Суррогатный мир. Посвящается миллионам зачем-то пишущих людей

Ларенчук вздрогнул – Жужник, которая яростным рукоплесканиями отбила себе ладони, издала невероятный павианий вой и даже Пуськов, поддавшись общей истерии, гаркнул – ура!!! – но быстро и сконфуженно замолчал, косясь по сторонам и поправляя бабочку. Не дело метру орать, как оглашенному – правильно понял его конфуз Петр.

А сидевшая далеко внизу Она в отчаянии схватилась за голову – (узнать бы – подумал Ларенчук – что ее так расстроило) и трижды проклятый Пусев обнял ее плечи.

– Мы все видим, какой искренней любовью окружили поэты нашего дорого Митю Рачука, который дал возможность всем пишущим людям России знакомится с творчеством друг друга и находить все больше и больше читателей.

Взял таки управление церемонией в свои руки ведущий.

– Но я не сомневаюсь, что такой же любовью и заботой вы окружите первых победителей основанного нашим дорогим Митей Рачуком конкурса, который является не только самым первым конкурсом, но и самым народным конкурсом – я говорю про конкурс Народный поэт!!! Ура, товарищи!!!

Ларенчук понял, что в аплодисментах чего-то не хватало – густоты, отчаянности, радости, что ли… тишину разнобойно пробивали какие жидкие хлопки.

– Это они не знают – перегнувшись через монументально застывшего Пуськова, зашептала Жужник – что Народным поэтом, конечно же, будет Мишенька. И хорошо, что не знают. А то бы потолки обрушились…

И она мелко засмеялась своему остроумию.

Зал насторожился, замер, напрягся в ожидании – но устроителям зрелища хотелось народ еще немного промариновать. На сцену вышла дева в черном и утихомирила зал густыми тягучими звуками виолончели. Ларенчук ощутил темную тоску и отчаяние – осознание собственной бессмысленно прожитой жизни обрушилось на него и раздавило. Настоящая жизнь бурлила вокруг него в зале, раздавала награды, творила и оставалась в вечности на правах хозяев. А он, испитой, ленивый и не нужный никому боров с щетинистыми усами, перевалил на вторую половину, не оставив за плечами ничего, кроме гекалитров выпитой отравы и похмельного морока.

Виолнчель умолкла – зал облегченно вздохнул и навострил уши в ожидании.

Мелькая голыми ногами в разрезах серебристого волнующегося платья, вышла девушка с конвертами. Блеснула в сумрачный зал заученной улыбкой и ушла, дразня бедрами. Ведущий открыл первый конверт. Откуда-то с высоты тревожно зарокотали барабаны. Поэты в зале перестали шушукаться. Пуськов поправил бабочку и стал озираться, выбирая, с какой стороны лучше выходить к сцене…

– Итак… – ведущий с треском надорвал конверт. – Итак. – с шуршаньем извлек листок.– Итак, наконец, могу объявить имя победителя!!! В конкурсе Народный поэт победил… Ольга Акинина!!!!!!

Петр, на которого события вечера подействовали отчего- то усыпляющей, зевнул, да так и застыл с раскрытым ртом – по сцене шла Она. Зал безмолвствовал. Сияющая Ольга соприкоснулась щеками с ведущим и Рачуком – Петр на своем месте зафыркал, как барсук – приняла какую-то грамоту в рамочке и трехцветный каменный кубик с торчащим из него золотым пером. Тут же подергала перо, пытаясь вынуть, подняла его над головой вспыхнувшим золотым бликом.

– Скажите, Ольга – ведущий вдруг заговорил бархатным баритоном профессионального соблазнителя – вы ожидали, что станете первым лауреатом этой награды, которая, я уверен, в будущем станет такой же престижной, как Букер и Оскар? И расскажите нашим поэтам о себе.

Тут плавным жестом указал на затихший зал.

Ольга заговорила, но Ларенчук уловил лишь часть ее речи – учится в Литературном институте, врач… даже эти отрывки с трудом прорвались сквозь негодующее шипенье Пуськова.

