Тихие вечера в Заречье

Глава первая. Открытие выставки

Ярославская область · наши дни

В Заречье вечер всегда наступал раньше, чем в Москве. Нина Аркадьевна Лебедева давно заметила это и объясняла просто: у них там много света, и он быстро заканчивается, а у нас его мало, и мы бережём.

Последний четверг октября выдался сухим и ясным. Над рекой стоял тонкий туман, на липах вдоль улицы Ленина висели последние жёлтые листья, и в окнах пятиэтажек по одному зажигались огни. Нина Аркадьевна шла по тротуару медленно, с палочкой, в которой не нуждалась, но которую брала для солидности, и вязаная сумка с клубком мохера покачивалась у неё на локте.

— Нина Аркадьевна! Подождите, я с вами!

Её догоняла Люба Прокофьева, учительница биологии, в красном пуховике и на каблуках, абсолютно неуместных в октябре. Ей было сорок два, она вечно куда-то опаздывала, и Нина Аркадьевна когда-то учила её читать.

— Люба, вы же каблуки сломаете.

— Я для Тамары Викторовны. Она сказала, что будет вся районная администрация, и ещё какой-то телеканал. — Люба перевела дыхание. — А вы вязание зачем взяли? Там же банкет.

— Привычка. Руки без дела не могут.

— Вы там всё время вяжете. Это на всех нервы действует.

— Пусть. — Нина Аркадьевна улыбнулась. — Когда человек видит, что кто-то занят спицами, он перестаёт следить за лицом.

Люба посмотрела на неё с недоумением, но спрашивать не стала. Они прошли мимо аптеки, закрытого магазина «Ткани», мимо здания администрации с облупившимся гербом на фасаде и свернули к парку, за которым, на пригорке над рекой, стояла усадьба.

Усадьба Воронцовых-Ланских была самым красивым зданием в районе, и все в городе об этом знали, но замечали редко. Как замечают родную мать. Двухэтажный дом с мезонином и белыми колоннами, жёлтые стены, зелёная крыша, парк с прудом, в котором когда-то разводили карпов. В девяностые здесь размещался склад удобрений, потом пустовал, потом чудом уцелел. Восстановили его уже в двухтысячных, и всё это время музеем руководила одна женщина.

Тамара Викторовна Сорокина встречала гостей на крыльце.

Ей было пятьдесят восемь, она была высокая, прямая, с короткой седой стрижкой и тонким профилем, как у римской императрицы на монете, и в тёмно-зелёном бархатном платье с брошью-камеей выглядела так, будто владела усадьбой по праву рождения, а не по приказу районного отдела культуры. Она пожимала руки, кивала, находила для каждого слово, и каждый уходил с ощущением, что его заметили.

— Нина Аркадьевна. — Сорокина слегка наклонила голову. — Я рада, что вы пришли.

— Вы же приглашали лично.

— Приглашала. — Тамара Викторовна на мгновение задержала её руку в своей. Пальцы у неё были холодные. — После церемонии мне нужно будет поговорить с вами. Недолго. Это важно.

— О чём?

— После. — Она отпустила руку и повернулась к следующему гостю, и лицо её мгновенно приняло прежнее приветливое выражение. — Игорь Павлович, как хорошо, что вы приехали!

Нина Аркадьевна поднялась по ступенькам, чувствуя странное, давно забытое покалывание в затылке. Так бывало, когда на читательском формуляре вдруг обнаруживалась фамилия человека, давно уехавшего из города.

В большом зале, который раньше был бальным, а теперь назывался «экспозиционным», горели все люстры. Вдоль стен, на специальных подставках, стояли витрины с керамикой и старинными вышивками, у окон накрыли фуршетные столы, а в дальнем конце зала, на возвышении, висело что-то, закрытое тёмно-синим покрывалом. Рядом с ним стоял молодой человек в строгом костюме и по телефону говорил шёпотом: «Да, всё готово, нет, я не нервничаю».

Гостей было много. Нина Аркадьевна давно научилась узнавать людей по тому, как они держат бокалы.

