- -
- 100%
- +
Теперь я двигаюсь по наитию. Черт, и нравится мне это слово… наитие! Как «чары» или «заклятие», но точно какие-то колдовские заморочки в основе.
Я смотрю на свои руки. Я знаю, что они мне не снятся. Они – достаточно миниатюрные, желтые, индейского такого оттенка кожа (помните, у Кизи индеец-великан? у меня такая же кожа, как у него) – руки безвозрастного человека. Короткие аккуратные ногти, ссадины на костяшках правой – как от удара в стену сгоряча. Моим рукам три сотни лет, или даже четыре. Они перебирали рис на полях под лучами палящего солнца. Они писали на пергаменте при свече. Их стискивала веревка. Они исполняли симфонии, мягко ложились на клавиши. Они сейчас стучат по клавиатуре, набирая текст, холодные и сухие. Хорошо, что есть возможность это делать, потому что в противном случае изоляция грозит деградацией.
Когда находишься в изоляции, будь то закрытая комната, тюрьма или убежище, все равно начинаешь так или иначе себя анализировать. Что привело сюда? Что сделано не так? Что надо сделать, чтобы изменить ситуацию? Но если тебе предстоит быть в изоляции долгое время, годы, то происходит следующее: сначала ты не веришь. Впрочем, обо всем этом в своем «Архипелаге» уже когда-то рассказывал Солженицын, так что я просто делаю ссылку, читайте первый том. Ты не веришь, что попал сюда. Что больше не будет ночных клубов с заблеванным холлом, разгона до 220 км по МКАДу, паленого вискаря у подъезда, любви с первого взгляда, туфель на каблуке. Временно, но не будет. Так долго, что с этим надо реально свыкнуться.
Следующий этап – отрицание. Я не буду привыкать, чтоб система не проглотила меня. Не дам затянуть себя в эту трясину. И, вроде, держишься в стороне, стоишь как-то даже особняком, но вот ты уже перенимаешь жаргонные словечки, вот ты уже плюешь коротко через зубы на асфальт. Вот ты уже боишься сказать по совести и вслух, а вдруг услышат, доложат, передадут? И постепенно ты становишься одним из всех, тянущим лямку, влачащим существование свое в людском стаде, ряженом в одинаковую робу, с лицами печальными, как проталины по весне.
Лет через пять приходит понимание того, что надо бы это принять. Просто принять, как данность, как известную величину в задаче. М. надо пробыть в пункте А 10 лет. Если М. будет хорошо себя вести, то М. может пробыть в пункте А чуть меньше, 7,5 лет. Что нужно сделать М., чтобы вести себя хорошо? Заткнуться. Закрыть рот на замок, и спрятать гордость в карман. Лишние слова и попытки разобраться по справедливости приводят к печальным результатам. Лучше б помалкивать, да обзавестись не ложной скромностью, дабы не вызвать праведного гнева власть предержащих на свою нечесаную голову. Но здесь опять сложность. Молчать – трудно. Гордость – выпирает. Скромности – ни на йоту не прибавилось. Маска. Единственный вариант – надеть маску. И уже из-за нее, через прорези глаз узкие выглядывать верный путь. Хорошо, что мне хоть выглядывать ничего не приходится, я иду интуитивно, я иду на Восток.
Мне тридцать два. В то воскресенье ночью был первый мороз. Мы проснулись в сказочном царстве. В замороженном лете. Все травы, цветы, колоски, лепестки – все заиндевело, и морозные иголки выросли на травинках и листве. Вместе с розовым рассветом все это сильно впечатляло, и радовало глаз, уставший бдеть за серостью. Мы шли по замерзшей дорожке, которая вчера еще состояла из жидкой грязи, а теперь, прихваченная льдом, она стала волшебной тропинкой через серебристое поле. Было так приятно попасть в этот созданный моментом микромир…
А приехала я сюда весной. Когда выезжала из зоны, была лютая зима: сугробы ростом с великана, мороз и солнце, трескучая походка по свежему насту, но, пока ехала, наступила весна, и в «Христианию» мы заезжали в футболках. Всю дорогу в казенном автозаке меня тошнило. Справа от меня лежал рулон «пятикопеешных» пакетов, а по левую руку – коробочка с монпансье. Впрочем, ни то не другое меня не спасло. Каждый толчок и колдобина выплескивались желтой желчью на колени джинсов. После трех часок беспрерывной тряски мы, наконец, приехали. В машине было человек восемь зэков. И никто никогда еще не был в подобном заведении. Мы проехали через ворота, припарковались возле какого-то здания, и нас стали выпускать. Аллея, обсаженная туями, розовые кусты, какие-то волонтеры с бейджиками на груди – да где я?
