Безобразные девочки снова в моде

Может, и зря.

– Ты видел, как он меня? – плакала потом наедине с Володей Лена. – Видел? За что он так со мной?.. Знаю, дура я, бестолочь, на третьем томе остановилась, а пересказ романа в хрестоматии прочитала, но я же никому не говорила об этом! Никому-никому… Володь, ты веришь мне? Откуда он об этом узнал?

– Да не знал он, – гладил её по плечу Макаров. Успокаивал. – Просто на слабо взял. Есть такой типаж человеческий – слабость твою чувствуют и давят на неё. Вот и он – молодой да ранний.

Лена – хорошая, ответственная комсомолка. Чистой души человек. С Володей они дружно работают. У него к ней не только товарищеское уважение, но и симпатия. Вроде бы взаимная, но до объяснений дело пока не дошло. Однако Володя чувствует – Лена смотрит на него, особенно в последние дни, как-то по-особому. С теплотой. Вечерами, на танцплощадке, они уже порой танцуют вдвоём медленные танцы. Ребятня одаривает их «понимающими» взглядами, особенно девчонки, Володя на них лишь хмурится – ему кажется, что как-то нехорошо смешивать личное и профессиональное. Вот закончится смена, разъедемся по домам, считает он, тогда уж можно и настоящие отношения завязывать. Конечно, если Лена не против.

– Вов, а почему ты ему ничего не возразил? – не унималась Чиркова. – Почему не сказал, что полностью прочёл «Тихий Дон», и вроде бы не раз, почему не поправил его в этих диких заблуждениях? Он ведь так и будет думать, что прав! Что победу одержал!

– Да присмотреться к нему надо, – ответил Макаров. – Понять, что он за человек такой. Одно дело – если просто буркнул невпопад услышанную от кого-то из взрослых глупость. Покрасоваться захотел перед девчонками – они любят таких ершистых. Это не страшно, сам забудет через пару дней о сказанном. И другое – если он находится под чьим-то влиянием. Если его детское сознание пытается на этой неправде мировоззрение сформировать. Вот тогда надо бить тревогу. Но и в этом случае действовать осмотрительно. Помнишь, какой у педагогов главный девиз?

– Не навреди! – выдохнула с облегчением Лена. Потому что увидела, поняла в очередной раз: умный, внимательный и грамотный напарник попался ей в летней педагогической практике.

В благодарность за понимание и поддержку, которые все мы так ценим, девушка порывисто прижалась к Володе и чмокнула его в щёку. Тотчас же бурное, словно газированный напиток, смущение опустилось на их лица. Макаров откашлял в кулак подступивший к горлу ком и, торопливо объяснив Лене, что пора проведать редакционный коллектив отрядной стенгазеты, который вот-вот готовился выпустить очередной номер, ретировался из комнаты.

Его немного беспокоило и даже злило, что свалившееся на голову светлое чувство любви оказалось таким сложным для анализа и контроля.

Возможность вновь соприкоснуться с внутренним миром загадочного подростка Серёжи Бабаева представилась ему уже через день. Футбольная команда седьмого отряда проводила ответственный матч на первенство пионерского лагеря с отрядом шестым. Матч тот значил чрезвычайно много для расстановки команд в турнирной таблице. В случае победы или даже ничьей седьмой сохранял хорошие шансы на попадание в тройку призёров. Рассчитывать на чемпионство, увы, уже не приходилось – на первом месте со значительным отрывом шли профессионалы из восьмого отряда, большинство которого занималось в футбольной секции местного оптико-механического завода. Секция готовила кадры в команду мастеров, выступавшую в классе «Б» союзного чемпионата.

Все Володины попытки включить Бабаева в стартовый состав или хотя бы в запас не увенчались успехом. Серёжа наотрез отказался играть в футбол.

– Ну я же в очках, – мотивировал он причину. – В очках в футбол не играют.

– А вот и нет! – возразил вожатый. – В пятом отряде как раз-таки есть парень в очках, Игорем его звать. Играет правого крайнего и, знаешь ли, прилично. То ли три, то ли четыре – точно не помню – гола на его счету.

– Нет, спасибо, – холодно отозвался Серёжа. – Не моё это.

Пришлось отступиться. А вот когда Макаров давал ребятам последнюю предматчевую установку, циничный одиночка неожиданно снова проявил себя.

– Ну что, пацаны, – воодушевлённо наставлял ребят Володя, – бьёмся как киевское «Динамо» в матче смерти, да?!

