Кидай – город. Почти правдивая фантастика

– А сам где работал?

– Именно в отделе Литературы и работал.

– Так что ж он гад своих подставлял?

– Вот-вот, именно что подставлял.

– И что?

– Ничего – дернула плечиком Катя. – он недолго проработал. Можно сказать, рекордно недолго. У нас вообще текучка очень текучая, но он всех обошел на повороте. Раз- и нет человека. Так что нас – своих – критиковать не вздумай.

– А других?

– Ох, какой же ты наивный. Ты для чего ясной головой был поставлен? Для того чтобы всякие возможные косяки находить и исправлять. То есть если ты будешь ругать номер, то ты будешь ругать свою работу.

– А если я буду ругать то, что нашел и исправил?

– Вась. – Катя, уже живо щелкающая по клавишам, выглянула из-за книг. – Ты кого-нибудь загнобишь – потом тебе это припомнят в самый неподходящий момент. У нас не очень отношения с другими отделами, но никто никого слишком явно не подставляет.

– Так что же делать? Об чем мне выступать?

– Берешь статью и оцениваешь ее. Так, чтобы это выглядело как беспристрастная оценка. Понимаешь? То, что все беспристрастные оценки хорошие, никого не волнует. Да, и еще тебе нужно будет выбрать несколько статей для доски почета.

– Каких статей?

– Которые тебе понравились. Какие выберешь, те и будут висеть. Добрый совет. Если в номере печатается Топляков или Бархатов – значит, их тексты на доску почета и идут.

– А если тексты не очень?

– Господи. Очень, не очень – Топляков и Бархатов идут автоматом на доску. Это негласное правило.

Пусев закручинился. Он не мог в себе преодолеть страх перед любыми выступлениями. Если на нем концентрировалось больше трех пар глаз – он немел и готов был молча начать драку. Или хотя бы убежать. Свойственное ему красноречие куда-то исчезало. У него мокли ладони, горячие струйки бежали из подмышек и впитывались одеждой, он начинал понимать мученья заикающихся людей – но не мог выдавить из себя ни слова, иногда – ни звука.

При этом проблем в общении – ни с противоположным полом, ни со своим, ни со старшими товарищами, ни с молодыми и ретивыми студентами он не испытывал. Но вот оказаться под перекрестным прицелом внимательных глаз и сказать что-нибудь внятное он не мог.

Первое утро после боевого крещения ознаменовалось еще одним забавным событием – в подвальчик газеты зашло прошлое и потребовало расчета.

Вся литературная тусовка Москвы – да и не только столицы, социальные сети сделали мир тесным и превратили его в одну большую деревню – знали про застарелую, можно сказать хроническую любовь Пусева к графоманам.

Чистого слога слуга, он мог хвалить только кристально выверенные строки. Один единственный неоправданный сбой, или автор, который не смог остановить своего потного Пегаса и понес без остановки с катрена на катрен – автоматически причислялись к графоманам и лишались похвалы. А то и получали вместо одобрения какое-нибудь въедливое замечание.

Но зато похвала Пусева приравнивалась к боевому ордену – а не бряцающим юбилейным медалькам.

Но любви такое отношение, понятно, не прибавляло. И если столичную тусовку Пусев, по большому счету, щадил, не хваля беспомощные произведения, но и не тыча автора носом в его бездарность, как котенка в кучку, то на ПоэПисе он не считал нужным себя хоть в чем-то ограничивать.

Вокруг Пусева на сайте образовалась зона отчуждения – на его личную страницу заходили с оглядкой, по покровом темноты и со вздрагивающими ляжками, как у оленя, готового немедленно пуститься наутек.

Читали два-три произведения и молча растворялись в неизвестности, не оставив после себя никаких следов – кроме никнейма в списке посетителей. Но самые отважные, привлеченные темной магией стихов Пусева, заходили под видом неизвестного читателя и могли бродить, благородные инкогнито, сколь угодно долго.

Пусев же старел, наверное. Ушли в славное прошлое бессмысленные, но жаркие битвы непонятно за что. Бездари остались бездарями, таланты остались талантами, от эпических виртуальных битв сохранились только гигабайты никому не нужной информации. Пусев иногда натыкался на отголоски тех войн – и, читая собственные разухабистые посты, усмехался и вздыхал – вот нечего делать было идиоту, за это время можно было десяток полноценных романов написать.