– Да как они смеют!!! Как можно выпустить на сцену самозванку! Они совсем совесть потеряли!

– Я вам скажу так – она проплачена. Даже не проплачена, а… ну вы понимаете… вы только посмотрите на нее. Разве порядочная женщина будет так стоять? А так идти будет порядочная женщина? Нет, и еще раз нет! Порядочная женщина никогда не будет так вот себя вести! Это позор для всех порядочных женщин!

– Ничего, ничего, ничего, ничего – гудел себе под нос, как заведенный, Пуськов. – это все ничего. Это происки Запада. Я вас уверяю – это все происки Запада. Проклятые капиталисты хотят развратить нашу молодежь и отвернуть ее от истоков самой настоящей, чистой и глубокой моей поэзии. Да, я согласен с вами – эта самая… как ее… Акинина – проплачена. Это абсолютно точно.

Ларенчук развернулся всем корпусом – так что жалобно заскрипело кресло – и, сдерживая себя изо всех похмельных сил, начал.

– Если ты еще раз, как тебя там, пИсатель, оскорбишь…

– Погоди!!! – Пуськов не обратил на него никакого внимания – погоди!!! Сейчас второй и третий номер объявят!!!

Но Жужник, в мгновение ока превратившись из завсегдатайки салонов в пропитую базарную торговку, впилась в Петра взглядом, полным такой ненавистью, что тот осекся.

– Да как ты смеешь так разговаривать с Михаилом Палычем? Ты, ничтожный червяк…

– Малиновская… – смертным голосом проговорил Михаил Палыч. – Какая-то Малиновская. Кто такая Малиновская? Кто ее звал, эту Малиновскую? Откуда она вообще вылупилась, эта самая Малиновская?

– Да вы посмотрите, посмотрите, вы только поглядите, как она стоит? Ну как она стоит? Разве так стоят порядочные женщины? Нет, вы мне скажите – разве порядочные женщины так стоят?

Жужник бросила негодующий взгляд на Петра и плотно уселась на своего конька.

– Я вам говорю – эта точно через постель свою премию получила. И второй номер – тоже через постель. Именно через постель, как же еще…

– Второй номер – мужчина – умирающим голосом сообщил Пуськов. Но Жужника это не остановило.

– А какая им разница – мужчина, женщина? Да где вы там женщин увидели? Порядочных женщин? Ну ничего, я им покажу – как это премии раздавать, они у меня получат. В следующем году вы совершенно точно завоюете и первое, и второе, и третье место – а они еще на коленях к вам приползут и будут упрашивать, чтобы вы его взяли. Нет, посмотрите, вы только посмотрите…

Жужник вытянула шею с неописуемым выражением ехидства, любопытства и восторга на лице – а на сцене, действительно, творилось что-то непонятное. И трое луареатов, и ведущий с Рачуком жались растерянно ближе к занавесу, а середину сцены занял очень брюхатый, очень злой и очень пьяный мужчина. Он овладел микрофоном и оглушительно рявнул в зал.

– Вранье! Это все вранье! Кто такая Акинина? Покажите мне ее. Эта? Ха-ха-ха. Внимание, господа и эти. Дамы. Первое место я присудил Малиновской. Мы присудили Малиновской. Ясно? Всем ясно? Я сказал – первое место заняла Малиновская. Жюри, кюри, хери… тоже мне, пижоны. Вы посмотрите, какая юная… дарование. – действительно, очень юная девушка стояла, хлопая глазами – и даже это недоразумение не могло уменьшить ее ликующей радости – И что? При чем тут Акинина?

Веселье набирало обороты. Пуськов с Жужником ликовали и орали уже в полный голос – позор! Подстава! Подмена! По залу волнам ходил ропот – поэты перемывали кости бедной троице, стоящей как на эшафоте. К пьяному пузану мчались четыре охранника – он принял было боксерскую стойку, но был быстро скручен, приподнят и унесен.

