Илимская Атлантида. Собрание сочинений

Проснувшись в доме председателя колхоза, позавтракав нехитрой деревенской снедью, Александр спросил гостеприимного хозяина.

– Иван Андреевич, а лоцман на пороге в Симахина на месте?

– А ты чего, на Ангару собрался?

– Да, на Ангару, у меня дела есть и почты много.

Иван Андреевич, не ответив, задумался.

– Так что – его нет там? – повторил вопрос Александр.

– Вода упала в Илиме, отпросился он на неделю.

В разговор вмешалась жена председателя колхоза.

– Иван, там же у самого порога в рыбацком доме живет бригадир рыбацкой бригады.

– А ты почем знаешь об этом? – ревниво заинтересовался этой неизвестной ему подробностью Иван Андреевич.

– Но люди же знают, говорят.

– И что из этого? Нашему гостю надо ведь через пороги пройти, а не рыбу там ловить.

– Но он, говорят, и через пороги проводит катера и лодки, – как школьная отличница решила трудный вопрос жена председателя.

– А кто ответ держать будет, если что случится?

Жена потупила взор и замолчала.

– Вот то-то. Нечего тебе ответить. А отвечать буду я, голубушка, – ласково, но непререкаемо ответил жене Иван Андреевич.

– Почему отвечать будете вы? – удивился Александр.

– Лоцман приписан к нашему колхозу, а без него через порог ходить нельзя. Закон. И против него не попрешь, – улыбнулся Иван Андреевич.

– А давайте так решим эту задачку: я дойду до порога и постараюсь там договориться, чтобы почту отправили на Ангару, – рассудил свои действия Александр.

– Ну если так, Саша, то даю добро. Только будь осторожен, не хитри, чтобы от меня отвязаться. Симахинский он шумом бьет по голове, а за ним Затейский – самый кровожадный, сколько там народу потонуло – не счесть.

– Иван Андреевич, ходил я через эти пороги, когда землеустроителем работал. Твоя правда, с лоцманом ходил. Но и сейчас не боюсь. Даст Бог, к вечеру вернусь, – радостно проговорил гость.

– Не зарекайся, Александр, – по-матерински предостерегла молодого мужчину жена председателя.

Только во второй половине дня Бугров и моторист добрались на катере до рыбацкого дома. Действительно, вода в реке упала, потому шли потихоньку, чтобы не налететь на отмели, которые порой занимали половину ширины реки, из-за темного цвета воды было трудно определить фарватер.

Наконец под днищем зашуршала прибрежная галька, и катер остановился в нужном месте. Александр спрыгнул с носа, пытаясь оказаться на суше не замочив ног, но немного не дотянул и со всего маху плюхнулся в воду, окатившую его веером брызг. Из дома, выстроенного на самом берегу, вышел молодой мужчина, приветливо щурясь, пошел навстречу приезжим. Он был высок, рост увеличивала копна волнистых волос, в которых виднелись проблески седины, небольшая темная борода, закрывающая скулы и подбородок, придавала изысканность всему облику.

Его шаг был твердым, уверенным, казалось, что этот мужчина был когда-то военным. Руки его не болтались плетьми, а двигались в такт шагов.

Александр, смахивая капли воды с брюк и куртки, поджидал хозяина дома на берегу.

– Важные гости, вижу, к нам пожаловали, – подходя, басовито проговорил мужчина и, скривив губы в подобие улыбки, подчеркнуто холодно добавил:

– Очень рад. Даже не представляете, как рад вашему приезду.

Александр удивленно и внимательно посмотрел на незнакомца, в приветствии которого не почувствовал дружелюбия.

– А что, мы с вами знакомы?

Молодой мужчина скривил улыбку еще раз и пожал плечами.

– Может, вы меня с кем-то перепутали, уважаемый? – замечая в мужчине знакомые черточки, продолжил сопротивляться Александр.

– Нет, Александр Павлович, я вас ни с кем не спутаю, ваши портреты в нашей газете печатаются почти еженедельно.

– А… вы про это, да, печатаются, такая популярность связана с моей работой.

Таинственный хозяин, перекрикивая гудящий порог, пригласил посетителей в дом.

– Пойдемте, гости, под защиту стен и крыши, а то через пять минут глотки сорвем.

В доме было умиротворяюще тихо, шум порога не мог пробить толстые бревенчатые стены и тройные рамы окон, которые не снимали даже летом.

Когда расположились по лавкам возле длинного, сколоченного из досок стола, хозяин дома с подчеркнутым уважением спросил приезжих:

– Чай? Или желаете подкрепиться покрепче?

– Только чай, – сдержано ответил Александр. – Но сначала давайте познакомимся.

