Пепел Неона

Сирена завыла где-то далеко, но звук был глухим, как из-под воды. Существо обернулось на мгновение, и в его силуэте, подсвеченном красным, те, кто был ещё жив, увидели саму неизбежность. Никому не спастись.

Через некоторое время яркий всплеск света обрушился на коридор. Металлический звон, похожий на удар молота, пронёсся по всей палубе.

Часть V. Тишина

Корабль начал медленно, как слезинка, исчезать из поля зрения. Не в физическом смысле — корабль продолжал существовать, но его связь с внешним миром, с Землёй, была разрушена.

Через два месяца после старта «Пепел Неона» перестал выходить на связь с «Немезидой» и Землёй. Это не была обычная потеря сигнала. Это была яма, из которой не было дороги обратно. Сигналы пропадали точно в тот момент, когда корабль должен был отвечать. Попытки установить его местонахождение не давали результата. По заданному курсу корабль следовал до момента обрыва связи. Дальше — корабль будто и не существовал.

Год первый: ожидание

Харви и Адам ждали новостей каждый день — как и отец. Как и сотни других семей, что каждое утро собирались у экранов, будто от их упорства зависела хоть какая-то связь.

— Может, сегодня, — говорил Адам, забираясь с ногами на стул у терминала. Ему было пять, и он ещё верил, что достаточно попросить громче — и услышат.

— Может, — отвечал Харви. Ему было восемь, и он уже понимал, что «может» — это не ответ, а способ дожить до вечера.

Поиски корабля велись около года. Комиссия рассмотрела всё: аварию, диверсию, отказ систем, ошибку навигации, столкновение с неучтённым объектом. Ни одна версия не получила подтверждения. Проверили закрытые сектора, трижды перепроверили маяки слежения — ни следа, ни обломка, ни всплеска, ни тени.

На «Немезиде» объявили траур. Родные не получили ни подтверждения гибели, ни надежды на возвращение — только эту невыносимую середину, в которой человек уже не жив, но ещё и не мёртв, и потому его нельзя ни оплакать, ни дождаться.

Каждый день они выходили на связь в назначенный час. В динамиках оставалась тишина — ровная, стерильная, вычищенная от шума помех, и от этого ещё более мёртвая.

Дети перестали спрашивать, когда вернётся отец или мать. Взрослые научились не смотреть на пустые кресла в столовой.

Год второй: дело закрыто

Через два года поиски официально свернули. Корабль вычеркнули из реестра активных объектов — но не из памяти.

— Дело закрыто, — сказал как-то отец, вернувшись с работы. Он не сел. Просто стоял в дверях, держась за косяк, будто боялся, что комната его не выдержит.

— Совсем? — спросил Харви.

— Совсем.

Технические службы закрыли дело, но в архивах осталась пометка, которую потом будут перечитывать десятилетиями: «Объект не деградировал — исчез». Ни одна теория не объясняла, как тысячи человек и многотонная конструкция могут просто перестать занимать место в пространстве. Не разрушиться. Не сгореть. Перестать быть.

Год третий: привыкание

Третий год принёс другое горе — привыкание.

Это было хуже ожидания. Ожидание горит, оно болит, оно заставляет вскакивать ночью. Привыкание не болит. Оно просто выключает свет внутри, и однажды утром ты понимаешь, что уже неделю не думал о ней — и ужасаешься не её отсутствию, а своему спокойствию.

Люди перестали ждать новостей.

Год четвёртый: имя без звука

На четвёртый год на Земле перестали произносить имя «Пепел Неона» вслух. Оно осталось в документах, в личных дневниках, в снах тех, кто когда-то махал рукой у экрана прощания. Тишина стала не ответом, а фоном. И в этом фоне все жили дальше — с незакрытым вопросом, который не имел ответа.

Дети, родившиеся после исчезновения, знали это имя только как строчку в учебнике истории — без интонации, без запаха гари, без дрожи в голосе. Для них «Пепел Неона» был чем-то вроде древней легенды о городах, которых никто не видел. Взрослые не поправляли их. Но и не рассказывали больше, чем написано.

Мама больше не звонила.

Сначала Харви и Адам ждали у телефона — сидели в гостиной на одном и том же месте, смотрели на аппарат так, будто тот мог взорваться от напряжения или, наоборот, ожить от их упорства. Они считали дни. Потом недели. Потом перестали считать — числа стёрлись, как мел с доски, до которой больше не дотрагиваются.