Концерт – как понял Петр – окончен, окончательно и бесповоротно.

На сцене появились фрачники со скрипками, но творческий народ уже не мог сосредоточится на музыке – по залу гулял, как отделенный шум прибоя, ропот. Лауреаты растворились в полумраке рядов.

Жужник фыркала рассвирепевшей кошкой и бросала на Ларенчука такие взгляды, что, будь он меньше расстроен, он бы оказался испепеленным на месте. Пуськов сидел, как окаменевшее олицетворение скорби. Во взглядах, которыми он иногда одаривал соседей, читалось – да, кругом интриги, подлость, гадость и гнусь. Награды получают недостойные ничего подлецы, а мы, гении, должны питаться крохами с их стола. Что делать, такова жизнь любого гения.

Но церемония уже подходила к концу. Даже смуглая певица с живым и сильным, переливающимся, как весенняя вода голосом не смогла удержать внимание зала – какая, к черту, песня, если только что хищникам была брошена такая приманка!

Длинные языки облизывали губы, когти драли кору, растягивая сухожилия перед броском. Жертва еще стояла, растерянно озираясь, не понимая, что произошло и тем более – что сейчас произойдет, но сотни глаз со всех сторон уже сфокусировались на ней. Для окончательной, быстрой и жестокой расправы мешали только пустяки – время суток и яркий свет. Время хищника – ночь, подруга – темнота.

Стучали откидные сиденья, пестрое наполнение зала превращалось в плотный поток и исчезало в дверях, чтобы рассеяться все на той же лестнице.

В холле Пуськова перехватил Рвокотоный и, с трудом сдерживая радость, посочувствовал.

– Несправедливо премия отдана, Михаил Палыч, там все куплено, народ обижен, мы будем бунтовать, все куплено, это факт. Давайте-ка я с вам сфоткаюсь, чтобы не так обидно было.

Но Пуськов, казалось, окаменел в своем горе. Даже черепашья шея постаревшего Казановы утратила дряблость и казалась твердой, как древесный ствол. Он потрепал Рвокотного по плечу.

– Да, Роман, кругом несправедливость. Те, кто должны были получить премию – а я должен был ее получить хотя бы за Белого Слона – оказываются оплеванными, опозоренными, оскверненными, обиженными.

– Да вы только посмотрите, вот она идет – зашипела готовая ужалить Жужник – разве порядочные поэты так ходят? Ну какой она поэт? Идет, как профурсетка какая-то. Вот как еще сказать? Разве это поэт? Нет, это не поэт. Не ходят так поэты, не ходят, хоть что вы со мной делайте, не ходят так поэты и не стоят так поэты. Полная бездарность, абсолютная бездарность, вы только посмотрите, как она идет. Это же уму не постижимо. Надо будет об этом написать статью. Я уж по ней пройдусь, я так по ней пройдусь, что ей будет очень нехорошо.

Ларенчук с изумлением увидел, что иссушенная дамочка, которая, по идее, лет двадцать назад должны был насовсем расстаться с иллюзиями, вся пылает каким-то юношеским максимализмом. Петр понял, что эта – пройдется. Эта, действительно, так пройдется, так пройдется, что покажет, наконец, как ходят настоящие поэты.

– Поздравляю, Оленька!

Оторопевший Ларенчук вдруг увидел, что Жужник расплылась в подобострастной улыбке – натянутой, фальшивой, но все же улыбке. А Олька Акинина, которую несло по лестнице плотное окружение каких-то непонятных, поздравляющих, сующих букеты и наперебой, общим хором поющих комплименты людей, услышала, улыбнулась, кивнула. Вид у нее был изумленно-счастливый.

– Нет, вы только посмотрите…

– Да… хороша бабенка.

Рвокотный прилип сальными глазками к уходящей вниз победительнице.