– Давай, Саня.

– Саня? – удивился Александр. – Так меня только в детстве звали.

– Вот видишь, значит, не забыл.

– Но я-то тебя узнать не могу, – от беспамятства стукнул ладонью по столу Александр Бугров.

– Наверное, я подрос, и бородой обзавелся. Ладно, томить не буду: звать-величать меня Юрий Макаров.

– Кто? – Александр даже подскочил на месте. – Не может быть, Юрка, это ты!?

– Да, я.

– Столько лет не виделись! – радостным тоном вскричал Александр.

– Ну уж не так и много по меркам вечности, – снисходительно и явно недоброжелательно произнес Юрий.

Александр подошел к другу детства, раскинув руки для объятий, но тот сделал вид, что нежного жеста не заметил.

– Ты чего? Сердишься на меня? – попытался уточнить обстановку Александр.

– Саня, спасибо скажи, что при встрече по морде не дал.

– Это за что? – опешил мужчина.

– А то ты не знаешь?

Александр, пожав плечами, удивленно посмотрел на Юрия.

– Тем хуже для тебя, что не знаешь, что делаешь, – голос Юрия приобрел металлические нотки, и Александр почувствовал, что дело, действительно, может дойти до драки. Он подавил все свои негативные эмоции и все еще дружелюбно попробовал уточнить:

– Что же я такого делаю?

– Врагам нашей родной земли служишь! – выкрикнул Юрий, насупившись.

– Не пойму я нашего разговора, Юра, объясни, – все еще учтиво и сдержанно Александр пытался спасти беседу.

– Не понимаешь, тогда пей чай.

Юрий поставил на стол большой пузатый чайник, расписанный крупными синими и красными цветами и веточками с золотыми листочками. Приоткрыл крышку. Сладко пахнуло разнотравьем и ягодами, Александр определил иван-чай, малину, смородину. Вместе с кружками хозяин принес из закутка, где стояла русская печь, похожую на распластанную камбалу тарелку с шаньгами и пирогами.

– Ты что, сам стряпней занимаешься? – с улыбкой спросил хозяина моторист катера.

– Мне нет нужды этим заниматься. Утром деревенские принесли, угощайтесь. Пироги вкусны, начинки разные – и капуста, и ягода, и рыба.

Юрий заботливо налил всем, включая себя, душистого чая, гости молча наслаждались напитком и деревенской стряпней.

Александр, однако, чувствовал нарастающее волнение, он не любил недомолвок, поэтому, не закончив чаепитие, поставил кружку на стол и, глядя прямо в глаза друга детства, спросил:

– Юра, а каким врагам я служу?

Тот как будто бы ждал этого вопроса, ответил мгновенно:

– Тем, кто рушит наш исконный мир – Илим, деревни, что прожили на белом свете больше трехсот лет. Тем, кто пашни, луга сенокосные намеревается потопить.

– Но откуда ты взял, что это враги? Они наши соотечественники, такие же советские люди.

– Ты думаешь, что советские люди не могут быть врагами своей родины. Разве у нас мало предателей сидит в лагерях и тюрьмах?

– Но это другие случаи. Это печальные исключения из русского народа.

– Да такие же. Полицейские, что служили у фашистов в войну, были тоже советские люди.

– Так ты меня сравниваешь с этими палачами? – вспылил Александр, и его лицо от возмущения и обиды запылало.

– Не сравниваю, а отвечаю на твои вопросы. Зачем ты согласился и пошел им прислуживать? Они ведь знали, кого брать в услужение. И ты не отказался, согласился нашу красивую землю губить.

– Это ты метафорами мыслишь, знаю твои поэтические пристрастия. А у меня обычная работа. Нелегкая, все время командировки и встречи с людьми в домах, сельсоветах, клубах, на фермах, порой на полях и сенокосных угодьях.

– Пусть бы это делали чужие люди, но не ты, человек, которому я верил, – сердито выпалил Юрий.

– Но я ведь сделаю это лучше, бережнее, с любовью к своей земле и ее людям, – смягчив интонацию, попытался объяснить ситуацию Александр.

– А другие, неумелые, не смогли бы ничего сделать и потоп бы остановили, – категорично парировал Юра.

– Потоп не остановить, это государственное решение, и он не зависит от того, кто будет агитировать за переселение.

– Ты ошибаешься, Саня, все зависит от людей, от каждого из нас. Как можно помогать деятелям, кто решил где-то там, в Москве, твою землю уничтожить, – упрямо не сдавался друг детства.

– Неужели, Юра, ты не понимаешь?

– Что я не понимаю?

– Когда построят электростанцию, появятся новые города, железные дороги, расцветет наш край, возмужает, – вдохновенно убеждал его Бугров.