Я смотрю на свои ноги. На носы серебристых кроссовок, все в мелкую дырочку. На линолеум под ними. Эти ноги не раз гудели после долгой дороги. Они хлопали по пыльным бокам лошадей и натирали до блеска паркет танцевальных зал. Они крупные, с круглыми ногтями, с ожогом от выхлопной трубы на щиколотке. Они отплясывали на песке и в темноте, шли сотни километров, бежали прочь. Теперь они идут по черному асфальту куда-то вперед. Я знаю, что мне это не снится. Я знаю, что кончился страшный период, что грядет что-то новое, чистое, красивое. Мои ноги, как ноги хоббитов, не чувствуют боли через толстую кожу подошв. Тонкая сетка бордовых вен взбирается вверх по икре, выше, выше, покрывая кожу замысловатым узором.
Первые дни я много ходила. Очень-очень много ходила. Мне вот ничего не надо было, ни хлеба, ни зрелищ, да вообще хоть хлебом не корми, дай походить. Кругами. Но никакого ощущения замкнутости. Поле, лес, травы, солнце – что еще может быть нужно, чтоб чувствовать в груди загоревшийся огонек счастья? Потом я ходила все лето. Пока темнота не спускалась на землю, пока не проходила последняя проверка на закатном плацу, я вышагивала кругами, одна или с компаньоном, а то и с целой компанией. И все эти шаги были, как прогулка по сочинской набережной, как променад по каннским ковровым, как пробежка по утреннему Риму с плеером в ушах, или даже лучше. Намного лучше. В памяти живыми еще химерами вставали заборы и запретная зона, сетка и колючая проволока, овчарки и автоматчики, но они миражами проплывали назад, как бабушки с пирожками на перроне в Мелитополе, и оставалась я. Сама. Одна. Не по приказанию. Не по распорядку. Не по чьему-то желанию, а сама, одна, идущая вперед. Я щипаю себя за запястье. Нет, не снится. Больно. Не снится.
Я стою. Смотрю на свою тень, которую я отбрасываю бледную, будто нехотя. Тень залегла на пожухлой траве. Она подсвечена бледными лучами солнца. Под пожелтевшим кустом шиповника резвится котик. Он ловит невидимую мышь, потом играет с собственным хвостом. Он черно-белый. Видит вялую бабочку, которая проснулась где-то в помещении, обманутая отоплением, вылетела на осеннюю улицу. Кот прижимается к земле, прыгает, пытается поймать бабочку, но ее мертвой грации хватает на то, чтоб легко упорхнуть. Моя тень бледная, утренняя. Утром больше всего энергии. Как у котика. Можно думать, писать, работать, резвиться. Утром можно заниматься любовью и чувствовать себя большим, красивым и молодым. К вечеру мороком, туманом затягивает окрестности и в них ты уже какой-то потрепанный, плетущийся, уставший. И только котик продолжает резвиться в траве, гоняя призрак мыши.