– Нет, вы только посмотрите, это же полная бездарность. Вы видели, нет, вы видели – я ее поздравила, я лично ее поздравила и незаслуженной победой, и что? Как она себя повела? Вы что, хотите сказать, что поэты так себя ведут? Да не ведут себя так поэты. Я вот что вам скажу – она украла победу. Премию надо было отдать нашему великому мэтру. Наш великий мэтр достоин любых премий, не то что какого-то несчастного Поэта года. Да, Михаил Палыч?

– Моя дорогая Танечка, мой дорогой Жужник, моя верная, любимая, надежная подруга. В годину жестоких разочарований, постав и предательств только вы, мои верные друзья, помогаете мне жить и тем самым спасаете читателей от потери своего обожаемого автора. Вы только представьте, как бы осиротели мои поклонники, если бы мне не удалось пережить этот страшный, не заслуженный позор. Только вы даете мне силы жить дальше и радовать, радовать, и еще раз радовать своих читателей.

– Михаил Палыч! Михаил Палыч! Какая встреча! Вы меня помните? Я Раечка Працук.

Пуськов стал страшен – на каменную маску оскорбленного гения он натянут совершенно мертвую, больше похожую не оскал улыбку. Впрочем, Раечку Працук это ничуть не смутило – она надвигалась, огромная, массивная, с крупными локонами толстого парика, с крупными серьгами, крупными перстнями и очень крупной цепью на высоко стоящем живом бюсте.

Рядом с этим улыбающимся изобилием фактурные Пуськов и Рвокотный казались подростками.

– Михаил Палыч, Мишенька, вы помните меня, я Раечка Працук. Я вам постоянно рецки пишу. На каждый ваш гениальный стих. А вы кто? Ах, вы Ромочка Рвокотный. Какой сюрприз, какая прелесть. Ромочка, наше светило. Вы помните, какой прекрасный клуб вы создали? А вы кто?

Раечка Працук уставила на Ларенчука маленькие, словно проколотые шилом глазки. И Петру стало неуютно, как под сквозняком – никакой доброты, никакой радости или симпатии в них не было и в помине. Жесткость, подозрительность и настороженность – этого хватало в глазках с лихвой.

– О, милая Раечка Працук – взял Ларенчук ее тональность – я просто гость на этом празднике жизни…

– О, как вы красиво сказали. Я вижу в вас настоящего поэта. Вы так свежо и оригинально выражаетесь. На этом празднике жизни… мы действительно на этом празднике жизни, и да не омрачат наше на нем пребывание всякие мелкие недоразумения, которые все-таки иногда еще встречаются.

– Мы чужие на этом празднике жизни – Ларенчук неожиданно для себя процитировал советских классиков полностью. И удостоился уважительных взглядов собеседников.

– Да-да – улыбаясь и колыхаясь, подхватила Раечка Працук – вы это тоже заметили? Такой наглой, такой хамской подтасовки я еще не видела. Премию должны были дать уважаемому Михаилу Палычу…

Ларенчук понял, что больше не выдержит.

– А вы тоже пишете стихи?

– Я? – искренне изумилась Раечка Працук. – Конечно пишу. Мы все здесь пишем стихи.

– Все? – Испугался Ларенчук. Где-то в глубине души он надеялся, что в зале собрались все-таки зрители, или, точнее говоря, читатели. Но чтобы вот такое количество поэтов в отдельно взятом помещении – этого он себе даже в самых пьяных кошмарах представить не мог.

Раечка Працук улыбнулась ему по-матерински, как совсем еще несмышленышу.

– Конечно, все. Этот прекрасный сайт дал нам возможность стать поэтами.

– Неправда – вдруг встряла Жужник. – Наш сайт не всем дал возможность стать поэтами. Вот Акининой он такой возможности не дал. Что она вообще на сайте делает? А главное, главное – вы видели, как она ходит? Поэты так не ходят

– Милочка, ну что вы так переживаете. Я тоже сначала переживал, потом поняла, что все гадости, которые они мне пишут, они пишут просто от зависти. Вот они сидят, завидуют и брызжут слюной в монитор. Сидят и брызжут, брызжут и сидят. Не надо переживать. У них от зависти произойдет истечение желчи и они сами себя накажут. А что касается до этой особы, то вам так скажу… кстати, как вас зовут?

