! — шампанское, потом много шампанского, а потом…
Дальше Анька вспоминала с трудом.
Кажется, она дошла до кондиции, и даже порция освежений не помогла.
Анька себя хорошо знала; стоило градусу стать критическим, как веселье тотчас сменялось вселенской болью, слезы катились градом, и она всем и каждому рассказывала, что «ан-на-а-а уеха-а-ала, ы-ы-ы-ы!» и порывалась припасть собеседнику на грудь и обслюнявить жилетку.
Анька тосковала по подружке, скоропалительно выскочившей замуж за испанца и укатившей в теплые края, поджаривать задницу под солнцем Андалусии до румяной корочки.
Более близкой подругой Анька за всю свою короткую жизнь не обзавелась, и в минуты алкогольного дзена тоска наваливалась на нее вместо просветления.
В этот раз все произошло точно по тому же сценарию, привычному и накатанному.
Анька налакалась, и уже совсем собиралась в номера, напоследок как следует, всласть, поплакав и высморкавшись в пару галстуков от Версаче, как какой-то провокатор и козел — не иначе как его галстук пострадал больше всех, — решил излечить раненную Анькину душу (или отомстить, что более вероятно) путем жесточайшей дезинфекции спиртом.
Анька точно не могла сама, добровольно, влить в себя «Бехеровку» после шампанского.
Краешком ускользающей памяти она все же помнила, как отказывалась, как почти отбивалась от этого, в сопливом галстуке, строя из себя благородную институтку и заверяя, что вовсе не умеет пить.
Но отец с воротилами — скучные кошельки с ушками! — растворился где-то на просторах заведения, и заступиться за Аньку было некому.
Анька пала.
И «бехеровка» полилась в ее глотку как расплавленный свинец — грешнику.
— Испанский стыд, — пропитым бомжацким голосом хрипела несчастная Анька из-под подушек, вспоминая свой жаркий танец на столе, разнузданное веселье и чьи-то невероятной красоты серые глаза напротив своих.
Правда, тут память точно могла ее подвести, ибо «Бехеровка» дала нехилый крен и шторм как у Айвазовского на полотнах, а также перекос в эстетическом восприятии.
Глаза могли быть на самом деле средней паршивости, но на тот момент Аньке показалось, что ничего красивее она в жизни своей не видела.
Она свалилась на колени к обладателю этих серых глаз, лицом к лицу. И, кажется, он вынужден был придержать ее за талию, не то Анька пала бы к его ногам, и отнюдь не от разбушевавшегося в ее душе восхищения. Хотя и от восхищения тоже.
С изумлением глядя незнакомому мужчине в невозмутимое, поистине арийское лицо, Анька подумала — вот бывают же на свете такие, хоть бы одного вживую увидеть.
То ли от одиночества, то ли от душевной широты, то ли благодаря винным парам, возносящим ее дух едва ли не на Парнас, Анька вдруг решила быть поэтичной и сделать комплимент мужчине, который, как ей почему-то показалось, заскучал.
— Милый, — прощебетала она своим нежным, чистым голоском, игриво проведя наманикюренным пальчиком по небритой арийской щеке, — господи, тебя что, выгнали с Олимпа? Не переживай, это они от зависти, милый!
Ни один мускул не дрогнул на лице арийца, и Анька тотчас в нем разочаровалась.
«Бехеровка» зажигала в голове Аньки фестивальные огни и требовала всеобщей любви, а ариец был так неподвижен и холоден, что Анька почувствовала легкое протрезвение от его ледяного взгляда.
— Из Финляндии, — разомкнув свои каменно-твердые губы, произнес ариец. — Не с Олимпа — из Финляндии.
Финнов — даже красивых, — Анька за их неторопливость и общую моральную скучность не любила, и это сию минуту выписалось на ее лице. Улыбка сползла с него, сменившись гримасой откровенного ужаса, и Анька рванула с его колен с бесхитростным «ну нахер!» с такой скоростью, будто упомянутый финн пытался взять ее в плен и расстрелять по приказу Вермахта.