В пять лет Адаму ещё многое было непонятно. Но восемь — это возраст, когда мир ещё помещается в ладони, но уже начинает трескаться по швам, и ты видишь первые трещины и не знаешь, что с ними делать.

— Харви, — позвал Адам однажды ночью. — А если я буду очень хорошо себя вести, она вернётся?

Харви долго молчал в темноте.

— Спи, — сказал он наконец. — Я рядом.

Он не сказал «да». Он ещё не умел врать.

Харви научился засыпать, прижимая к уху подушку, потому что так он слышал её голос — не настоящий, а тот, что остался в памяти: с ласковой насмешкой, когда она звала его «мой маленький упрямец». Он повторял эту фразу шёпотом, чтобы не забыть интонацию, чтобы голос не стёрся, как мел.

Харви больше не спрашивал у отца, почему мама перестала звонить и почему она не вернулась. Тот лишь пожимал плечами и смотрел в окно — и в этом взгляде было больше пустоты, чем в любой комнате.

Харви вырос настолько, что уже решал задачи с дробями и не плакал, когда на улице шёл дождь — потому что мама говорила: дождь — это просто небо умывается.

Но он так и не выучил главного: как жить, когда телефон молчит, а в доме пахнет чужим одиночеством.

Иногда по ночам он слышал, как отец тихо плачет. Плач был негромкий, аккуратный, будто отец боялся, что его услышат даже стены. Харви закрывал глаза и представлял, что мама просто уехала очень далеко, где нет связи. Что она стоит где-то на краю тёмного поля и смотрит в небо, и тоже ждёт.

Он ждал. Он ждал и продолжал надеяться — и это было самое утомительное занятие в его жизни.

Прошло ещё несколько лет. Харви научился чинить краны, менять лампочки и готовить еду для себя и Адама, быть ответственным не только за себя, но и за младшего брата. Отец всё чаще задерживался на работе, и дом становился просто местом, где нужно спать.

Харви не злился на него. Он понимал: отец тоже ждёт. Просто ждёт по-своему — молча и безнадёжно, как ждут люди, у которых уже отняли всё, кроме привычки.

Однажды вечером, когда Адам уже спал, Харви подошёл к телефону, который по-прежнему стоял на столе в гостиной. Он провёл пальцем по трубке, по потёртому экрану — и вдруг понял, что больше не слышит её голос.

Тот голос, что он берёг годами, повторял перед сном, вытаскивал из памяти в самые тёмные ночи, — растворился. Как сахар в тёплой воде. Не исчез совсем, но перестал иметь вкус.

Харви не испугался и не заплакал. Просто сел на пол, прислонился спиной к столу и долго сидел, глядя в темноту коридора.

Он понял: ждать можно бесконечно, но надежда — это не обещание возвращения. Это всего лишь способ не разбиться. И он выбрал жить с этим, не задавая вопросов, на которые никто не ответит.

Утром он поднялся, сварил кофе для отца, разбудил Адама и пошёл в школу. Никто не заметил, что в этот момент Харви изменился.

Харви стал замечать, что мир вокруг него не остановился. Соседи здоровались с ним как ни в чём не бывало, учителя хвалили за аккуратность, а Адам начал приносить из школы рисунки.

На одном была нарисована семья: отец и двое мальчиков, все с одинаковыми улыбками. Ни матери, ни пустого места, которое она должна была занимать. Просто не было — и всё.

Харви повесил рисунок на холодильник, не сказав ни слова. Он не стал объяснять Адаму, что семья бывает и другой. У младшего было право на свою версию памяти.

Отец иногда приходил домой раньше обычного. Они сидели на кухне, пили чай и говорили о пустяках — о погоде, о ремонте, о ценах в магазине. Харви замечал, что отец стареет, и в его молчании больше нет прежней напряжённости — только усталость. Так стареют люди, которые научились не надеяться.

В одну из ночей Харви проснулся от того, что в коридоре горел свет. Он вышел и увидел отца, сидящего на том же месте, где не так давно сидел сам.

Отец не обернулся.

— Тоже не спится? — спросил Харви.

— Иди спать, — тихо ответил отец. — Утром в школу.

Харви сел рядом. Они просидели так до рассвета, и никто из них не произнёс больше ни слова.