– Да! – крикнули хором юные футболисты.

И в этот момент Серёжа подал тихий, но какой-то всепроникающий и леденящий голос.

– Да не было никакого матча смерти, – буркнул он вроде бы самому себе под нос, но так, что слышно стало и окружающим. – Против немецких солдат играла команда «Старт» Киевского хлебозавода, в которой лишь несколько футболистов имели отношение к «Динамо». До так называемого матча смерти они провели чуть ли не десяток встреч с немцами. Их последующий арест с победой в том матче никак не связан. По сути, эта игра, как и все остальные, была актом коллаборационизма, из которого потом сотворили красивую легенду. Зачем – непонятно.

На мгновение Макарову показалось, что пацаны сейчас просто растерзают Бабаева. Он даже движение сделал, чтобы отгородить его от праведного гнева пионеров. Но нет, никто не шелохнулся, а некоторые и вовсе усмехнулись на Серёжины слова.

Когда судья дал стартовый свисток, Володя решил поговорить с юным скептиком и провокатором серьёзно.

– На какой волне, говоришь, «Голос Америки» ловится? – подсел он к равнодушно наблюдавшему футбольные баталии подростку.

– Разве я что-то говорил про «Голос Америки»? – холодно удивился Серёжа.

– А откуда всё это у тебя? – Макаров чувствовал, что эмоции переполняют его. – Грязь эта, выдумки нелепые, желание опошлить и очернить всё святое!? Не в журнале «Костёр» же ты это прочитал?

– Это не выдумки, – так же отстранённо и безучастно отвечал Бабаев, – это правда. И зарубежные радиостанции здесь не при чём, хотя я знаю об их существовании. Грамотный человек всегда может отделить истину от домыслов даже по публикациям в советской прессе. Просто я сопоставляю факты, анализирую, задумываюсь. В отличие от вас, привыкшего потреблять готовые лакированные завтраки.

Все ребята обращались к вожатым на «ты». Но не столько это высокомерное «вы» покоробило Макарова, а тот ужасающий смысл, что содержался в этой не по годам ядовитой фразе. Впервые за всё свое недолгое соприкосновение с великой наукой педагогикой, да что там – впервые в жизни Володе захотелось ударить ребёнка. Знаменитый педагог Макаренко, почти однофамилец, признался в «Педагогической поэме», что однажды и ему пришлось залепить пощёчину своему воспитаннику. Макаренко сожалел о случившемся, но всё же делал вывод, что порой без подобных методов обойтись нельзя. Володя никак не мог согласиться с ним в этом. Если ударил равного – да, это оправдано. Если более сильного – тем более. Но если сорвался на том, кто слабее, на ребёнке – тебе не место в педагогике. Что бы там ни писал Макаренко.

Ему стало страшно от этого желания – яростного желания бить вместо возможности разговаривать и доказывать свою правоту. «Если ударю – это проигрыш, – мелькнула мысль. – Абсолютный проигрыш перед жизнью и самим собой».

Он сдержался и с изумлением несколько напряжённых секунд взирал на свою уже расслабленную, уже пристыженную, но лишь недавно бывшую сжатой, злой и непримиримой пятерню. Кажется, Серёжа почувствовал ту борьбу, что происходила с вожатым, и посматривал на него насмешливо. По крайней мере, именно насмешливость разглядел в его мимолётном взгляде Макаров.

– Ты же наш, – почти умоляюще обратился к мальчику Володя, – ты же советский! Откуда в тебе столько сомнений, столько цинизма? Почему ты работаешь на наших врагов?

Бабаев выразительно вздёрнул бровями, словно говоря: «Мама родная, и с каким же идиотом я треплюсь!» Но вслух произнёс другое, этакое изумлённо-наивное:

– На врагов? Каких врагов? Мы в центре Советского Союза, до врагов тысячи километров. Не передёргивайте, товарищ вожатый.

Тот матч седьмой отряд проиграл с сокрушительным и унизительным счётом – 0:7. Ребята возвращались в корпус понурив головы. Особенно переживал вратарь, капитан и негласный лидер отряда Алёша Зайченко.

– Тяжело проигрывать, Серёга, – приобнял он по дороге Бабаева, с которым до этого вроде и не общался никогда. – А всему виной неправильная тактика, которую наш вожатый выбрал. Нас и ничья устраивала, а он вперёд всех погнал, тылы оголил. Вот и остались без защиты.