Но впереди ее ждал мерзавец с «Бехеровкой» наперевес, и выбор был невелик: либо красивый, но финн, либо веселый, но дьявол. И Анька, рассудив довольно трезво для мертвецки пьяной, выбрала финна.
— Изыди! — рявкнула она весельчаку с «Бехеровкой».
Выпад в его сторону был такой яростный, что она не удержалась на ногах, упала обратно на колени к финну, и тот снова вынужден был ее крепко держать, чтобы Анька не скатилась на пол.
Томно обнимая его за шею, преданно глядя ему в глаза, Анька прощебетала жалобно и умоляюще:
— Спаси меня, северный олень, а? А я тебе б ребеночка родила… уно, уно, уно, ун моменто-о-о-о…
***
А дальше в памяти Аньки был огромный провал.
Огромный-огромный и черный.
Она абсолютно ничего не помнила ни о том, как покинула гостеприимное заведение, ни о том, с кем она его покинула.
Ни куда она его покинула.
Мыслей о том, где она находится, не было никаких абсолютно.
Номер в гостинице? Городская хата знакомых?
— Где я, кто я, — стонала страдалица, насилу продрав глаза.
Под щекой Анька ощущала горячий мех, то ли длинношерстная овчина, то ли еще что-то.
«Я не скорняк, я в шкурах не разбираюсь!» — сварливо подумала Анька, оправдывая свою некомпетентность в этом вопросе неизвестно перед кем.
Вокруг нее лежали подушки — много подушек. И укрыта она была не одеялом, а шерстяным пледом, под которым было ужасно жарко.
Пока Анька сопела в пушистый мех, подлая память издевательски подсунула еще кусок воспоминаний: вот она, Анька, стоит кверху задницей на коленях, а голова ее блаженно лежит на этом самом меху.
— Анья, пойдем, я уложу тебя в постель! — бубнит над головой чей-то нудный голос.
Но Анька злобно мычит, вцепляется в мех зубами и руками, и, нетрезво покачивая задницей, пытается ногой лягнуть призывающего к порядку.
— Анья!
Кто-то пытается поднять ее, но Анька намертво приклеилась к чертовой шкуре, и в постель ее можно уложить только с этим половиком.
— Отстань от меня! — мычит Анька, когда неизвестный, устав сражаться с внезапно вспыхнувшей Анькиной любовью к половику, уложил ее на место. — Мишка хо-ороший, я мишку люблю… Иди отсюда, убийца мишек…
— Ой, стыдоба-а-а, — стонала Анька сейчас, вспоминая весь этот разврат, наворачивая на голову шерстяной плед и обещая высшим силам сшить себе из него паранджу. — Пьянка — зло… простите меня, люди добрые…
— Ты уже проснулась, Анья? Как ты себя чувствуешь?
Возящаяся, как крот в ведре с землей, Анька на миг затихла, переваривая услышанное.
Голос свыше — чересчур спокойный, безэмоциональный, — навеял ей какие-то неприятные ассоциации.
— Ты кто, — замогильным голосом произнесла Анька, и ее жопка сама собой поднялась, словно кобра на игру заклинателя змей, так же нетрезво покачиваясь, как вчера. — Я тебя не знаю.
— Я твой северный олень, — вымороженным до сухого остатка, будничным и мертвенно-спокойным голосом произнес неизвестный. — Я тебя спас, а ты обещала мне детей. Свои обязательства я выполнил.
Анька затихла, как крот под лопатой — а затем резко уселась торчком, потирая глаза.
Огромная роскошная комната, в которой себя обнаружила Анька, была залита ярким дневным светом.
Во всю стену, наверное, во все шесть метров было панорамное окно, за которым был балкон, припорошенный снежком — и захватывающий дух вид, мороз и солнце, как говорится.
Снег сверкал нетронутой белизной до самого горизонта, до ослепительно-синего неба, и ветви сосен, чуть покачивающиеся на ветру, выглядели на этом потрясающем фоне ярко и как-то празднично, что ли.
Слева от Аньки, окопавшейся в подушках, была огромная, как теннисный корт, кровать — Анька пала всего в шаге от нее, не дотянула совсем чуток.