Пусев отошел от ПоэПиса – но оказалось, что ПоэПис не хочет отпускать Пусева. Среди сотен обиженных им графоманов – самая страшная и больная обида, бесспорно, та, что нанесена правдой – оказался один с мертвой хваткой. Обычные, приличные графоманы, получив заряд правды в лоб, обиженно вздергивали голову, надували губы и шли в утешающие объятья своих коллег. Но один оказался совсем неприличным – после оглушающего удара он покачался, конечно, на ногах, приходя в себя, и отошел в сторону, но начал следить за Пусевым издалека.

Под удар он подставляться больше не решался – но тихо копировал все, что Пусев писал и смаковал виртуозность ругани, и заводил себя, и клялся, что придет время, и Пусев поплатится за свой поганый язык.

Этот лысый гад являл собой квинтэссенцию всего, что Дед Тип-Топ ненавидел до печенок – но был москвич, он был талантлив, он учился в Литературном институте (откуда Деда заворачивали в течении пятнадцати лет каждый год без перерыва), его, судя по всему, знали и ценили в литературной тусовке (хотя Дед убеждал себя, что все это вранье). И вообще – Дед, всю жизнь работавший руками, ненавидел его хотя бы за то, что этот самый Пусев руками работать не хотел, не умел и не стыдился этого.

Так или иначе, но по прошествии нескольких лет Пусев стал замечать некое нездоровое оживление вокруг своих стихов. Читателей стало больше, но приходили они не с авторской страницы, как должно было быть, а с каких-то неведомых произведений.

Все оказалось просто – Дед Тип-Топ тихой сапой кропал, кропал и накропал не много ни мало пятьдесят пародий.

Пусев искренне удивился. Дедом Тип-Топ назвался Вовчик Радуга. С фотографии смотрел тощий, как изработанный мерин, длинный старик отвислой губой, колючими глазками за толстыми стеклами советских роговых очков, всклокоченной седой шевелюрой и замечательной майкой. Эта майка непосредственно указывала, что на ногах деда – треники с пузырями на коленях, чекушкой, оттягивающей карман на тощем заде, и стоптанные тапки. Вечные тапки, заношенные до лоска, которые стирались раз в десять лет с мылом, сушились на батарее и носились еще десять лет.

Майска свисала на тонких лямках с ребристой груди, и помнила лучшие времена.

В общем, Дед Пусеву искренне понравился. Хотя сразу стало ясно – это не боец первого ряда. Это не Пуськов, это не Рвокотоный, не Гельмин и даже не Ахрененко. Он не вел в атаку бешеные орды графоманов, он не лил тоннам елей, он не клеветал и не выживал с сайта.

Он сидел в сторонке, наблюдал, тихо ненавидел и ждал своего часа.

И час это пришел. Пусев замолчал. Прекратил свою бессмысленную битву с ветряными мельницами, затих, погрустнел и только изредка выкладывал стихи.

Дед начал подрывную деятельность. Пародии писались легко и радостно. Правда, почему-то не находили отклика у читающей публики. То есть как —люди, конечно, читали, честно заходили на исходник – и бежали, сверкая пятками, как черт от ладана. Дед решил доказать, что Пусев уже не тот, что давно у него не осталось ничего ни в пороховницах, ни в ягодицах. Он пошел на Вы и получил такую трепку, что устал огрызаться. Пусев же, небрежно потрепав напоследок Деда за вялую брылю, лениво поинтересовался

– Скажи все-таки мне, дорогой, когда я в тебя наступил?

Дед замолчал и нахохлился. Причины своей ненависти он объяснять не собирался – тем более сам себе полного отчета не отдавал.