Борис Сергеевич Гаврилов, заместитель главы района, стоял у центрального стола с шампанским и говорил с двумя женщинами из отдела культуры. Он был плотный, румяный, с аккуратной лысиной и пиджаком, расстёгнутым ровно настолько, чтобы показать галстук. Бокал он держал за ножку, высоко, как человек, привыкший произносить тосты.

У окна, в окружении двух молодых людей с камерами, стояла Алина Сорокина, племянница директора, двадцати шести лет, блогер, в светлом брючном костюме и с телефоном, который она держала перед собой как зеркальце. Она что-то говорила в экран, смеясь, поворачивая голову то вправо, то влево.

— Ребята, вы видите, какая красота? Это Заречье, мои корни. Через час вы узнаете, что тут находится на самом деле...

— Алина, потише, — сказал кто-то рядом.

— Это же для эфира, дядя Лёва.

Дядя Лёва оказался высоким, сутулым мужчиной лет пятидесяти пяти с густой седой бородой и усталыми глазами: Лев Борисович Каминский, реставратор из Москвы, тот самый, которого Сорокина полгода назад привезла в Заречье и поселила в бывшем флигеле. Говорили, что он лучший специалист по темперной живописи в стране, что он отказался от работы в Эрмитаже, что ему здесь платят неприлично много. Говорили всякое.

— Лев Борисович, — сказала Нина Аркадьевна, подходя. — Волнуетесь?

— Ужасно. — Он слабо улыбнулся. — Полгода над этим портретом, и теперь, когда покрывало снимут, я боюсь, что всё увижу заново, со стороны. И пойму, что сделал не то.

— Вы сделали то. Я знаю.

— Откуда?

— Потому что вы боитесь. Бездарности не боятся.

Каминский рассмеялся, и Нина Аркадьевна пошла дальше.

У окна на втором плане стоял Игорь Павлович Широков, хозяин агрохолдинга «Заречный». Крупный, спокойный, лет пятидесяти, в хорошем сером пальто, которое он не снял, он разговаривал с Борисом Гавриловым, и разговор, судя по их лицам, был не из приятных. Широков говорил тихо, почти не двигая губами, Гаврилов слушал, чуть наклонившись, и в какой-то момент поставил бокал на подоконник, будто не мог больше его держать.

За колонной Пётр Ильич Соловьёв, местный краевед, семидесяти трёх лет, в мятом пиджаке и с неизменным портфелем, объяснял что-то студентке из педагогического колледжа. Вера, тоненькая, русая, лет двадцати, в чёрной юбке и белой блузке, как положено практикантке, кивала с очень вежливым выражением человека, у которого болят ноги. А у входа в служебный коридор экономка Зоя Фёдоровна, пожилая, полная женщина в синем платье, сверяла что-то по списку, и губы её шевелились беззвучно.

И наконец, у стены под фотографией старой усадьбы, в одиночестве, стоял врач районной больницы Андрей Васильевич Михайлов, тридцати восьми лет, с усталым красивым лицом человека, которому по ночам звонят по телефону. Он смотрел на закрытый портрет, и по выражению его лица Нина Аркадьевна поняла, что он думает не о картине.

— Скучаете, Андрей Васильевич?

— Что? — Он вздрогнул. — Нет. Просто... Тамара Викторовна позвала, отказываться было неудобно.

— Она умеет звать.

— Да. — Он помедлил. — Вы замечали, что она в последнее время какая-то... нервная?

— Замечала.

— Вот и я. — Он потёр переносицу. — Странно всё это.

— Нина Аркадьевна.

Рядом возник Денис Рябов, участковый уполномоченный, двадцати девяти лет, в форме, которая на нём сидела чуть слишком аккуратно, как на человеке, который ещё не привык. Худой, светловолосый, с серьёзными серыми глазами, он приехал в Заречье полтора года назад из Москвы, и в городе до сих пор спорили, за что его сюда сослали.

— Денис. Вы на службе?

— Вроде того. Тамара Викторовна просила присутствовать. Говорит, на всякий случай. — Он пожал плечами. — Какой тут может быть случай? Шампанское и три селфи.

— Вы у нас давно?

— Полтора года.