Над ней, закрывая свет, неподвижно, как статуя Ленина в парке, замер тот самый красивый финн, молча протягивающий ей стакан с прозрачной, вкуснейшей, чистейшей водой.
На дне стакана, распадаясь на пузырьки, шипела таблетка аспирина.
Жажда была так сильна, что Анька сначала подскочила, требовательно протягивая руки к живительной влаге, а уж потом сообразила, что, во-первых, она голая, а во-вторых — красивый финн, обладатель серых гипнотических глаз, просто чудовищно огромен.
Жадно глотая воду, Анька приплясывала от стыда и тихого офигения.
Красивый финн был не просто высокий — он был мощный, огромный, как шкаф с антресолями. Большая светлая комната в его присутствии казалась маленькой и тесной.
Голова финна почти упиралась в потолок.
Какая-то домашняя белая толстовка, обтягивающая его мощную грудь, широкие плечи и огромные бицепсы, выглядела как распашонка на Терминаторе, и Анька невольно сравнила мужчину с аккуратно зачехленным танком.
И вместе с этим финн был очень красив.
Анька вспомнила свое вчерашнее почти детское восхищение, желание увидеть живьем, потрогать такого красавца — и ее бесхитростная новогодняя мечта сбылась.
«Вот это лось!.. Интересно, — размышляла потрясенная Анька, возвращаясь к жизни и нахально, не тушуясь, глядя в истинно арийское лицо красивого финна, — а у него все такое большое? Или открываешь створки шкафа, ожидая Нарнию, а тебе — бряк-с! — выпадает маленький ключик на веревочке… И вот еще вопрос: если я без трусов, но спала на полу, было у нас чего или нет?»
— У нас ничего не было, — предвосхищая ее вопрос, таким же отмороженным голосом произнес красивый финн, поблескивая своими ледяными серыми глазами. — Я не смог бы воспользоваться доверчивой приличной девушкой в беспомощном состоянии.
«Приличная девушка!.. Странные у него представления о приличиях. Интересно, неприличные тогда какие?»
— А одежда?..
— Я раздел тебя, Анья, — спокойно подтвердил Лось, все так же угрожающе нависая над голой Анькой. Странно, но он разглядывал ее, и на лице его не выписывалось никаких эмоций вообще. Словно ее нагота его не волновала совсем. — В вечернем платье, в туфлях спать неудобно.
Анька насмешливо фыркнула, скрывая свое смущение.
— Трусы мог бы и оставить.
— Трусы ты сама сняла, — невозмутимо парировал финн. — Ты кинула их в меня, подзывая к себе, на пол.
«Японский городовой! — подумала она, подавляя острое желание ухватиться за голову. — Не смог воспользоваться… ну и олень ты, Лось! Второго шанса у тебя не будет. Похоже, ключик-то с веревочки сорвало. Или вообще… он по мальчикам. Тогда какого черта он меня к себе приволок? Не, ты глянь, ты глянь! Этот парнокопытный рыцарь щас еще и на колено передо мной бухнется. Будет землетрясение и цунами смоет японские острова… Доверчивая приличная девушка в зюзю…»
Но вместо этой язвительной тирады Анька внезапно севшим голосом пискнула:
— Мне бы в душ…
Глава 2. Анька и Лось
После душа обезвоженное туловище Аньки ожило как кактус после дождя.
Всякий раз после вечеринок, которые неизменно заканчивались похмельем, раскаянием и головной болью, Анька возвращалась к жизни старым проверенным средством. Она долго отмокала в ванной, стирая с тела и с души неприятные воспоминания, отмываясь от грязи — от алкогольных шуток, от бездумного хохота, от липких поцелуев случайных и ненужных знакомых.
В ванной Лося она смыла и нестойкие воспоминания о демоне с «Бехеровкой», свои пьяные слезы по подружке, и теперь казалась себе чистой-пречистой, как будто только что народилась, а неонатолог отсосал из ее носа все сопли, что она не успела намотать на чужие жилетки.