– Расцветет, говоришь? А меня об этом спросили, со мной посоветовались, а мне нужны твои города такою гибельной ценой, – со слезами на глазах отстаивал свою правду оппонент.

– Решение приняли на самом верху, там все оценили, работали ученые.

– Ты просто чужие слова пересказываешь по привычке. Или присутствовал, когда они оценивали?

– Да ну тебя, Юрка, я тебя не узнаю, – с сожалением проговорил Александр.

– Не нравится, Саня, терпи. На собраниях, которые ты проводишь, таких слов не услышишь. У нас начальства боятся, вот и помалкивают наши бедные земляки.

Бугров почувствовал правоту в словах друга детства. Конечно, таких откровенных разговоров не было, стычек и скандалов тоже, но кто-то однажды прострелил борт его лодки. Александр и сам всегда испытывал чувство вины, мысленно оправдывая свою работу и себя; те, кому он помогал, переживали за себя и свои личные потери, а ему приходилось переживать за все: и за себя, и за каждого человека. Кому нужны его объяснения и переживания? Даже Юрка, старый приятель, после долгой разлуки расспрашивает не о семье, не о здоровье, а сразу врагом называет.

А ведь в эти трагические времена Илим и деревни на его берегу стали роднее и любимее, чем прежде. Их беззащитность была настолько очевидна, что Александр неоднократно ставил под сомнение свою миссию. Слова друга сильно его задели и обидели.

Он, отодвинув чашку, молча встал из-за стола, вышел на улицу, сел на завалинку у входа. Юрка, так же молча, вышел следом, опустился рядом. Взоры друзей, устремленные на реку, скрестились как шпаги на ее волнах. Стиснутый берегами Илим пытался выбраться из западни, будто цирковой силач из цепей. Плевался белой пеной, кидался камнями, шумел так громко, что перекрывал все другие звуки.

– Пошли, Саня, в дом, – крикнул Юра, – здесь не поговоришь.

– Иди, я сейчас приду, остужу немного сердце и голову от твоей критики, – прокричал в ответ Александр.

– Уже месяц как вода в Илиме упала, – пояснил Юра, когда все вновь собрались в избе, – поэтому, если необходимо перейти порог на катере, я постараюсь помочь, но за счастливый итог не ручаюсь. Могу перейти на своей казанке. И свозить куда надо. Если у вас почта в ангарские деревни, то утром оттуда будут рыбаки, вместе пойдем на ямы сети ставить. Они утром почту заберут и развезут по деревням.

Общим советом решили порог не переходить.

– После хорошего дождя приезжайте, – со смешком посоветовал немного успокоившийся Юрий.

При расставании Александр все-таки поинтересовался судьбой друга детства.

– А ты-то как здесь оказался?

– Где тут? – переспросил тот, затягивая ответ. – В этом рыбацком доме я временно. Мы дежурим по очереди, вот как тебе приехать, аккурат, моя очередь подошла.

– А в эти края как попал?

– Это еще проще. Ушел в армию, взяли на флот, прослужил больше четырех лет. Пока служил, мама и дед померли. Сестры замуж вышли и улетели вить счастливые гнезда в большие города. Пришел я из армии, ужаснулся разрухе. И дом в деревне, и зимовье в ухожье вот-вот рухнут. Стал порядок наводить. Встретил Аню Карнаухову, ты должен ее помнить, ведь в одном классе учились.

– Аню, конечно, помню, – искренне порадовался счастью друга Александр.

– Ну вот, поженились и уехали к ее родителям в Кеуль. Учитывая мой морской опыт, стал командовать рыболовецкой бригадой. Сейчас сынок родился, Сашкой назвали.

– Сашкой! – восторженно воскликнул Бугров.

– А ты чего, против?

– Мне-то зачем против быть. Наоборот, в радость такого тезку заиметь, – широко улыбаясь, ответил Александр.

– Вот так и живем, газеты читаем, там ты иногда нам рассказываешь, как будет хорошо илимчанам в Железногорске, в Рудногорске. А ведь они народ битый, и с белогвардейцами Каппеля сражались в Гражданскую, и фашистов били в Отечественную, и погибали безропотно за Родину. Больше всего их погибло под Москвой и Ленинградом, в Сталинградской и Курской битвах, под Орлом и Смоленском.

Юрий задумался, помолчал, потом продолжил свой монолог:

– Хорошо, что мы в твои планы не вписываемся. Правда, и у нас могут наступить перемены, про Богучаны речь пошла. Но нескоро, надеемся. Хотя Ангара там заманчивая, широкая, как море. А как ты, Саня? Что про себя не рассказываешь?

– Ты же говоришь, что про меня все в газетах написано.