— И ничего не заметили?

— В смысле?

— Ни в каком. — Нина Аркадьевна достала из сумки клубок и спицы. — Просто посмотрите на людей. В этом зале восемь человек, которые смотрят не на картину и не друг на друга, а на Тамару Викторовну. И все по-разному.

Рябов огляделся. Ему показалось, что он видит обычную толпу: люди разговаривают, пьют, смеются. Но когда он присмотрелся, понял, что она права. Гаврилов, поймав взгляд Сорокиной, быстро отвернулся. Широков смотрел прямо, без выражения, как смотрят на витрину. Алина ловила в объектив её профиль, но каждый раз опускала камеру. Врач Михайлов чуть заметно сжимал пальцы.

— Это ничего не значит, — сказал он. — Она директор. Она всех в городе держит в руках.

— Вот именно. — Нина Аркадьевна воткнула спицу в петлю. — Это и значит.

В восемь часов вечера свет в зале слегка притушили.

Тамара Викторовна вышла к возвышению, поправила брошь и взяла микрофон. Голос у неё был низкий, ровный, и зал мгновенно затих.

— Дорогие гости. Дорогие земляки. Двадцать три года назад, когда я впервые вошла в этот дом, здесь не было ни пола, ни крыши, ни единого целого окна. Мне говорили: оставьте, это безнадёжно. Я не оставила.

Раздались аплодисменты. Она подняла руку.

— Сегодня мы открываем не просто выставку. Сегодня мы возвращаем городу то, что у него было украдено. «Портрет неизвестной» работы неизвестного мастера, написанный в 1789 году в этой самой усадьбе, считался утраченным двести лет. Он найден, спасён и восстановлен. И сейчас вы увидите его впервые.

Она сделала знак. Молодой человек в костюме и Каминский, встав по обе стороны возвышения, взялись за края синего покрывала.

— Но прежде чем мы это сделаем, — сказала Тамара Викторовна, и голос её вдруг стал тише, — я хочу сказать одну вещь. Я многого не знала об этом портрете, пока не начала работать. Я думала, что это просто красивая картина. А оказалось, что это ответ на вопрос, который в нашем городе боялись задать больше тридцати лет.

В зале стало совершенно тихо. Нина Аркадьевна, не отрываясь от вязания, увидела, как Гаврилов медленно поставил бокал. Как Широков выпрямился. Как Алина перестала снимать. Как Зоя Фёдоровна замерла у дверей с прижатым к груди списком.

Тамара Викторовна улыбнулась.

— Снимайте.

Покрывало упало.

Глава вторая. Портрет неизвестной

Секунду в зале не происходило ничего. Потом кто-то сзади ахнул, кто-то сказал «ну надо же», и по рядам прошёл тот особенный шелест, с каким люди вдыхают одновременно.

С золочёной рамы, в которой холст казался окном, смотрела молодая женщина.

Ей было лет двадцать пять. Она стояла вполоборота у открытого окна, в платье цвета глубокой синей воды, с белой шалью, соскользнувшей на локоть, и в правой руке держала сложенное письмо. Лицо у неё было не красивое, а живое: высокий лоб, чуть вздёрнутый нос, тёмные внимательные глаза, и в уголках губ пряталась та полуулыбка, которую художники XVIII века почти никогда не рисовали. За её спиной, в раме окна, виднелась река и холмы, и на подоконнике сидела маленькая серая птица с красной грудкой.

На платье, у самого воротника, поблёскивала брошь: овальная камея с женским профилем.

— Господи, — вырвалось у Любы Прокофьевой. — Она живая.

— Это и есть цель реставрации, — негромко сказал Каминский.

Аплодисменты начались неуверенно, потом окрепли. Гаврилов хлопал громче всех, с привычной оживлённой улыбкой, но Нина Аркадьевна, не прекращая вязать, заметила, что смотрит он не на картину, а на Тамару Викторовну, и взгляд у него растерянный, будто ему вручили чужую сумку.

Широков не хлопал. Он стоял со сложенными на груди руками и рассматривал портрет с профессиональным вниманием человека, оценивающего вложение.