Теперь надо было что-то решить с Лосем.
Лось. Да, Лось.
Анька не понимала, чего ему нужно от слова вообще. Какого черта Лосю от нее надо?!
Совершенно незнакомую девчонку он отнял из лап спаивающего мстителя в сопливом галстуке, привез к себе, не тронул, словом, повел себя не так, как повел бы себя любой мало-мальски обычный нормальный мужик. Судя по интерьеру дома, Лось богат, чертовски богат. Натуральное благородное дерево, камень, дорогие шторы и вид за окнами на миллион. Зачем такому Лосю пьяная девчонка, которая на даму высшего света ну никак не смахивает?!
«Он, может, дурак? — размышляла Анька, закутываясь понадежнее в полотенце. — Ну, мало ли, рост большой, земное притяжение тоже не маленькое, крови в голове катастрофически не хватает… Кислородное голодание, массовая гибель клеток мозга, и вуаля! Поддатая в хлам девица для него — приличная девушка, — Анька зафыркала, не сдержала хохота, — и он правда… он правда решил меня спасти от того, с «Бехеровкой»?! Да ну нафиг! Кто в наше время в такое верит?! Не-е, он, поди, маньяк! А не изнасиловал потому, что тело было в срань пьяно… Вот сейчас, когда я, чистенькая и розовенькая, выйду из ванной, он хищно накинется, и я геройски погибну под рухнувшей на меня мебелью…»
Анька боязливо выглянула из ванной комнаты, но коварный Лось нигде ее не подкарауливал. По крайней мере, в обозримом пространстве — точно. Ему просто негде было бы спрятаться. Прямо перед дверями стояла высокая узкая ваза с какой-то икебаной, далее, за площадкой — лестница, ведущая вниз, а спальня — это надо пройти влево.
«Да не, где ему допетрить, что надо спрятаться и напасть… — отмахнулась от этой мысли Анька, осторожно ступая по деревянным половицам. — Это ж Лось. Говорю, ж, крови в башке не хватает, все дела… Однако, зачем он меня к себе-то приволок? Вот нафига ему пьяная девка, если ее даже трахать невозможно? Я чо, напросилась к нему в гости? На шею повешалась? Ой, стыдоба-а-а…»
Анька приоткрыла дверь в спальню и боязливо заглянула внутрь. Не то, чтобы она ожидала, что красавец-финн и правда прячется за дверью с намерением на нее напасть, но мало ли…
Финн, одетый все в ту же беленькую распашонку и какие-то невнятного серого цвета шорты до колен, лежал на постели, аккуратно и педантично заправленной, поверх роскошного покрывала, и читал книгу.
«Под умного косит», — почему-то со злостью подумала Анька, рассматривая мужчину.
Все ее нехорошие мысли о нем вдребезги разбивались о действительность. Его расслабленная поза, спокойное лицо, его руки… От взгляда на огромные ручищи финна Анька снова почувствовала неясное томление в животе. Вот если б он просто коснулся ее этой ладонью…
«Делает вид, что читать умеет, сохатый…»
Она не понимала, почему ищет в симпатичном в общем-то человеке что-то неприятное и отталкивающее. Кроме того, что он очень сдержан и почти обжигающе холоден, у Аньки на финна ничего не было, ни малейшего компромата, а так хотелось найти…
«Да не верю я в добрых и хороших дяденек, которым ну ничего не надо от беззащитных голых девочек! — сурово подумала Анька. — Не верю!»
Финн поднял на нее свои спокойные серые глаза, и Анька почувствовала, что снова млеет от того, с какой силой ее манит заглянуть в них поглубже. С непонятно откуда взявшейся смелостью Анька широко распахнула дверь и прошествовала в спальню. Недолго думая, бухнулась на постель, рядом с финном, который теперь смотрел на нее с некоторым изумлением и интересом. Сердце ее дико колотилось, но не только от горячего душа.
— Давай, — скомандовала Анька, распуская на груди полотенце и тухнущим взором умирающего глядя в потолок. — Насилуй меня. Разочтемся за спасение и разбежимся, как в море корабли.