Утро, семь. Зарядка. Медленно выползают на улицу заспанные зэки. Я знаю каждого в лицо, меня знает каждый по имени. Играет дурацкая музыка, оглашая лес глупыми звуками. Я достаю наушники, выбираю трек, нажимаю play. Гулко лопается тишина, образованная вакуумом наушников в ушных раковинах. Пам, пам, пам -па-па-па-па-па-пам. Пам-па-па – па-па-па-пам. Железные басы проникают под кожу, выбивая из под нее крупные мурашки. Музыка – вот мой наркотик. Музыка – меняет реальность, меняет сознание, позволяя вдруг почувствовать эмоции и удивляющую бодрость. Играет выбранный трек, жесткий бит, 320 bpm, металлический лязг, глухой бас, ускорение. Звуки проникают глубоко в уши, несутся по нервным окончаниям к мозгу, настраивают его на волну.
Уличный воркаут. Холодные брусья. Холодное железо. Свет одинокой лампочки под навесом. Вокруг – серая темнота. Размяться, скинуть кофту и остаться в одной футболке в разреженном свете утра. Холодные прикосновения к металлу будят, тормошат. Мышцы постепенно разогреваются, кожа теплеет, музыка играет. Вокруг – ранние пташки, которым тоже приятно взорвать первые минуты после пробуждения движением. При каждом поднятии корпуса на брусьях становится на секунду видно светлую столовую, из окна которой доносится густой запах каши. Люди за столами едят яйца, едят манку, мажут хлеб маргарином, пью дешевый сладкий чай, просыпаются.
Восемь часов. Коричневые листья летят по ветру. Кто-то метет их самодельной метлой. Совковой лопатой собирают мокрые кучки, уносят к забору. Я тоже мету вместе со всеми. Хлясь-шшшш, хрясь-шшшш, хшшш, хшшшш, хшшшш, хшшшш…. Ветер кружит листву в легком ненавязчивом танце. Приятно вдыхать холодный аромат осени. Есть в нем что-то от гнилой сливы, от ракии, Черногории, смерти, войны. Осенняя лихорадка, осеннее обострение. Свет, как искусственный. На голубом небе желтые блики, белые просветы, а скоро, совсем скоро вся эта воздушная глыба вдруг вспыхнет снежной пушниной. Бетонные плиты дороги, так напоминающие о вертолетном поле, о взлетной полосе, о взлете и падении, усыпаны желтыми и зелеными яблоками-дичкой. Коты вальяжно гуляют по дороге. Хотела бы быть, как коты: гулять, грызть рыбу, что подадут добрые руки, нежится на коленях, и чтоб чесали за ушком. А надоело – убежал, вильнув слегка задом и хвостом.
В аквариуме в столовой жили три рыбы, три больших красивых рыбы. Я не знаю их названия, но сказала бы, что они – золотые. Ярко оранжевые с блеском. Это две. И одна блестящая белая. Сначала первая раба покончила жизнь самоубийством, выбросившись из аквариума на пол. Через несколько дней вторая якобы умерла, съев червяка. Но мы то с вами знаем, что никакая уважающая себя рыба не исполнит такого. Просто жизнь в неволе была им невыносима. Но рыбы слабые. И крысы, что первыми бегут с корабля. А мы – сильные. Чем бы нас не травили – мы выжили. Мы выживем. Мы будем радоваться жизни, ибо это главный прокачанный скилл наш – умение радоваться жизни.
Полдень. Солнце пробивается сквозь потолок туч. Плотная завеса, но лучи все равно проходят. Лезут в глаз. Заставляют щуриться. Улыбаться. Я иду и улыбаюсь. Улыбаюсь человеку, который мне приносит радость. Улыбаюсь собакам, валяющимся на асфальте. Улыбаюсь завхозу столовой, огромному детине, и хлопаю ему по руке. Улыбаюсь клейким макаронам и жидкому супу. Можно скорчить рожу, гримасу недовольства, но внутри – все равно живет улыбка и живет радость. Точно нет ничего невозможного.