Пусев же про него честно забыл. И очень удивился, когда оказалось, что в некоторых элитных ПоэПисовских кругах стало считаться хорошим тоном обсуждать его грешную личность. (А вы видели, что у него сплющенный с боков череп? И еще глубоко посаженные глаза. По Ломброзо такая внешность – это чистый дегенератизм. – Да, он точно дегенерат. А еще и бездарь. У него ж куча ошибок в стихах. – Он нуль без палочки, пустое место, это факт. Бездарный Васятка. – Да, полный бездарь, а еще в Литинституте учится – Да не учиться он ни в каких литинститутах, их, может, вообще нет, этих самых литинститутов, понапридумывали себе тоже – литинституты. Писать нельзя научить. Мы, поэты…»

Дед Тип-Топ был застрельщиком и душой этих сборищ – и, судя по всему, к своему сборнику ругательств Пусева собирал еще и ругань на Пусева.

Иногда, от скуки или плохого настроения, Пусев врывался в этот милый круг единомышленников, внося суету и панику – после чего все замолкали на несколько дней, но потом все начиналось сначала.

В общем, Вася Пусев сидел на своем законном, рабочем месте, собирал по крупицам материалы, делал план статей на ближайшее будущее, обливался холодным потом при мысли о скором выступлении – и даже не обратил внимание не деликатное покашливание от двери.

– А кто тут занимается стихами? – деликатное покашливание не избавило голос от скрипучести.

«Какой мерзкий голос – подумал Пусев – и ведь направят эту сволочь наверняка ко мне»

– А, стихами? – переспросила Катя, не перестав щелкать по клавишам – стихами у нас теперь занимается вон тот молодой человек.

– Пусев? – изумленно проскрипел гость.

А сам Пусев стоял, выйдя из-за шкафов, нахмурив лоб, и, судя по всему, старательно вспоминал и все не мог вспомнить.

– Пусев – гость, длинный костистый дядька в мешковатых джинсах и рубашке с застегнутым наглухо воротничком, тяжело задышал и налился кровью, как индюк.

– Так ты здесь теперь, гад? Вот сейчас ты мне и ответишь!!!!!

Катя успела выскочить в коридор, заполошно крича – Пусева бьют!! – потому что графоман, потрясая кулаками, бросился на лысого редактора. И Катя ни секунды не усомнилась, что лысому не поздоровится.

По коридору загрохотали шаги спешащих на помощь сотрудников – впереди летел Леха-охранник, зажав в вытянутой руке газовый баллончик, за ним огромный фотограф, на ходу зачем-то снимая с запястья часы, и еще незнакомый Пусеву парень с аккуратной бородкой. За ними поспешали женщины, а за ними с грацией бегемота трусил Шляпин. Все сгрудились в дверях, замерев на пороге.

– Вы чего, ребята?

Спросил Пусев, поворачиваясь, как будто ничего не произошло. Как будто его кроссовок не стоял меж лопатками гостя, как будто не побелели костяшки вывернутой кисти, и не скрипел зубами, прижавшись щекой к нечистому полу, агрессор.

– Мы? – спросил Леха, с интересом оценивая ситуацию – да тут сказали – бьют тебя. Вот этот. Который лежит.

– Этот? – Пусев пошевелил ногой и лежащий тоненько взвизгнул – этот да, попытался.

– А кто это и за что?

– Ей, громила. Ты кто?

Лежащий покосился на Пусева, вывернул белки и оскалив железные зубы.

– Дед… Тип… Топ…

– А, Тип-Топ – прям даже обрадовался Пусев и обратился к Лехе – Леха, это Тип-Топ. Мой старый друг и поклонник.

– Так, разойдитесь. Что тут происходит? Вася? Это кто у тебя под ногой лежит? Зачем ты его положил? Как так? Разве так можно? Леша! Почему посторонние приходят бить наших корреспондентов? Почему? Что это такое? Как это называется? Уважаемый, что вы разлеглись, ну что вы лежите? Вы не дома на диване. Вставайте. Вставайте и уходите.

Это Шляпин всех растолкал, подвинул и начал разруливать ситуацию.

– Как? – глухо взвыл Дед.

– Ну, как, вставайте и уходите. Вася, убери ножку. Вася, отпусти ручку. Ну что это такое, в самом деле!!

Дед Тип-Топ неуклюже поднялся, держа поврежденную кисть на весу и с ненавистью зыркая на Пусева из-под всклокоченных бровей. Тот, едва доставая Деду до плеча, стоял и улыбался, довольный.