Наутро Харви впервые за долгое время не думал о том, что могло бы быть. Он просто жил — чинил краны, варил кофе, будил брата.

Отец растил Адама, уделял ему больше времени и внимания — в то время как Харви становился самостоятельным, с грузом на сердце и пустотой в душе, которых никому не показывал и о которых никому не говорил.

Он научился жить с этим.

Его наивный детский взгляд стёрся. Вместо него появился мужской — глубокий и холодный одновременно. Он не забыл, как мама вышла за дверь и больше не вернулась. Он помнил, как в тот день прервалась связь — резко, посреди фразы, будто кто-то выдернул звук из мира.

Спустя годы он понял тревогу в её голосе. Понял слишком поздно, когда уже некому было задать вопрос.

Харви пришлось спрятать все свои переживания где-то там, глубоко внутри себя, чтобы просто жить дальше. Он стал удобным сыном, надёжным братом, незаметным человеком. Удобные люди не мешают. Незаметных не спрашивают. Это была его маленькая одиночная война, о которой не знал никто.

Прошли годы.

Харви поступил на службу в военный корпус космического корабля «Империя». Адам остался с отцом — заканчивать школу.

Для них этот мир уже не был тем, чем он казался когда-либо.

В первый вечер на борту Харви стоял у иллюминатора и смотрел, как Земля уменьшается до горошины, до искры, до шёпота. Где-то там остались отец, брат, рисунок на холодильнике и телефон, который больше никто не ждал.

Наверху, среди холодных звёзд, было так же тихо, как в динамиках тогда. Только теперь эта тишина не пугала его.

Она была домом.

Глава Вторая: Харви «Могильщик» Рейн

Часть I. Империя

Первые два года Харви Рейн служил на космическом корабле военного типа под названием «Империя». Там из него выковали солдата: умение стрелять из любого вида оружия, безупречное владение ножом, рукопашный бой в тесных коридорах, где размах локтя уже роскошь. Он стал образцовым курсантом — не потому, что любил службу, а потому, что не умел делать ничего наполовину.

Каждое утро начиналось с изнурительной тренировки в трюме, где свет тусклых ламп выхватывал из темноты металлические стены, покрытые царапинами от случайных очередей. Он учился не просто убивать, а выживать в условиях, когда пространство сжимается до размеров тесной каюты, а каждый поворот коридора может стать последним.

Харви прошёл определённые этапы подготовки — и каждый из них врезался в его характер, как резец в сталь.

— Смотри на карту, — говорил старший инструктор, и голос его был тихим, но точным, как удар по металлу. — Когда ты идёшь в первую зону, ты не свернёшь на ходу. Ты держишь курс, ты знаешь, где выход, и ты делаешь выбор мгновенно.

— Но что, если выбор не тот? — спросил молодой Харви, и глаза его блуждали по карте, будто пытались найти ответ в узких линиях.

— Тогда ты не первый, кого вынесли из строя, — ответил инструктор, и взгляд его задержался на фигуре бойца. — Ты выживаешь не потому, что сильнее. Ты выживаешь потому, что умеешь слышать молчание. В симуляциях слушай не то, что говорит собеседник. Слушай то, о чём он молчит.

На занятиях по тактике зал гудел низким гулом снабжения, а на стенах вспыхивали яркие зоны — сценарии, где не было одного «правильного» решения.

— Ты должен предугадывать ситуацию, — говорил другой инструктор сухим, как песок, голосом. — Здесь каждый шаг — риск. Но если ты играешь по правилам, игра превращается в стратегию. Ты не просто стреляешь — ты предугадываешь, что увидишь после выстрела.

Они учились работать в тесноте: читать поведение экипажа под давлением, распределять ответственность так, чтобы не взорвалась система жизнеобеспечения. В лабораторных симуляциях Харви учился видеть каждый элемент — карту коридоров, расположение постов охраны, траектории противника. И каждый раз возвращался к одной и той же мысли: неважно, как ты стреляешь — важно, останешься ли ты в живых.

— Реальная война — это не про людей, которые держат пушку, — говорил он себе с юношеской заносчивостью, даже когда сидел на краю стула во время очередной тренировки. — Это про людей, которые держат друг друга.

Харви научили определять траекторию противника по поляризации его сигналов, использовать резервные пути и не поддаваться искушению «просто действовать» в ущерб группе. Он проверял расстояние между отсеками, высчитывал время, за которое можно перебросить людей по вентиляции на другой маршрут. Он знал это не потому, что любил считать, а потому, что так выживают.