Есть такая теория: Вселенная и время бесконечны, значит, любое событие неизбежно, даже невозможное. Но что такое событие? Событие ли – перестать бояться смерти? Для меня это настоящий праздник. Помню: метро, какой-то конец оранжевой ветки, и я медленно пробираюсь к центру. Вдруг, ни с того ни с сего, где-то посреди игры на планшете в нарды, накатывает страх. Я чувствую его вкус, но еще не могу взять в толк, что он такое. А когда понимаю, то моментально начинает не хватать кислорода, и на первой станции я выбегаю на перрон. Дышу. Страх смерти. Вдруг, страх того, что родители умрут. Что их не станет, и одиночеством начинают од одной мысли об этом наполняться глаза, рот, ноздри, одиночество уже вытекает из ушей и хлюпает в кроссовках. Я звоню отцу:
– Пап… пап, ты только не удивляйся, но вот я в метро, и на меня вдруг накатил страх смерти….
– А, ясно, – отвечает спокойно, – это бывает… паническая атака.
– Пап, но мне вдруг стало страшно, что вы умрете…
– Маш… Да все умрут! Не ссы…
– (Смеюсь) Спасибо, паааа! Я люблю тебя… Пока.
Теперь я вдруг поняла, что я не боюсь смерти.
Почти полная луна освещает полуразрушенную ферму призрачно, создавая световую палитру тайны. На небосводе сотни звезд. Стоит только поднять голову. Эй, смотри, сколько звезд! Ну посмотри! Как это так, лень поднимать голову? Вот видно большую медведицу… а где эта маленькая мерцающая дичь – микромедведица? Она такая яркая и такая маленькая, как рассыпанные прозрачные бусины сверкающие в лучах свечи. Мы идем по дороге из плит, то и дело попадая ногами в какую-нибудь выбоину или трещину. Подмерзшая земля стала твердой, острой. Мороз пробирается под одежду, как вор. Он ищет лазейки, маленькие тонкие щелочки между слоями ткани и пролезает: за воротник, в рукава, сковывает пальцы льдом своего дыхания. Мороз живой и всё вокруг – живое. Лес шепчет, трава хрустит, где-то воет собака. Живой воздух, живое небо, живые облака. Звезды собираются в толпы и хороводят, распевая неведомую прекрасную песнь. Бараны за тонкими стенами фермы блеют коротко и печально. Вдыхаю мороз, заполняя им ноздри, лёгкие, и чувствую себя тоже… живой.
Бывает, что не замечаешь, как летит время. Вот, кажется, только-только не верил в то, что кончилось лето, и вот минул буквально миг, а землю уже накрыла своей пуховой шалью бабка-зима. Она села на лавочке возле парадной и лузгает крупные черные семечки, собирая шелуху в морщинистую ладонь. Сидит-сидит, потом вдруг как вскинет руку, будто какая-то царевна-Лебедь, взлетит в воздух лузга, да как обернется стаей черных ворон! И закружат они над поселком, каркая и шумно хлопая крыльями.
Я выхожу на улицу, кутая лицо в шарф. Он теплый. шерстяной, слегка колючий, и от дыхания мокнет и трется об щеки неприятно. Плечи сгорбились, словно в попытке спрятаться, влажные ладони сжимаются в кулаки в недрах карманов. На лавочке видит важная бабка в белом лётном полушубке и рукавицах, в пушистой шали, с красным носом и фиолетовыми цветами лопнувших сосудов, распустившихся на обвислых щеках. Я иду мимо, слышу тихое щелканье лузги и свистящий звук плевка. Отворачиваюсь, трясу головой, а когда поворачиваюсь вновь, на лавочке пусто… И никакой бабки нет. И нет стаи ворон. Только немного семечек, просыпавшихся из кулька, валяются на затоптанном снегу.
Я иду медленно, боясь растерять тепло, которое так и хочет выскользнуть из-под одежды. Я вижу рябиновый закат, который не напишешь никакими красками. Мне тридцать два и я сижу уже пять лет. Головастые снегири восседают важно на тоненькой голой ветке сиреневого куста. Рдеет алым рябина. Я иду вперед, навстречу кому-то, кто может согреть руки и душу. Я не вижу бабки-зимы, она будто испарилась. Не пролетает над головой стая ворон, не бередит своими криками. Не чувствуется мороз. Глаза широко открыты, смотрят из-под шарфа весело. Весело, потому что не надо ни в чем убеждать себя. Потому что снег белый, а закат – красный. А небо – цветом смешанных красок: синей и белой. Я не вижу страха в твоих глазах, и поэтому я не боюсь больше смерти. Папа, алло, слышишь? Я не боюсь больше смерти….