Фотограф уважительно хмыкнул, замыкая на запястье браслет часов. Парень с бородкой показал большой палец. Леха, вспомнив про служебные обязанности, попытался взять Деда за локоток – тот гневно дернулся – и жестом указал на выход.

– Вася – укоризненно сказала Разина, обмахиваясь какой-то наугад схваченной брошюрой, как веером – ну ты даешь. Я уж думала, что тебе конец. Вообще надо пропускать сюда только по записи. Все-таки графоманы бывают очень опасными. Я прямо испугалась. А ты вообще талантливый. В первый день любовницу притащил, в третий день тебя бить пришли…

– Это не любовница – деланно возмутился Пусев – Это моя девушка. Кать, ну если нам ко мне ехать далеко, а к ней нельзя? А потом она талантливая, она мне писать будет. Она на самом деле автор. Может же быть подружка автором, или нет?

– А почему же вы к ней ехать не можете? – Катя, как истинная женщина, тут же забыла про злобного графомана.

– Потому что муж не поймет.

– Так она замужем? – всколыхнулась Катя.

– Да, она замужем. И ребенок есть. Но мы друг друга любим.

– Да – Катя с треском разорвала пакет с печеньем и проговорила, набив рот – вот так встретишь, полюбишь – а тут приходит сумасшедший и хочет побить. Господи, как страшно жить. Надо пускать только по записи. Только по записи.

Дед Тип-Топ отошел от крыльца на порядочное расстояние и, сверкая глазами, звонко крикнул.

– А ваш Пусев – графоман!! А других графоманами считает!

Потом он, сморщившись, попытался было размять потянутые связки плеча – чуть было не заплакал от боли и для утешения начал скандировать.

– Гра-фо-ман! Гра-фо-ман! Пусев подлый графоман!

Подрывная деятельность принесла свои плоды – из подвальчика, в котором располагалась Газета Литераторов, выходил народ – выходил специально, чтобы послушать правду-матку о Пусеве. Подлеце, который обманом затесался в стройные ряды работников пера и топора и тихой сапой обтяпывал там свои гнусные делишки.

Дед Тип-Топ понимал, что у Пусева в газете наверняка разветвленный, очень сложный репрессивный аппарат – и бедные журналисты, чтобы не попасть под жернова этого Молоха, вынуждены были маскироваться курением.

Увидев, что дверь выпускает очередную порцию табакозависимых – ну мы-то знаем, что курить они не хотят, а хотят безнаказанно послушать про Пусева – Дед начинал скандировать еще громче, для пущей убедительности размахивая костистыми мослами и высоко задирая колени.

Пару раз выходил охранник – сонно моргал воспаленными глазками – но что он мог сделать? При виде власти – охранник какая-никакая, а все же власть – Дед перемахивал через заборчик, по-лосиному задирая голенастые ноги, и уносился в сторону Хитрова рынка. Но через небольшое время, достаточное для того, чтобы сделать крюк по окрестностям и вернутся – жизнерадостная речевка про Пусева -графомана вновь начинала оглашать окрестности.

Больше всего от жаждущего справедливости Деда страдали местные жители.

Первой ласточкой стала коренастая, широкая и приземистая, как тумба дореволюционного стола, старуха, выгуливающая бледного городского ребенка.

Сначала ребенок с интересом, засунув палец в рот, рассматривал длинного, тощего, как жердь, всклокоченного старика. Потом, на свою беду, Дед заметил слушателя и, повернувшись, навис над дитем и заорал во всю мочь.

– Он никого не уважает! А сам-то кто, сам то кто, я тебя спрашиваю? Он нуууууль!!

Это самое воющее У достигло децибел разгоняющегося самолета – и понятно, что ребенок испугался. А может, захотел перекричать Деда – но на его вой ответил своим мощным ревом.

Грузная неповоротливая старуха подскочила – откуда прыть взялась! – и со всего размаху огрела Деда по уху сумкой. Ребенок заревел еще пуще, на песок посыпалась всякая нужная мелочь, а Дед, ошалело встряхивая лохматой башкой, отошел подальше.

И замолчал, косясь на бабку опасливо. Та смотрела не него с не предвещающим ничего хорошего выражением.

Дед не сомневался, что такими темпами очень скоро Пусев вызовет полицию – а ночевать в обезьяннике ему очень не хотелось. Поэтому Дед решил сменить активный протест на подпольную подрывную деятельность.