– Танечка. А на сайте – Жужник.

– А я Раечка Працук. И на сайте я тоже Раечка Працук. Так вот что я вам скажу, милый Жужник. Вы очень точно заметили. Она ходит так именно потому, что не поэт.

– Да – вдруг вступила третья женщина – и Петр изумился, повернувшись и увидев, что женский голос принадлежит Рвокотному. – Это точно, она не поэт, не дано ей, факт.

– Вот. – Раечка Працук была счастлива, что все всем так хорошо и подробно смогла объяснить. – Вот видите, как все просто. И стоит ли из-за этого расстраиваться?

Пуськов метнул на нее взгляд затравленного волка.

– Вы знаете, я всегда смеюсь и всегда шутю. Всегда шутю, чего бы мне это не стоило. Вот приходит ко мне Ромочка наш Рвокотный – я шутю. Вот приходит ко мне это исчадие сайта, Пусев – я тоже шутю. Он сразу начинает на меня ядом плеваться – а я шутю. Он весь экран ядом заплевывает – а я все равно шутю. Шутю и смеюсь. Смеюсь и шутю. И всем говорю – шутите и смейтесь. Смейтесь и шутите. Я такая веселая – шутю и шутю.

Ларенчуку стало дурно.

– Так вы стихи пишете или шутить изволите?

– Аххахахаха… – заколыхалась Раечка Працук – Ах, какой мужчина. Какой галантный и милый мужчина. Жужник, вы не находите, что он очень галантен и мил?

– Раечка, ну правда, я же не шутю. Вы стихи пишете?

– А как зовут нашего милого и галантного мужчину?

– Вашего милого и галантного мужчину завут Петр – небрежно бросил Пуськов, раздосадованный потерей внимания к своей драгоценной персоне.

– Ах, Петя, вы такой милый и галантный, что я даже прощаю вам вашу наивность. Шутю. Я же говорю вам – Митенька Рачук сделал сайт и сделал нас всех поэтами. А наш Ромик Рвокотный сделал нас всех знаменитыми поэтами.

Пуськов издал какой-то задушенно – скрежещущий звук горлом.

– Конечно, Михаил, – наставила на него свои буравчики Раечка Працук – вашу всемирную славу никто из нас догнать не сможет, но для нас, скромных поэтов, пятьсот читателей в день – этого недостаточно. Шутю. Я шутю. Конечно, этого достаточно, нам больше и не надо. А что вы хотели?

Ларенчук покрутил головой и пожал плечами. Вообще-то он хотел Ольгу Акинину. Немедленно, сию же секунду. Еще он хотел выпить. Желательно – много. Шестидесятиградусного самогона. Пятидесятиградусного джина. Или хотя бы обычной водки.

– Да, тут главное – экспрессия, кураж, чтобы было весело и креативно. Тогда вы будете знаменитыми. Вот у вас, Рая, сколько уже читателей? – своим голоском кастрата вступил Рвокотный.

– Девяносто тысяч. – кокетливо колыхнулась Раечка.

Ларечнук ждал, что она, по своему обыкновению, скажет – шутю – но на сей раз она не шутила. Петр стоял и молчал ошеломленно. Девяносто тысяч человек знают, что на свете живет такая вот шутейная Раечка Працук? Живет и еще что-то пишет?

– Жужник, а у вас сколько?

Когда Жужник, скромно улыбаясь, сообщила, что у нее всего лишь сорок пять тысяч читателей – Петру захотелось опустошить сразу стакан. А лучше – ведро.

Рвокотный, лоснящийся, сытый, самодовольный Рвокотный поведал о стопятидесяти тысячах читателей. Но осиновый кол в могилу добитой самооценки Ларенчука всадил, конечно же, Пуськов – семьсот восемьдесят одна тысяча читателей.