Наставник, бывший командир, требовал от него не только точности, но и «видения» — умения предугадывать движение врага по ритму дыхания.

— Видишь, — говорил наставник, — неважно, сколько у врага оружия. Важно, когда ты сможешь предвидеть его шаг. В этот момент ты не просто стреляешь — ты заранее устраняешь угрозу, оставаясь тенью.

На занятиях Харви разбирал сотни сценариев: от штурма захваченного грузового отсека до обороны мостика при отказе систем жизнеобеспечения. Он учился читать карты звёздных секторов, вычислять траектории противника и прогнозировать действия экипажа в условиях паники. Каждое решение должно было быть мгновенным и точным, как выстрел из импульсной винтовки.

Инструкторы ставили его в ситуации, где не было правильных ответов — только вероятность выживания. Харви привык к тому, что цена ошибки измеряется не баллами, а жизнями. Он научился доверять своим рефлексам, но проверять их холодным расчётом. В его памяти отложились все слабые места стандартных военных кораблей и особенности поведения экипажей под давлением.

Часть II. Нож и пуля

Учебный зал гудел от напряжения. Курсант Харви Рейн, сжимая деревянный нож, стоял напротив инструктора — массивного мужчины со шрамом на подбородке. Тот не спешил, держа оружие расслабленно, но взгляд был холодным, сканирующим каждое движение новичка.

Харви шагнул вперёд, делая ложный выпад влево. Инструктор не шелохнулся. Тогда курсант рванул вправо, целясь в корпус. Дерево встретило дерево — блок был точным и жёстким, отдал дрожью в запястье. Рейн отскочил, перехватывая рукоять, и сделал короткий укол в бедро. Инструктор ушёл корпусом, подцепил его руку снизу и крутанул, вынуждая развернуться спиной.

Харви поскользнулся, но успел сгруппироваться, оттолкнувшись от пола. Он зашёл сбоку, имитируя захват за кисть противника. Инструктор коротко хмыкнул — мол, неплохо — и вдруг сократил дистанцию, прижав его к стене. Нож курсанта оказался прижат к груди. Рейн вывернул запястье, освобождаясь, но получил лёгкий толчок плечом в ключицу.

— Дыхание, — бросил инструктор.

Харви выдохнул, поняв: в бою он забыл про ритм. Зал снова ожил — они начали медленный круг, и курсант уже искал не удар, а правильный шаг.

Инструктор остановился, опустив нож.

— Ты видел только его клинок, а не плечи. В бою смотрят на корпус, на ноги. Оружие — продолжение, запомни это.

Харви кивнул, обдумывая слова. Они снова сошлись, и теперь он старался держать взгляд на груди противника, замечая, как тот переносит вес перед выпадом.

Рейн сделал шаг вперёд, но не атаковал, а лишь сократил дистанцию. Инструктор чуть подался назад, проверяя его реакцию. Харви не двинулся, ожидая. Тогда инструктор сам сделал короткий выпад — курсант ушёл корпусом в сторону и мягко накрыл его руку ладонью, направляя клинок мимо себя.

— Уже лучше, — сказал инструктор, разрывая контакт. — Но ты снова задержал дыхание при контратаке. Учись выдыхать вместе с движением, иначе мышцы деревенеют. Запомни: дерево — это не дерево. Это чужой нож, чужое горло, чужая жизнь. Привыкай смотреть на палку как на плоть.

Они сделали ещё круг. Харви дышал ровно, в такт шагам. Его нож уже не казался чужим, а рука перестала сжимать рукоять до боли. Он ждал момента, когда инструктор откроется — не по небрежности, а по усталости, — и готовился ответить не ударом, а точным шагом вперёд, чтобы остаться в его зоне.

Инструктор сделал ещё два быстрых шага, но Харви не сдвинулся с места. Он смотрел, как тот переносит вес на заднюю ногу, — и в этот момент понял, что выпад будет не коротким, а с подшагом. Харви шагнул не назад, а чуть вперёд и в сторону, встречая движение противника плечом. Клинки скользнули мимо, не коснувшись друг друга.

— Хорошо, — сказал инструктор, опуская нож. — Ты перестал бояться его оружия. Теперь бой для тебя не про клинок, а про расстояние.