Он долго ходил по дворику – но зажравшиеся московские власти перегородили все вокруг разнообразными заборами, выкосили газоны и вырубили дикие кусты. Прятаться стало негде. Выбрав удачный момент – маленький дворик напротив редакции был совершенно пуст, пуста детская площадка, пусты окна окрестных домов – Дед подошел к дубу, подтянулся и скрылся в зеленых ветвях.

В центре Москвы, задыхающейся от тесноты, лучшего места для наблюдения найти было невозможно. Деда никто не видел, зато он видел всех. И то, что происходило на втором этаже – а там седой упитанный человек, закинув ноги на стол, целый день напролет смотрел фильмы для взрослых – и то, что происходило на асфальте непосредственно под ним.

Некурящий дед пять раз в час бывал окурен клубами вонючего дыма – он, отпустив шершавый сук, который обнимал, махал ладонью и сдерживался, чтобы не закашляться или чихнуть.

Раз семь внизу появлялась лысина ненавистного Пусева. Дед с огромными усилиями сдержал себя и не плюнул. И еще на улице постоянно курили две упитанные девицы – Дед прислушался было, ища крупицы ценной информации, но они тараторили исключительно про тиражи и переводы, что куда отправлено, что куда не дошло, что за что заплачено – что старик на дубе чуть не взвыл. Все-таки бабы дуры, как ни крути, все-таки они дуры.

Пусев же появился только под вечер – горячий Дед хотел было прыгнуть прямо ему на плешь, но сдержался. Дело было даже не в поврежденной руке – которая после подтягивания не ветвях ныла нещадно – а в том, что Пусев был не один. Рядом шел гренадерского роста представительный мужик в жилетке – разгрузке, и какая-то блондинистая дама. Выйдя на улицу, она незамедлительно сунула в рот сигарету – о, как же ненавидел Дед этих богемных курильщиков! – и сказала четким, слегка надтреснутым басом.

– Да, Василий, как вы будете в Доме книги выступать, я даже не знаю.

– С моим-то голосом? – уныло прогудел Пусев.

Дед ухмыльнулся – с голосом у Пусева действительно было проблемы. Глухой, сдавленный и невнятный, он звучал как из бочки или пещеры.

– Голос это пустяки. Там вам микрофон дадут. А вот почему вы боитесь людей?

– С микрофоном я ничего не боюсь.

– Такое разве бывает? – спросил гренадер.

– Бывает. – уверенно ответил Пусев. – ну, то есть, небольшой мандраж, конечно, будет, но это уже другая ситуация. Как бы вам объяснить… я уже не школьник у доски, не двоечник, а артист. Меня слушают, и микрофон мне помогает удерживать внимание.

Отходя от крыльца, Пусев, которого ткнуло в живот шестое чувство, повернулся и потряс головой – ему померещился в кроне дуба силуэт скорченного человека.

После чего блондинистая дама, Лидия, начальник отдела Общество, она же и корреспондент, и фотограф Петровский – вместе с Пусевым двинулись не спеша по старым дворикам.

– А вы давно работаете в газете? – исключительно ради вежливости спросил Пусев. Петровский помолчал, потом ответил с грустью, тоскою даже.

– Тридцать восемь лет.

– То есть еще до Топлякова?

– Конечно. Топляков газету топит… в смысле возглавляет пятнадцать лет.

– Топит? – переспросил Пусев.

– Между нами. Когда он взял издание, у каждого отдела было по три корреспондента и, извините, еще курьер. Курьер!!! В каждом отделе по курьеру. А уважение! А техника! Я помню, попросил у главреда фотообъектив. Шесть тысяч советскими деньгами. И что ты думаешь? На следующий день был мне объектив. Три этажа занимали в Известиях. Только в отделе писем шесть человек сидели. Пять – в отделе сверки. А что сейчас?

– Мда – только и смог ответить Пусев, совершенно не знающий, что сейчас.

– Как ты думаешь, Шляпин правду говорил? Грядут увольнения? – спросила Лидия. Она тяжело дышала при медленной ходьбе, но прикурила еще одну сигарету от бычка.