– Маш, не гони, мы все умрем. Ну, это неизбежно, как ночь… как конец истории.
Хрустит снег под подошвами кроссовок. Немеют руки, скованные холодом. Горят щеки, словно кто-то ущипнул больно. Я чувствую жар дыхания на своей шее. Чужого дыхания, которое не сразу отличишь от своего. Сильные руки обхватывают и сжимают, кк куклу, поднимают вверх, вскидывают, запускают ввысь…. Я лечу. Я совершенно не боюсь упасть. Остался один лишь страх – не сделать больно. Я лечу к микромедведице быстро-быстро, раскинув руки-крылья. Когда-нибудь я до нее долечу, но не сегодня. Падение, как маленькая смерть, или как пробуждение от сна. Я падаю и не ударяюсь об землю. Я падаю, и не чувствую боли. Зима-анестезия. Замороженные люди, которые растают по весне и возродятся, пустят лист, станут прекрасными чайными розами.
Все, что я вижу, уже когда то было: мелькало-мерцало в сознании. Я знала в пять лет, что окажусь в тюрьме. Я знала, что полечу на восток и влюблюсь в тяжелый воздух индийских городов, что встречу много любви и много презрения, что буду жить где-то вдали от цивилизации, за семью печатями, спрятанная от многих глаз. И теперь, когда оно происходит, вспышки флэшбэков то и дело озаряют глаза своим северным сиянием. Все, что я вижу – ожившие слайды, отпечатки которых застыли когда-то в моих глазах. Все что я вижу существует. И если видеть радостно, то оно окрашивается в яркие, пестрит и блестит новогодним подарком, а если смотреть печально – кроваво-красным заливается монохромный пейзаж, и темнота гнили расползается по холсту огромной черной дырой. Я смотрю весело. Я смотрю смеясь, заливаясь дерзким хохотом, я валяюсь на ледяной земле, схватившись за живот, содрогающийся от спазм смеха. Белая зима расцветает сочными фруктовыми красками: алычой и виноградом, хурмой и клубникой. Улыбаются лица, удивляются брови. А я катаюсь по земле, заливисто смеясь, как дворовый ласково-веселый пес. Потому что родилась любовь. Её первый крик прозвучал звонко и весело, как лай. Как капель. Как песня на максимуме в наушниках. Как шаги по волшебной долине, гулкие и быстрые. Кха-кха-кха-кха-кха. Шаги по насту. Кха-кха.
А смерти больше нет.
Георгий Ланс
Родился в 1973 году. Живу в Ростове-на-Дону. Пою, рисую обереги, пишу тексты и мелодии.
Муська
Мальчику Грише пять лет. Он сидит на кухне вместе с бабушкой и ест кашу. Рядом на полу лежит трехцветная кошка Муся. Она не мигая смотрит на Гришу. Гриша не любит кашу, нехотя ковыряет ее и гремит ложкой по тарелке, крутит головой и вытягивает ноги. Не вкусная каша, он тянет ложку с кашей кошке:
– Муська, ешь кашу, на!
Бабушка из-под очков смотрит на Гришу.
– Мусенька, кушай кашу, она вкусная, вкусная.
– Гриша, кушай сам кашу, кошки не едят кашу, – бабушка берет ложку из рук внука и, набрав порцию, протягивает Грише.
Гриша крутит головой и начинает перебирать ногами.
– Гриша, кому сказала, если не сьешь, то не пойдем гулять.
– Муська пусть ее ест, Муська, ешь…
Кошка пристально смотрит своими желтыми глазами и машет хвостом.
– Кашу должны есть мальчики, от нее у них появляются силы. Они будут сильные и умные. И они будут нравиться красивым девочкам.