– Да уж, – согласился Серёжа, – сегодня стоило сыграть расчётливее.

Макаров шёл впереди, но разговор этот расслышал. Ещё одним тяжёлым укором отозвался он ему в сердце. Что-то идёт не так, понял он.

В последующие дни тревожная оценка идеологического и психологического состояния подростка Сергея Бабаева в глазах вожатых седьмого отряда только усиливалась. Как ни странно, вызывающее поведение мальчика, его демонстративная отстранённость от событий и саркастичные комментарии находили среди сверстников всё больше понимания. И в столовой он уже сидел не на отшибе и не в одиночестве, и на пляже был окружён благодарными слушателями, и на скамейке перед отрядным корпусом. Даже девочки, которых подобные «ботаники» никогда не привлекали, иной раз заворожено вслушивались в его негромкий бубнёж, сопровождавшийся угловатыми и застенчивыми телодвижениями.

– Ну вот для чего Наполеон пришёл в Россию? – доносились до Володи Макарова обрывки Серёжиных фраз.

– Захватчиком был, мир покорить хотел, – отвечал ему кто-то из ребят.

– А вот и нет! – так же сдержанно, но с явным торжеством, прячущимся где-то в обертонах, возражал Бабаев. – Наполеон был человеком прогрессивных взглядов, демократом, он не покорять Россию шёл, а освобождать её от монархической власти. Ещё неизвестно, как развивалась бы наша история, свергни он тогда династию Романовых. Может, всё пошло бы цивилизованным путём, без революций и крови.

– Да не Попов изобрёл радио, – слышались Макарову в другой раз обрывки Серёжиной проповеди, – а итальянец Маркони! Именно он построил первый работающий аппарат. Просто вот эта похвальба наша отечественная любой факт исказить готова. Впереди всей планеты быть хотим, невзирая ни на что.

Заметив поблизости Володю, Бабаев неизменно замолкал. Окружавшие его ребята смотрели на вожатого странно, неприязненно, словно он их арестовать собирался и в тюрьму упрятать. Как на врага смотрели. Потеря контакта с подопечными больно отражалась на Володином самомнении и педагогических представлениях о гармоничном коллективе, в котором наставник не надсмотрщик и судья, а старший товарищ. Порой, в тревожные минуты предсонья он даже начинал задумываться о правильности выбранного жизненного пути. О том, что, быть может, ошибся с институтом.

Не могла не беспокоиться о влиянии Серёжи Бабаева на ребят и Лена Чиркова. Она тоже замечала, что девочки – её, так сказать, сфера ответственности – делались с каждым днём всё развязнее и неуправляемее. Если раньше ей и двух минут было достаточно, чтобы вовлечь девчонок в какое-то действо, заинтересовать их и мотивировать, то сейчас всё делалось с уговорами, мольбами, а порой и обещанием наказаний. Обрывки Серёжиных разговоров доносились и до неё, причём выглядели они в её пересказе совсем уж как-то пугающе.

– Я тут подслушала ненароком беседу ребят, – делилась она с Володей. – Конечно, нехорошо подслушивать, но просто так получилось… Так вот, Бабаев что-то говорил об ошибке советской армии в 1968 году в Чехословакии.

– Что именно? – напрягся Макаров.

– Ну, что-то вроде того, что это было недемократично, что это было военное вмешательство в дела другого государства. И даже, – они понизила голос до шёпота, – прозвучала такая фраза: «растоптали свободу».

Володя лишь тяжко вздохнул.

– А ещё они что-то про Новочеркасск говорили. Ты был в этом городе, нет? И я не была. Так вот, какой-то расстрел упоминали, трупы рабочих. И опять похожая фраза – «убили свободу».

Несколько минут длилась тяжёлая пауза. Макаров напряжённо смотрел в землю, Чиркова – на него.

– Лена, – наконец произнёс Володя, – ситуация выходит из-под нашего контроля.

– Да, да, – согласилась растерянно Леночка.

– А если быть откровенным, то мы уже ей не владеем. Перед нами гораздо более серьёзный противник, чем казалось ранее.

– Значит, он не просто юный циник, а идеологический враг?

– Давай воздержимся от оценок. Мы не обладаем достаточным опытом, чтобы давать их.

– Так что же, сообщим директору пионерского лагеря? И в органы? – предположила Лена.