Пётр Ильич, краевед, шагнул вперёд и остановился, прижав портфель к груди. Губы его беззвучно шевелились.

— Пётр Ильич, — тронула его за рукав Вера. — Вам нехорошо?

— Нет, милая, нет. — Он смотрел на картину, не отрываясь. — Только... я думал, она будет другая.

— Какая?

— Не знаю. Старше.

А врач Михайлов, стоявший у стены, вдруг развернулся и быстро вышел из зала, как человек, у которого зазвонил телефон. Но телефон, как успела заметить Нина Аркадьевна, молчал.

Лев Борисович Каминский взял микрофон.

Он был плохим оратором, и это сразу стало ясно: говорил отрывисто, глядя в пол, поправляя очки, но слушали его так, как слушают людей, которым действительно есть что сказать.

— Я хочу рассказать, как мы её нашли. Это недолго.

Зал притих.

— В девяносто третьем году в усадьбе, тогда ещё складе удобрений, при разборке стен мезонина рабочие обнаружили тайник. За фальшивой панелью лежал холст, завёрнутый в просмоленную парусину. Это и был портрет. Тогда его сочли ценной находкой, составили акт, передали в областной музей. И на этом след терялся на тридцать лет.

Нина Аркадьевна перестала вязать.

— Он не потерялся физически. Он числился в запасниках, в картонном тубусе, без номера, с пометкой «дар района, дарителя нет». Его никто не изучал, потому что картина была в ужасном состоянии: лак пожелтел, красочный слой осыпался, холст в пятнах. Полгода назад Тамара Викторовна разыскала его в Ярославле, забрала и привезла сюда. Я начал работать. И чем дальше работал, тем больше понимал: мы смотрим на редкую вещь. Автор неизвестен, но школа... школа очень высокая. Возможно, ученик Левицкого. Возможно, сам Левицкий в молодости.

По залу прошёл гул.

— Но самое интересное я нашёл не на лицевой стороне. — Каминский поднял глаза. — На обороте подрамника, под слоем грязи, обнаружилась надпись. Не XVIII века. Позднее. Карандашом, почти стёртая. Мы расшифровали её только на прошлой неделе при косом свете. Там инициалы и дата. «О. Е., семнадцатое сентября девяносто третьего».

Тишина в зале стала другой. Не торжественной, а плотной, как перед грозой.

— Кто такая О. Е.? — спросила Алина, всё ещё держа телефон перед собой. — Дядя Лёва, вы мне ничего не говорили.

— Потому что не знал, — сказал Каминский. — Знала Тамара Викторовна.

Все повернулись.

Сорокина стояла у возвышения, чуть опираясь на спинку стула. В свете люстр её лицо казалось бледнее, чем десять минут назад, но голос не изменился.

— Не будем спешить, Лев Борисович. Сегодня праздник. Тайны подождут.

— Тамара Викторовна, — раздался голос с места. Гаврилов, улыбаясь, шагнул вперёд, и в этой улыбке была вежливая попытка остановить. — Давайте всё-таки без загадок. У нас пресса, у нас люди. Картина прекрасная, реставратор молодец, давайте поздравим друг друга и пойдём к столу.

— Борис Сергеевич, — сказала Сорокина, — вы всегда торопитесь к столу.

Кто-то коротко засмеялся, но тут же замолчал.

— Хорошо. — Она повернулась к залу. — Я скажу только одно, а подробности будут завтра. «О. Е.» это Ольга Ермакова. Она работала в этом доме. В тот день, семнадцатого сентября девяносто третьего года, она нашла портрет. И в тот же день пропала.

По залу пронеслось, как по траве, дыхание.

— Пропала? — переспросила Люба Прокофьева. — Это когда... девяносто третий... Я помню что-то, но не...

— Об этом в городе не говорили, — тихо сказала Сорокина. — Милиция посчитала, что она уехала сама. Дело закрыли. Тридцать лет мы все делали вид, что ничего не случилось. Я тоже. Мне стыдно.

Она помолчала.

— Но портрет вернулся, и вместе с ним вернулся вопрос. Завтра утром я передам в районное управление Следственного комитета всё, что накопилось. Документы, показания, всё. Я хочу, чтобы Ольгу наконец нашли.