– Да – уверенно ответил Петровский. – Думаю, что будут сокращения.

– А что, есть кого сокращать? – испугался Пусев. Только устроился в кои-то веки на престижную, можно сказать, работу и на тебе – сокращения.

– Вася, ты не пугайся. Топляков, если что, начинаешь через год людей выдавливать. Тем более ваш отдел сокращать дальше некуда, все таки он профильный. Не боись.

– Хорошо, не буду боятся – пообещал Пусев и печально констатировал. – Значит, у меня есть год.

– Ну ладно, не переживай ты так. Может, ты особо талатнливый…

– Да кому это нужно – вставил Лидия, прикуривая третью.

– Может, ты правой рукой сможешь стать, как Бархатов.

– Это ему нужно сначала правой рукой Бархатова стать. А это место уже занято.

– А может он Разину подвинет? Посмотри, какой лоб. Сократовский.

– Разину? – рассмеялась, пуская клубы дыма, Лидия – это будет интересно.

Так за милой беседой они дошли до Мясницкой. Огромный книжный магазин жил своей жизнью и на представителей редакции Газеты Литераторов не обратил никакого внимания. По помещения тек людской поток, образуя завихрения возле книжных стеллажей. Из динамиков несся усиленный женский голос.

– Я не знаю, зачем я стала писать. Не смейтесь. В самом деле не знаю. Это было таким выплеском моей души, и оказалось, что выплески моей души рождают всплески…

– Ого. – Остановилась Лидия и подняла палец. – вообще-то мы должны по этим динамикам звучать. Что-то тут не так. Девушка…

Она ухватила за локоток пробегавшую мимо пухленькую девицу в форменном костюме.

– Мы из Газеты Литераторов, и сейчас у нас встреча с читателями. И я так понимаю, что зал, который предназначался для нас, занят?

– Одну минуточку – девушка ловко вывернулась из хватки Лидии – сейчас я вам пришлю старшего менеджера.

Старший менеджер не зря был старшим – она улыбнулась, извинилась, подвела корреспондентов к полукруглой стойке, за которой скучали еще три менеджера, раздала задания. Менеджеры стали звонить и узнавать – и буквально в течении минуты сообщили, что уважаемых представителей ГЛ ждут в прекрасном подвальном помещении, все уже сидят и предвкушают в нетерпении.

В общем, менеджеры не соврали – помещение действительно было, несколько рядов стульев по пять в ряд, меж уходящими в потолок стеллажами с книгами. На некоторых стульях действительно сидели люди – в основном пережившие крушение страны пенсионеры.

– Не волнуйтесь – сверкнула улыбкой менеджер – сейчас народ соберется. Как только услышит, что вы здесь – так яблоку упасть будет негде. Мы тогда вам еще стульев принесем. Пожалуйста.

Пусев сел рядом с Лидией и почувствовал, как от приливной волны жара у него взмокла лысина и ладони. А уверенный голос совершенно спокойной Лидии разносился по всем помещения магазина.

– Добрый вечер. Я рада приветствовать вас на еженедельной встрече Газеты Литераторов со своими читателями. Сегодня ее будет вести наш новый сотрудник, который работает в отделе Литература, Василилй Пусев. Он даст развернутый обзор свежего номера. Сам номер, как вы знаете, вы можете взять совершенно бесплатно вот из этой пачки.

Зря она это сказала – с тоской подумал Пусев. – сейчас разберут и убегут.

Ближайшие минуты показали, что он был слишком плохого мнения о немногочисленных читателях газеты. Да, они кинулась и столу и разобрали свежие номера. Да, они углубились в чтение. Но они остались на местах и в процессе презентации ныряли носами в разворот – чтобы посмотреть, а о чем там рассказывает новый сотрудник.

Вокруг читателей вальяжно ходил Петровский, выискивая удобные ракурсы – Лидия вела приложение «Учитель русского», и заказчики, оплачивающие приложение, требовали еженедельного отчета. Приложение должно было не только выходить, но и привлекать к себе внимание. Наполненный читателями – даже битком набитый зал – был бы хорошим доказательством важности приложения. Именно поэтому Петровский ходил вокруг да около, нагибался да присаживался, и даже пытался затащить несколько случайно гуляющих читателей.