Гриша задумывается, для чего ему нужно нравиться красивым девочкам. Девочки все одинаковые и постоянно плачут. Хотя соседка Снежана с третьего этажа с черными волосами, она красивая, но взрослая, ей уже семь лет. Гриша хочет, чтобы он нравился Снежане, и он съел подряд три ложки.
– Вот молодец какой, тут чуть-чуть осталось. Давай, доедай и пойдем одеваться на улицу. Там Артем, Сережа и Витя, соберем игрушки и поиграем на площадке.
– Не хочу, они маленькие им четыре года, а Сереже вообще три, и они балуются. Но, представив как он играет со Снежаной, Гриша съедает еще три ложки. Он решил стать красивым и сильным.
– Муська толстая!
– Она не толстая, Гриша, у нее детишки скоро будут, да, Мусенька?
И бабушка погладила кошку по брюху.
– Беременная наша Муся, вот-вот уже.
– Котятки, да? Гриша представил, как играется с котятами, закрыл глаза и завертел головой. И тут ему пришла в голову мысль.
– Бабушка, а Путин хороший?
– Да бог с тобой, что ты такое говоришь? Так… давай, вставай. Одеваемся и идем на улицу гулять, а маме я скажу, что ты плохо кушаешь. Она денюжку зарабатывает на кашу, а ты не ценишь ее труд.
Мама… Гриша соскучился по маме. Мама допоздна на работе, даже в субботу работает. У мамы ипотека. Гриша не знает, что это такое, но слово похоже на злую тетку, которая забирает маму на целый день от Гриши. Она приходит под вечер, усталая и грустная, правда, когда видит Гришу, улыбается и вздыхает, что так мало уделяет ему внимания…
На Гришу надевают два свитера, толстовку с капюшоном, ватиновые штаны на лямках, резиновые сапоги с мехом внутри, стеганую куртку, шапку с бубоном, и сверху бабушка натягивает капюшон, завязав поверх этого шарф концами назад. Гриша похож на шар. Он кряхтит и тяжело дышит, скован в движениях и похож на космонавта. Бабушка его всегда так одевает, чтобы Гриша не заболел. На выходе из дома бабушка несет кулек с игрушками, а Грише вручает лопату, а в другую руку любимую пожарную машину.
Спустя два часа они возвращаются домой. У Гриши красные щеки и нос, погулял он хорошо, его уже клонит в сон. Они шумно заходят в квартиру. Гриша гремит лопатой и грузовиком. Бабушка, встав на одну коленку, снимает с него сапоги и развязывает шарф, раздевается сама и, попросив Гришу постоять в коридоре, убегает на кухню включить чайник. Оттуда Гриша слышит испуганные и радостные вскрики бабушки: она разговаривает с кошкой.
– Баба, чего там? – Гриша не до конца раздетый идет по коридору в сторону кухни.
– Ой, Гришенька, стой, я тебя раздену до конца, не ходи в грязном… Муся родила!
Пока бабушка раздевала Гришу, он изнывал от нетерпения увидеть Муську и ее котят и хотел, уже вывернувшись из толстовки, побежать.
– Гриша, сначала моем руки, сейчас увидишь…
Помывший руки и переодетый в домашнее, Гриша сидит на кухне перед корзиной, на которой лежит кошка. Около ее живота шевелятся четыре маленьких клубочка, похожих на куколки. Они мокрые и вместо глаз у них щелочки. Они шевелятся, а кошка настороженным взглядом смотрит на Гришу. Он пытается пальцем дотянуться до кошки и котят, но бабушка просит его не мешать и за руку, почти сонного, уводит в спальню.
Гриша в пижаме и его уже окутывают волны сна, перед глазами его проплывают образы: бабушка, Муся, мама, котята, Путин, ипотека… Гриша заснул.
Дорога в Варшаву
У меня друг машины из Варшавы гонял, японца, немца там. Ну, а тогда помните мода была: варенки, куртки кожаные, кроссовки высокие, ну, помните?…вот… Серый когда сказал Натахе, что поедет за тачкой в Польшу, та молча нарезала колбасы, положила банку оливье, соленые огурцы и шайбу скумбрии… – Хлеб по дороге купите, назанимали.