– Конечно, мои дорогие друзья, это пустяки по сравнению с многомиллионной армией почитателей Белого Слона, но даже эти жалкие семьсот тысяч не дают великому поэту современности упасть духом. Ну и, конечно, вы, мои дорогие и любезные друзья, на вас, только на вас держится вся моя способность к творчеству. Я бы так сказал – что вся семьсот тысяч стоят на вас, на на камнях краеугольных.

Пуськов, кажется, оправился от удара судьбы и опять стал великодушным барином.

– Ничего, мой дорогой друг – Пуськов отчего-то взял под одну ручку Жужника, под другую – колыхающуюся массу Працук, но обращался к Петру – Ничего, мой дорогой друг, вы поймете, как все переплетено в этой странной жизни. Казалось бы – что нужно еще для счастья творческому человеку? Твори, пиши, пробуй и радуйся жизни. Так нет, ему, этому творческому человеку, ни дна ему ни покрышки, нужно сожрать ближнего на ужин и не подавиться. А еще лучше – сожрать нескольких ближних. Это у нас, творческих людей, хобби такое. Съедать главного врага и закусывать парой десятков мелочи. Такие мы, творческие личности.

– И не говорите, Мишенька, и не говорите – с двух сторон подпевали ему вышедшие в тираж соблазнительницы – вы это очень умно и тонко подметили, для нас, творческих людей, нет ничего приятнее, чем побороться за справедливость и за нее же победить.

– Да-да – тоненько пел идущий рядом Рвокотный – да кто им вообще сказал, что они поэты? Кто и где на этих самых поэтов учит? Никто нигде никогда на поэтов не учит, этому нигде не учат, что они там глупости говорят про какой-то Литинститут, что это все за ерунда, они просто бестолковые, без харизмы, без таланта, без праздника жизни, это факт. А Пусеву надо морду разбить.

Ларенчук молчал. Что мог сказать он, неудачник, еще более чужой на этом мероприятии, чем остальные здесь присутствующие? Все они занимались делом, творили, радовали людей своим творчеством и получали заслуженные награды. Сотни читателей, сотни тысяч читателей. Они были запанибрата с гениями современной словесности – тот же самый Калинин, спев про Белого слона, поставил на лоб Пуськову несмываемое клеймо гениальности – и сомневаться в этом не приходилось. Ларенчук и не сомневался, что на эстраде поют только самые лучшие певцы и самые лучшие тексты, так оно было всегда и так оно и должно было быть. Ларенчук молчал – понимая, что судьбу надо благодарить за столь щедрый подарок, за случайное знакомство с великим поэтом и ничтожный, мизерный, но все же шанс прибиться к гению и получить хотя бы часть того сияния, в котором он идет по жизни.

Петр, подавленный собственным ничтожеством, не стал даже напоминать об обещанном заходе в буфет – знаменитый буфет Центрального дома литераторов – а Пуськов, наслаждающийся своим позором и горем, про такую мелочь, как страдающий поклонник, конечно же, забыл.

Улица швырнула в круглую физиономию Ларенчука пригоршню мокрой крупы, сунула под ноги осклизлые горбы наледей, дохнула смрадным выхлопом с Садовой – не заносись, смертный, иди по тротуару, держи под ручку гения и иди. Видишь, сбоку вспыхнул белый свет? Это крючок, на котором ты имеешь шанс быть вытянутым из пустого провала небытия. Это приезжий из города Краедранска распиловщик, на шестом десятке вдруг открывший в себе Божий дар, запечатлел на мыльницу тебя с Пуськовым, чтобы потом показать собутыльника по цеху фото и затянуть – Я хоооооотел въеееехать в реееку на бееелом слонееееее…

Ларенчук был погружен в себя и даже не заметил, как в процессе движения от их компании откололись прекрасные дамы, Жужник с Працук – хотя они и расцеловали красное мурло Петра в обе щеки – как долго стояли у метро Рвокотный с Пуськовым, совещаясь о чем-то и что —то решая.