Никто не шелохнулся. Нина Аркадьевна, глядя на лица, поймала то, что искала: не страх, не гнев, а на долю секунды у трёх разных людей одно и то же выражение, как у человека, которого окликнули по давно забытому имени.

Первым опомнился Рябов. Он не двигался с места, но Нина Аркадьевна видела, как напряглись его плечи: он слушал слова «Следственный комитет» и понимал, что только что стал свидетелем того, что в рапорте можно назвать публичным заявлением о преступлении.

— Денис, — шепнула она. — Не вмешивайтесь пока.

— Но...

— Пока.

Тем временем Алина, выключив камеру, тихо подошла к тётке.

— Тётя Тома, ты с ума сошла. Зачем ты сейчас?

— Затем, что завтра будет поздно, — ответила Сорокина, так же тихо. — Иди к гостям.

Она выпрямилась. К ней, осторожно, как всегда, подошла Зоя Фёдоровна с подносом, на котором стояла белая фарфоровая чашка с синей каймой. Тамара Викторовна не пила ни шампанского, ни вина, на всех приёмах она держала в руках только эту чашку с чаем, заваренным по её рецепту, с чабрецом и каплей лимона, и весь город знал об этом. Говорили даже, что чашка у неё одна и та же, ещё с девяностых.

— Спасибо, Зоя Фёдоровна.

— Пожалуйста, Тамара Викторовна. Горячий.

— Я хочу сказать тост.

Она взяла чашку двумя руками, как берут воду, и подняла её над головой. В зале зашелестели, потянулись бокалы.

— За тех, кого здесь нет, — сказала Тамара Викторовна. — И за правду, которая всегда возвращается. Даже если для этого приходится прождать тридцать лет.

Она поднесла чашку к губам.

Нина Аркадьевна смотрела на неё и вдруг, неожиданно для самой себя, подумала: она знает, кто.

Но додумать не успела.

Глава третья. Чашка чая

Нина Аркадьевна потом много раз вспоминала эту минуту и всегда видела её одинаково: люстры, поднятые бокалы, тонкий пар над белой чашкой с синей каймой, и лицо Тамары Викторовны, спокойное, чуть торжественное, как у человека, который произнёс то, что носил в себе давно.

Сорокина отпила глоток. Потом второй.

— Горчит, — сказала она вполголоса, не то Зое Фёдоровне, не то себе. — Зоя, вы лимон другой взяли?

— Тот же самый, Тамара Викторовна, из вашей вазочки. Только Верочка нарезала, я не успела.

— Вера?

— Ну да, я... — Практикантка, стоявшая неподалёку, быстро шагнула вперёд. — Вы же сами просили помогать с чаем. Я нарезала кружком, как обычно. Что-то не так?

— Нет. — Сорокина слабо улыбнулась. — Всё хорошо. Просто горький.

Она поставила чашку на блюдце и повернулась к залу.

— Итак, дорогие мои. Теперь прошу всех к столам. Музыканты ждут. Алина, не снимай меня, пожалуйста, у меня, кажется, нос блестит.

Раздался смех. Зал пришёл в движение. Кто-то двинулся к фуршету, кто-то остался у портрета, музыканты, трое молодых людей в чёрном, взяли в руки скрипку, виолончель и гитару и заиграли что-то негромкое, старинное, похожее на «Ямщик, не гони лошадей».

Нина Аркадьевна вернулась к вязанию, но через минуту почувствовала, как кто-то дёрнул её за рукав.

— Нина Аркадьевна. — Тамара Викторовна стояла рядом, и лицо её теперь было какого-то странного, восковисто-бледного цвета. — Можно вас на минутку?

— Конечно. Вам нехорошо?

— Нет. Голова. И пальцы онемели. — Она попыталась улыбнуться. — Наверное, от волнения. Идёмте в кабинет, я вам расскажу.

— Тамара Викторовна, сядьте, — сказала Нина Аркадьевна, беря её под локоть. — Денис!