Валера тоже с сумкой, теща еды наложила и старый термос.
– Чо, прем?
– Давай, погнали.
Приехали в Варшаву, зависли у друзей с Легии, я Mitsubishi Lancer взял, он бэху старенькую, но бодрую. Едем домой, говорю.
Прем такие, в Зельве остановились, пошли на озеро купаться, набрали пива и напились на пляже. Цыган какой то накурил нас и все время оценивающе смотрел в глаза, думал что спиздить, а пришлось накурить и он такой – друг, друг…
Утром думаю все, через Минск пиздуем – поехали.
После Столбцов началось твориться… В лесу видели круг неоновый огромный, который висел киломметров на 15 и мы его весь проезжали. Серега вспомнил прошлые жизни, а я увидел бабушку в молодости и покраснел. Серый доказывал мне с пеной у рта, что он был преторианцем Юлия, ветераном центурии первого копья, был порот не раз и у него есть шрам на плече от копья. Я решил, что когда он ходил срать в лес, он ебанул там где-то мухоморов. Но я то не ебанул, откуда все это?
Едем, гаишник тормозит, привет все дела. Серега такой ствол достает и стреляет прямо в грудь и говорит – ЗА НАРУШЕНИЕ ПОЛЬСКОЙ ГРАНИЦЫ.
Рыбья любовь
Мне двадцать пять лет. У меня в голове кроме музыки, травы и пива ничего нет. Мыслей серьезных и постоянных тоже нет, детей я не хочу, долговременных отношений с женщиной тоже.
Мой девиз – живи ярко, умри быстро, не думай о прошлом, не мечтай о будущем, живи настоящим. Чем я успешно и занимаюсь.
Еще у меня есть панк группа. Мы репетируем в старом доме одного из знакомых. Две ритм гитары, басс, ударник и… скрипка. Нам кажется, что это фишка нашей группы. Еще у нас есть синеволосая бэк вокалистка Лена, которая как бы является нашим талисманом для привлечения внимания. Я пишу мелодии и тексты, играть мне лень и я просто пою в микрофон, и двигаюсь, машу руками, и делаю страшные глаза. Мы время от времени даем концерты в клубах города, в парках, иногда ездим на провинциальные фестивали. Ничего особенного, хотя я считаю свои песни глубокими и гениальными, песни не для всех…
Летом я устроился на заправку, где в мои обязанности входит заправка автомобилей: протереть стекло, подкачать колеса, пока машина заправляется. Я беру у клиента деньги и несу в кассу, и возвращаюсь с чеком. Зарплата у меня смехотворно маленькая, на чаевые надеяться не приходится и поэтому мы на свой страх и риск, в наглую, обманываем клиентов, попросту не доливаем. Обманываем не всех. Внутренней интуицией мы видим кого стоит «кинуть», а кого нет. Бывают и провалы. Выход один – сделать лицо кирпичом и удивленно качая головой, извините у кого не бывает, всем своим видом показывая, мол, чего вы хотели от неумного и необремененного интеллектом простого заправщика.
Рядом с заправкой стоит торговый комплекс, который занимает огромную площадь и несколько раз в год там проводят рок фестивали с известными группами. Все это приурочено к каким нибудь пивным брендам. Там они продают свою продукцию, отбивая кэш на продажах и рекламе, выгодно всем. Там молодежь проходит за пять крышек пива определенного бренда, им на руку повязывают браслет.
Сегодня такой день, сегодня байк фестиваль местных мотоциклистов. Помимо концерта, с середины дня проходят конкурсы и прочие развлечения. Бородатые дядьки в коже в тридцатиградусную жару строят из себя матерых волков дорог. Удивленная молодежь ходит вокруг их мотоциклов, фотографируется на фоне и просто слоняется, попивая пенное. Через нашу заправку проходят волны подростков и молодых людей. И все стремятся в заветный проход, где исчезают, оттуда слышны звуки гитар и барабанов.