Ларенчук ковырялся в себе. Он пытался понять, почему это так, что за несправедливая судьба ему досталась – почему одним все, а другим, прямо скажем, совсем ничего? Ну почему у одних на лужайке жизни прыгают белые слоны, а у других – шмыгают серые крысы?

Будь Ларенчук хоть чуть – чуть более подкован в литературе, он бы понял, что использовал метафору, потрясающую своей новизной – но в литературе он был безрогим теленком, а два его учителся спорили о каких-то важных вещах и не обращали на своего подопечного особого внимания.

– Нет, Михаил, я говорю, что надо к процессу подходить творчески, мыслить широко, и тогда простые массы к нам потянутся. Ну что это за снобизм – постоянно напоминать о своем Белом слоне? Так любой слон опротивет. Вы поступайте так, как я поступаю – хвалите. Вы в самом деле не понимаете, что мы все одинаковы? Мы совершенно все одинаковы. А вот сказки про то, что стихи у всех разные, придумали неудачники, вроде нашего Пусева, который никто и звать его никак, потому что его никто не читает и читать не будет – вот он в оправдание собственной бездарности и придумывает – мол, все стихи у всех разные! Ни фига, все стихи у всех одинаковые.

– А у меня?

Вдруг обиженно перебил его Пуськов.

Рвокотный, запрокидывая себе в бородку пивную бутылку, важно ответил.

– А у тебя, друг, вообще не стихи. У тебя, друг, песенный текст, поэтому он вообще не стихи. А вот если бы его не пели, точнее – если бы его не спел Калинин, то я тебе бы точно сказал – да, твои стихи такие же, как у меня и прочих поэтов. Мы все одинаковые. Мы все – как одна семья. Мы все как братья. Это, друг Миша, понимаешь, такой поэтический коммунизм – мы все в коммуне. Поэтому к нам люди тянутся. Кстати, Миш, ты мне не мешай рейтинг завоевывать. Я вот думаю сегодня стишок написать – нет, думая пять стишков написать – и продвинуть их в рейтинг. Каждый по очереди. Конечно, стихошушера налетит, набросится, начнет визжать и слюной брызгать – ну да мы с моими гениальными поэтами их зачморим…

– Рома, подожди – слабо воспротивился Пуськов – я тоже сегодня напишу шесть стихов и тоже хочу в рейтинг.

– Миша, это не мои проблемы, это твои проблемы. У тебя есть свой электорат, у меня свой. Я возьму своих гениальных поэтов, и завтра буду в рейтинге. Бери своих поклонников и тоже будь в рейтинге. Все равно, Миша, кишка у тебя тонка соревноваться с народными поэтами. Я тебе говорю про настоящих народных поэтов, не всяких там Акининых. Настоящий народный поэт – это я. Меня народ каждый день в рейтинг поднимает. Это настоящее народное признание. Это настоящая народная любовь.

– А я?

– А он? – Ларенчук подхватил негодующий вопрос Михаила. Действительно, а что, автор Белого слона – не народный? Рвокотный не стал спорить.

– Я ж тебе сказал – твоей текст – это песня. Значит, он не может называться стихами. Но автор ты народный, это факт. Народ же тебя поет, значит ты народный. Ты народный песенник, а я народный поэт. Мы с тобой оба народом любимы. И мы с тобой должны все сделать, чтобы народ в нас не разочаровался. Короче, давай так – с десяти до пятнадцати – не первом месте в рейтинге буду я, а с пятнадцати до восемнадцати – будь в этом нашем рейтинге ты. Заметь, я тебе самое лучшее время отдаю, потому что благородный, умный и талантливый. И щедрый.

– Лучшее время – утром. И вообще, когда ты еще не начал даже задумываться о литературе, я уже продвигал просвещение в массы посредством Белого слона.