Теплая огромная ладонь финна накрыла ее руки, остановив и не позволив развязать полотенце, и Анька сама умилилась от того, как они выглядели в его руке — как крохотные ладошки лилипута, маленького человечка.
Его огромная рука оказалась на удивление теплой и чуткой, и прикосновение сильных пальцев было осторожным, почти вкрадчивым, словно мужчина боялся ненароком причинить девушке боль.
— Это какая-то новая игра? — так же бесстрастно, не выдавая ни единой лишней эмоции, поинтересовался финн. — Почему «насилуй»? Вчера ты говорила, что предпочитаешь нежно.
— Испанский стыд, — выдохнула Анька, чувствуя, как щеки ее пылают. — Это когда я такое говорила?!
— Когда звала к себе, — ответил финн, внимательно глядя в Анькины страдающие глаза. — Ты просила сделать тебе хорошо и нежно.
— Я звала? И ты не воспользовался? — насмешливо уточнила Анька, впервые насмелившись глянуть в лицо мужчины.
— Я должен был быть уверен, что ты действительно хочешь этого, — ответил мужчина настойчиво.
Он словно почувствовал, что язвительная Анька вынуждает его поступить плохо, дурно, пытается вытянуть из его души какую-нибудь гадость, но уступать ей в этом не спешил.
— Пользоваться беззащитной девушкой нехорошо.
— Лось, ты всегда такой нудный?! — возмутилась Анька, поняв, что ее раскусили. Под его широкой ладонью было тепло и невероятно хорошо, и Анька очень захотела не думать ни о чем. — Если я с тобой поехала, это означает, что я поехала с определенной целью! И я вовсе тебе не «беспомощная приличная девушка», — внезапно Анька почему-то и от этого весьма лестного эпитета разозлилась. — Понял?
— Анри, — представился Лось, игнорировав обидное прозвище, данное ему Анькой. — Мне показалось, что вполне приличная, — еще более нудно и возразил финн, нарочно зля девушку сильнее. — Ты вчера отказывалась от выпивки вполне прилично. Если б он не подлил тебе в бокал…
— Вот хитрый, коварный Лось… — оторопело протянула Анька, понимая, что этот педант наверняка даже все капли «Бехеровки» посчитал, которые тайком от нее плеснулись в ее бокал с праздничным пузырящимся шампанским. — Подсматривал, кто чего мне подливает! Ты что, следил за мной?! — возмутилась Анька совершенно искренне.
— Присматривал, — поправил ее финн.
— То есть, наше столкновение не случайно, — зловеще клекотала Анька, нащупав, наконец, то недоброе, что так пристально пыталась разглядеть в мужчине. — Ты на меня глаз положил, и вовсе меня не спас, а шпионил и подкатил при первом же удобном моменте? Так?
— Не совсем так, — возразил финн. — Это ты ко мне подкатила. Я просто присматривал, чтобы тебе никто не причинил зла.
Внезапно Анька обнаружила, что финн находится от нее в опасной близости. Его гипнотизирующие серые глаза были снова прямо напротив ее глаз, его нос почти касался ее носа, а огромная лапища…
Коварные пальцы Лося сами распустили полотенце, развели его края в разные стороны, и теперь широченная ладонь мужчины поглаживала подрагивающее тело Аньки, ее округлую грудь, плоский девичий животик — осторожно, чуть касаясь, так нежно, что, наверное, его ладонь ощущала лишь нежную бархатистость ее кожи.
Анька едва ли не в струнку вытягивалась, чувствуя пятна тепла, оставленные на ней его ладонью, и просто проваливалась в небытие, понимая, что еще миг — и все случится, и она не сможет оттолкнуть Лося, а напротив — вцепится в него всеми конечностями, и зубами в ухо для верности, лишь бы только эти невесомые прикосновения не прекращались, лишь бы он гладил и гладил ее — до полного растворения в ласке, до полной отключки всех чувств и мозга разом.
Секс для Аньки был чем-то… странным.