– Директора в известность поставим, – согласился Макаров. – Органы лучше пока не беспокоить. Есть у меня один вариант… Последний, можно сказать. Думаю, должен быть какой-то результат.

– А что за вариант?

– В общем, так… – начал Володя…

Аккуратная разноцветная беседка, с которой открывался потрясающий вид на Волгу и простиравшиеся за ней горизонты, располагалась за территорией лагеря. Тихий час Серёжа предпочитал проводить не в кровати, а именно здесь: выбирался тайком из комнаты, нырял в кустарник, а затем перемахивал через металлический забор и почти на целый час оказывался предоставлен сам себе. Эта кратковременная свобода радовала и умиротворяла его: ненавистные лагерные порядки оставались позади, суетливые взрослые со своими нелепыми и жестокими требованиями отступали на задний план, он оставался наедине со своими мыслями и рассуждениями – единственным, что по-настоящему радовало его в этой жизни. Не раз его неодолимо тянуло и вовсе рвануть вдоль Волги до самого города и никогда не возвращаться к этим пыточным условиям лагерного существования, но, представив себе реакцию матери, которую и так то и дело дёргали все кому не лень из-за непутёвого и «неправильного» сына, её огорчение и слёзы, он перебарывал в себе эти позывы.

После смерти отца-инженера, погибшего три года назад на пусконаладочных работах при строительстве гидроэлектростанции, мать осталась одна с тремя детьми. Кроме Серёжи, старшего, судьба преподнесла ей тяжёлый и ответственный труд по воспитанию и подготовки к жизни двух семилетних близняшек, девочки Наташи и мальчика Валеры. Они проводили лето в деревне у бабушки. В сентябре им в первых класс. Утопавшая в заботах мама, трудившаяся зубным врачом, хотя бы на летний период могла чуть-чуть раздышаться. «Если бы они не убили отца, – думал Серёжа, всем сердцем жалея вертящуюся как белка в колесе и чудовищно устававшую мать, – то всё было бы по-другому». В глубине души ему казалось, что с уходом папы жизнь потеряла если и не полный смысл, то большую и самую содержательную его часть.

В тот день от книги повестей и рассказов Роберта Шекли Серёжу заставили оторваться чьи-то шаги. Мальчик удивлённо вскинул голову и заметил приближавшегося к беседке седовласого, но крепкого и бодрого мужчину. Он был одет в светло-серый пиджак, на котором яркими красками горели орденские планки. Ветеран держал в руках трость, но почти не опирался на неё, хотя было заметно, что он прихрамывает. Серёжа невольно напрягся при виде постороннего – это место он считал своим собственным укромным уголком и был расстроен, что кто-то нарушил его сладкое одиночество.

– Здравствуйте! – сказал, поднимаясь по ступенькам беседки, мужчина.

Серёжа оглянулся, но никого, кроме них, здесь не было – дедушка здоровался именно с ним.

– Здравствуйте, – отозвался он, смущаясь.

– Разрешите, молодой человек, присесть рядом с вами и насладиться прекрасным видом, – попросил ветеран. – Вы заметили, как величественно и прекрасно выглядит сегодня Волга?

– Да, пожалуйста, – пробормотал Бабаев, инстинктивно отодвигаясь в сторону, хотя свободного места на скамейке оставалось предостаточно.

Мужчина присел чуть поодаль, достал из бокового кармана пиджака отглаженный, похрустывающий носовой платок и вытер выступившую на лбу испарину.

– Много читаю в последнее время, – произнёс он без всякого вступления, словно в пустоту, но явно подразумевая привлечь внимание подростка. – Благо, сейчас на пенсии и свободного времени хватает. И знаете, – он коротко взглянул на Серёжу, – увлёкся в последнее время историей империи Александра Македонского. Вы случайно не поклонник исторических исследований?

– Ну да, почитываю, – всё так же смущённо ответил Бабаев.

– Ну тогда мы с вами найдём общий язык! – радостно констатировал ветеран. – Что меня больше всего интересует, – продолжал он, – так это то, как легко империя, созданная фанатичной страстью и железной волей Александра, распалась. А ведь она была чрезвычайно прогрессивным для своего времени государством. Александр Македонский связал Европу с Азией, объединил совершенно разные культуры и представления о жизни. Это была одна из попыток некой мировой универсализации, возможность дать людям жить по единым, общим для всех законам и ценностям, не разрушая самих себя в местечковом варварстве. И, тем не менее, созданная им держава прекратила своё существование.