Они разошлись. Харви повернулся боком, держа нож низко. Он не ждал атаки — он слушал шаги. Когда инструктор снова двинулся, курсант сделал шаг вперёд, оставаясь в его зоне, но не давая ему занять удобную позицию. Дыхание оставалось ровным, плечи — расслабленными.

Инструктор остановился и усмехнулся.

— Всё. На сегодня достаточно. Ты понял главное: бой начинается не с удара, а с шага.

Часть III. Сто баллов

Экзамен по огневой подготовке курсанта Харви Рейна начался в шесть утра на полигоне «Империи». Туман стелился низко, но Рейн не отвлекался. Он проверил «Арес»: затворная задержка, магазин на пятнадцать патронов, патронник пуст. Инструктор, майор Стоун, подал сигнал — три коротких свистка.

Первое упражнение — стрельба с колена на дистанции двадцать пять метров. Рейн опустился, выдохнул, поймал мушку в прорези целика. Десять выстрелов — десять пробоин в «яблоке», разброс не превысил двух сантиметров. Стоун кивнул, записал в планшет.

Второй этап — скоростная стрельба из-за укрытия с переносом огня по двум мишеням. Рейн рванул вправо, вскинул оружие: первая мишень — четыре попадания в грудь, вторая — контрольный в голову. Время — четырнадцать секунд, норматив — двадцать.

Третий блок — стрельба в движении, смена магазина на бегу. Рейн уронил пустой магазин, вставил новый, передёрнул затвор — без задержек. Последняя серия — три выстрела влево, три вправо, все в зону поражения.

Майор Стоун подошёл к Рейну, осмотрел мишени, снял наушники.

— Отлично, курсант. Сто баллов. Допуск к полевому выходу.

— Есть, — Рейн опустил оружие, достал патрон, включил предохранитель.

Туман рассеялся — день начинался с победы. Для курсанта это было не просто упражнение. Каждый выстрел, отточенный за месяцы изнурительных тренировок, вкладывал в цель не только свинец, но и холодную дисциплину, которая превращала его руки в продолжение оружия. Он не думал о судьбе или страхе — он дышал в такт спуску, забывая о весе кобуры и усталости в плечах.

Когда майор объявил результат, Рейн не позволил себе улыбки. Он лишь коротко козырнул и вернулся на исходную позицию, ожидая следующей команды. Товарищи по взводу смотрели на него с уважением, но он не искал их взглядов — для него важнее было то, что его действия теперь будут образцом для новичков.

Вечером, разбирая экипировку, Харви вспомнил, как впервые взял в руки оружие — с дрожью и неуверенностью. Теперь же он знал: экзамен был лишь формальностью. Настоящая проверка ждала впереди, и он был готов встретить её с тем же холодным, расчётливым спокойствием.

Следующим этапом стали симуляции реальных боёв, где он командовал небольшими группами. Харви быстро понял, что идеальная стратегия бесполезна без исполнителей, готовых рисковать. Он научился чувствовать настроение товарищей, улавливать усталость и страх. К концу службы он знал: побеждает не тот, кто стреляет лучше, а тот, кто сохраняет ясность ума, когда всё горит.

Он знал, что дисциплина — единственный щит против хаоса, который царил за пределами корабля. Харви запоминал расположение каждого отсека, каждого люка, каждого аварийного выхода. Его тело стало машиной, реагирующей на угрозу раньше, чем мозг успевал осознать опасность.

Но дисциплина была не только в технике. Она была в том, как он дышал — ровно, глубоко, экономно. В том, как он ел — по расписанию, небольшими порциями, чтобы не перегружать желудок. В том, как он спал — короткими отрезками, всегда готовый проснуться от сигнала тревоги. Харви не позволял себе эмоций. Они были роскошью. Так он выживал. И это был его единственный способ оставаться человеком в мире, который давно перестал быть человечным.

Часть IV. Операция «Прометей»

Операции по защите Империи всегда звучали как легенды, но история «Прометея» была особенной. Именно тогда Харви сделался тем, кто не спрашивает дозволения и действует один — чтобы уничтожить цепь ловушек и противников.

На первый взгляд — опустевшая база, окружённая ледяной пылью. Харви шёл один, имея лишь нож. Никакого огнестрельного оружия, никаких выстрелов, никаких лишних шумов — только рука и холодное решение.