Что-то вроде студенческого протеста с приковыванием себя наручниками к воротам посольства, вроде пьяного шумного праздника, легкой мишуры, которая сегодня красивая и сверкает, а завтра ее можно будет выбросить без сожаления в ведро. После него всегда наступало похмелье — сожаление, разочарование и смывающий воспоминания душ.
И только однажды Аньке было по-настоящему хорошо.
Тогда, в пору ее почти невинной юности, весь ее эпатаж и протест выражался в ярком макияже, взбитых на макушке волосах и кожанке в заклепках. Она была такая же, как все девчонки, и ни одна живая душа не подозревала даже, что папа Аньки — крупный воротила с приличными деньгами.
Тогда и его партнер — хищный, как акула, подтянутый, хитрый, обжигающе-опасный, — тоже не знал, кого подобрал у самого офиса фирмы.
Аньке он не понравился, а вот она ему — да.
И он принялся ухаживать, и очень скоро она, сама не понимая, как это произошло, оказалась у него в номере.
А потом было это — внимательные, гипнотизирующие глаза напротив, немного шампанского и руки — горячие ладони, которые касались и гладили невинное Анькино тело так, словно разворачивали шелк на мраморной драгоценной статуэтке. Бережно и нежно, так, как не касался никто и никогда.
От одних этих касаний Анька едва не кончила.
Что было потом, она помнила плохо; из глаз ее лились слезы, она в изумлении прижималась к мужчине, который целовал и целовал ее. И весь мир казался ей сплошным блаженством и болью одновременно.
Потом он уехал.
Анька, оглушенная первым чувством, сначала долго не понимала, что это такое произошло. Потом ждала, что он даст о себе знать. А еще потом что-то в голове ее переключилось, и любовь стала похожа на праздник.
Его долго ждешь и к нему готовишься, а когда он просто проходит, его выкидывают в мусорное ведро вместе с мишурой и блеском. Это не для каждого дня.
И вот теперь снова.
Касания рук Лося были такими, какими надо.
Анька уже толком не помнила лица своего первого любовника, но касания, теплую ласку, под которую хотелось подставить себя всю, она не спутала бы ни с какой другой.
С всхлипываниями она извивалась, подставляя под его нежные пальцы белоснежный бархат своей кожи, и первый поцелуй от нее он получил как взятку. Жалкое касание ее дрожащих губ, выпрашивающих, чтобы его руки и дальше дарили ей тепло и веру в то, что любовь реальна.
— Пож… жалуйста, — выдавила из себя Анька, едва не теряя сознания от подкатывающего волнами наслаждения, когда его пальцы осторожно и чутко провели атласно заблестевшую полосу меж ее грудей. — Пожалуйста, возьми меня…
Лось прижался плотнее, навалился на нее, целуя уже сам, так, как Анька от него не ожидала — жадно, страстно, так, что у нее мгновенно вскипел котелок и крышечка зазвякала.
Его ладонь меж своих ног она восприняла как должное, тем более, что у нее все уже горело от возбуждения, и влагу на его пальцах ну никак нельзя было выдать за воду, оставшуюся на ее теле после душа.
Он гладил ее и там, меж ног, так же нежно и трепетно, и Анька едва не выла, едва не скулила, чуть не плача от сбывшегося кайфа.
Нетерпеливо впиваясь ногтями в его мощную спину, Анька стащила, содрала с него нелепую белую рубашечку и едва не захлебнулась от восторга, ощутив его тело на себе, горячее, сильное.
«Это что ж такое творится, граждане, — в панике думала она, покорно обнимая мужчину ногами, запуская пальцы в его волосы, и целуя его так долго, как не целовала никого в своей жизни. — Хитрый Лось помчит меня сейчас в Нарнию? Только б ключик не подкачал… Боженька, если ты меня слышишь и любишь — жги, Господь! Сегодня гуляем на все!»
Никакими ключами к Нарнии Лось не пользовался.
Его Нарния запиралась на хороший, добротный, крепкий засов.
Анька, размякшая и зацелованная, расслабленная, заласканная, вдруг ощутила, как нечто большое и упругое давит на ее слишком маленькую дырочку.