— Не надо суеты. — Сорокина сделала шаг и остановилась. Рука её дрогнула, и она посмотрела на собственные пальцы, как на чужие. — Странно. Я не чувствую...

— Вы что-нибудь ели?

— Нет. Только чай.

— Тамара Викторовна...

— Нина Аркадьевна. — Голос её стал тише, а глаза расширились. Она схватила Нину за запястье с неожиданной силой. — Слушайте. Я хотела... Это про Ольгу. Про портрет. Там не только дата. Спросите... про зарянку.

— Про какую зарянку?

— Про птицу. На подоконнике. Это не просто...

Она не договорила. Колени у неё подогнулись, и в ту же секунду зал, где ещё секунду назад звучала музыка, вздрогнул от резкого, хриплого вдоха.

Тамара Викторовна упала не театрально. Она просто осела вниз, как оседает занавес, когда обрывается шнур, и Нина Аркадьевна, державшая её, не удержала и опустилась на колени рядом на паркет. Чашка с блюдцем, оставленная на подоконнике, звякнула.

— Скорую! — крикнул Рябов. Он уже был рядом, расталкивая гостей. — Всем отойти! Дайте воздуха!

— Господи! — Зоя Фёдоровна сидела на полу в трёх шагах, прижимая ладони ко рту. — Господи, Тамарочка!

— Андрей Васильевич! — Рябов оглянулся. — Врач! Где врач?

Михайлов появился почти сразу: влетел в зал бегом, расстегивая пиджак, и Нина Аркадьевна машинально отметила, что он тяжело дышит и что у него мокрые волосы, как будто он только что умывался. Он упал на колени, нащупал на шее пульс и замер.

— Пульса нет, — сказал он глухо.

— Как нет? — Гаврилов, бледный, как полотно, стоял над ними. — Она же только что...

— Она говорила, у неё онемели пальцы, — сказала Нина Аркадьевна. — Минуты две назад. Потом упала.

Михайлов, не отвечая, склонился над Сорокиной, откинул ей голову и начал непрямой массаж сердца, быстро, сильно, считая вслух. Алина всхлипывала у стены, закрыв рот ладонью. Широков стоял неподвижно, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на происходящее с мрачным вниманием. Каминский, прижав очки к переносице, повторял: «Не может быть, не может быть».

Скорая приехала через двадцать семь минут.

За это время зал опустел. Рябов, вытерев лоб, организовал всё, что мог: гостей вывел в вестибюль, у входов поставил двоих знакомых мужчин из числа гостей, двери экспозиционного зала закрыл. Но к приезду врачей Тамара Викторовна уже не дышала. Михайлов продолжал массаж до последнего, пока санитар не взял его за плечо и не покачал головой.

— Всё, коллега, — сказал фельдшер. — Время смерти двадцать один сорок.

Михайлов сел на пол, прислонившись спиной к стене, и закрыл лицо руками.

В зале остались четверо: Рябов, Нина Аркадьевна, Михайлов и тело под белой простынёй, которую кто-то принёс из подсобки. Фельдшеры ушли за каталкой. Из вестибюля доносились приглушённые голоса, и время от времени кто-то заглядывал в дверь и тут же исчезал.

— Причина смерти? — спросил Рябов.

— Остановка сердца. — Михайлов поднял голову. Лицо у него было серое. — Внезапная.

— Это сердце или нет?

— Она никогда не жаловалась. Я лечил её три года, у неё была идеальная кардиограмма. — Он помолчал. — Но симптомы... онемение пальцев, потом аритмия, остановка. Это не похоже на инфаркт.

— На что похоже?

— Не знаю. — Михайлов посмотрел на простыню. — Я не токсиколог. Но если бы мне нужно было сказать... это похоже на отравление.

Рябов не пошевелился. В его лице не было ни испуга, ни удивления, только осторожное выражение человека, который понимает, что только что вышел из зоны покоя.

— Вы уверены?

— Нет. Я сказал: похоже.

— Что могло быть?

— Много чего. Алкалоиды. Растительные яды. Аконитин, например, даёт именно такую картину: покалывание, онемение, нарушения ритма. Но это только предположение. Нужна экспертиза.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.