Харви подошёл к забору наземной части базы, где холодный воздух от ветра и запах металла сливались в один резкий привкус. Он знал: здесь не осталось ни одной ошибки.

Внешний обход начался через тёмный коридор подземной службы. Он двигался низко, ближе к стене, и каждый шаг был точным, будто он просчитывал траекторию каждого врага ещё до его появления.

— Впереди первый охранник, — прошелестел в канале голос Ли. — Держит сектор по левому флангу. Без лишнего шума.

Харви остановился в тени, ощутил холод на щеке от вентиляционной струи. Он перехватил взглядом положение камеры над дверью и зафиксировал её траекторию. Никакой паузы — шаг вперёд, как кошка, и рукоять ножа оказалась на нужной высоте.

Первый контакт произошёл бесшумно. Охранник стоял спиной, расслабленный, с автоматом на ремне — он верил, что база всё ещё под их контролем. Харви подошёл вплотную, взял его за подбородок и коротким, экономным движением перерезал горло. Хлынувшая кровь ударила в стену, охранник захрипел, попытался схватиться за перерезанное горло — пальцы заскользили, — и осел на колени. Харви удержал его за плечо, не давая упасть плашмя, и аккуратно уложил на пол. Только холодный шёпот металла и хрип, который затих через несколько секунд.

Второй шёл по коридору с фонарём — луч метался по стенам, выдавая его раньше, чем он успевал понять, что происходит. Харви шагнул из ниши, накрыл ему рот ладонью и вогнал нож под рёбра, снизу вверх, дважды. Тело дёрнулось, фонарь выпал, застучал по полу — Харви поймал его носком ботинка, не дал звуку уйти дальше. Всё.

Харви не стал оставлять трупы на виду. Взяв за локти, он оттащил обоих в сторону, в нишу за кабельным стояком, чтобы не привлекать внимание, — и исчез в темноте, чтобы появиться там, где нужно: на границе между коридорами. Никаких слов, только жесты и мгновенная ясность действий.

Бой и обход ловушек продолжились у входа в центральный узел базы. Лазерные дорожки, как нити света, готовы были согнуться под любым предметом: ботинком, рукой, стальным прутом. Харви знал: если хотя бы одна нить коснётся кожи — искры и звук. Он внимательно отсматривал коридоры и помещения.

— Иду по вентиляции, — сообщил он через внутренний канал. — Не привлекая внимания камер. Маскировка включена.

— Держи дистанцию от основного контура, — ответил Ли, координатор операции, следивший за излучением и частотами. — У них сканер на частоте двести двадцать. Подойдёшь ближе двух метров — увидят.

Харви двинулся дальше, и вдруг над ним послышался странный, почти музыкальный звук: не шаги, а резонанс, будто база дышит.

— Не паникуем, держим себя в руках, — еле слышно повторял он себе.

Обход ловушек можно было описать так: он продвигался по узкому туннелю вдоль труб и кабелей, выискивая слабые места в цепи защиты. В какой-то момент он пересёк узкий карман, где лежали ящики с оборудованием. Три лазерных нити пересекались здесь так плотно, что пройти можно было только одним способом — на спине, вдавившись в пол, головой вперёд, задержав дыхание до предела. Харви прошёл. Волосы на затылке зашипели, когда одна нить прошла в сантиметре над кожей.

Харви нашёл обходной путь через вентиляцию к залу, где находились учёные-заложники. Он снял маску, чтобы не пугать людей, и вошёл. В этот момент команда противника перестроила маршруты и позиции: они неслись вперёд по узким коридорам, где тёмные стены сливались с темнотой. Стало заметно, что база не пустая — кто-то из охраны ощутил слабый шёпот движения и рванулся к двери, но Харви уже находился в нужной комнате.

Над ними снова зашипели датчики. Харви вошёл в первую дверь, за которой обнаружилась комната с оружием — свидетельство того, зачем база была захвачена на самом деле. Здесь лежали контейнеры с элементами, которые могли усилить боевые корабли «Империи». У стены стоял шкаф, на полках которого находились папки с документами, всего десять. Каждый номер сопровождался названием и двумя заглавными буквами через точки. У восьмой папки было название «Нексус» и инициалы Р.Р. Харви машинально обратил на них внимание, но в память врезалась именно эта папка. Читать было некогда — задача сейчас была другой. Просто он понял: база — не место для учёных и их экспериментов. Это склад оружия для будущих боёв.