– Я про личную жизнь спрашиваю.

Александр заметил неподдельный интерес друга.

– Личное, говоришь? Да у меня с этой работой все перемешалось: и личное, и общественное. Иногда хочется все бросить и уйти. Но не могу, Юра. Работа моя связана не только с переселением людей. Мне приходится заниматься отводом земли для леспромхозов, для горно-обогатительного комбината. Трудно, но интересно. И дома все ладно. Молодая жена радуется нашим коротким встречам, она меня понимает и не оспаривает мой выбор, Юра. Так-то.

– А ты про нашу клятву на Красном Яру помнишь? – понизив голос, выразительно сказал Юрий. – Для меня это одно из самых памятных событий в жизни.

– Помню, конечно, наше глупое детство, и тот день не забыл, – смущенно откликнулся Саша.

– Нет, Саня, я тот день не связываю только с детством. Мы тогда из детства уходили, вступали во взрослую жизнь. И я этой клятве верен. А ты?..

Приятели опять замолчали, минут пять не глядели друг на друга, ничего не говорили. Моторист с матросом уже занесли пакеты и мешки с почтой в дом.

Не дождавшись ответа своего успешного в карьере и в жизни друга, Юра, удрученно вздохнув, стал прощаться.

– Пора, Саня. Дай Бог, встретимся еще.

– Будь здоров, Юра, теперь знаю, где ты, в случае чего за помощью обращусь. Не откажешь? – как будто повеселев в связи с окончанием неожиданного свидания с прошлым, спросил Александр.

– Через порог провести, почту доставить до ангарских деревень, в таких делах всегда можешь на меня положиться, – сдержанно пообещал друг.

На прощание друзья все-таки обнялись.

В здешних краях времена года сменяются резко, быстро, мелькают, как картинки в калейдоскопе. Лето коротко. Осень – ненастна. Зато зима хозяйствует почти полгода, расталкивая осень и весну своими острыми ледяными локтями. Еще нежишься в солнечных лучах, а первые снежинки уже нацелились на землю, ночные заморозки тащат вслед за собой устойчивые дневные морозцы.

Илим дольше всех борется с зимой за свою свободу, сопротивляется изо всех сил. Но и его в конце октября укрощает белая льдистая пелена. И образуется для всех широкая, ровная дорога, соединяющая деревни, заимки, покосы, весь здешний мир.

Командировки у Александра в это время стали постоянны. Бывало, неделями его не видели дома. И все это время: встречи, переговоры о домах, пригодных к переносу, о пенсионерах, о новых колхозах и совхозах. Однажды, по возвращении из очередной поездки, Бугров был вызван к председателю райсовета. Тот кивнул головой, вместо «здравствуй» спросил:

– Александр Павлович, вы давно в колхозе Зарубкина были?

– У Зарубкина бываю. Разговор о переселении вели летом, потом перед ледоставом заезжал. Правда, жители все на хозяйстве – на гумне и скотном дворе. С председателем перекинулись парой слов, и я уехал на Ангару.

– Ушли люди из Зарубкина, все ушли, – сообщая это известие, начальник поморщился, как от лимона.

– Что значит ушли? – оторопел Бугров.

– Об этом я тебя хотел спросить, чем же они были так недовольны, что ни в райком, ни в райсовет с жалобой не пришли, а встали и ушли? Чем ты их так застращал?

– А куда ушли? – продолжал задавать односложные вопросы расстроенный Александр.

– Можем только догадываться. Одно могу сказать – не к Черному морю потопали, а на север, в Якутию, подальше от нас. Органы сейчас уточняют.

– И что, никому не сказали о своем уходе?

– Нет, почему же, председатель Иван Андреевич Зарубкин зашел в райсовет, передал ключи, документы, печать и был таков. Скот они соседнему колхозу отдали. Технику, что другие хозяйства не взяли, заперли в сарае. С государством они по всем статьям рассчитались. Честные люди.

– А разве так можно?

– Что можно?

– Встать и уйти.

– Кто его знает? Можно – нельзя? Ушли-то одни старики, молодые раньше разлетелись.

– А вернуть их нереально?

– Догони, поверни, предложи взамен дворцы.

– Они просили-то малость: всю деревню переселить на заимку. Хотели все вместе жить до самой смерти, – жалостливо оправдывал своих подопечных вконец расстроившийся Бугров.

– Ну вот теперь они все вместе, как хотели, до самой смерти, – с издевкой проговорил начальник и тут же строгим тоном приказал:

– Александр Павлович, прошу посетить деревню в ближайшее время.

– Хорошо, – ответил Бугров, не задавая лишних вопросов.

На другой день он отправился в деревню Зарубкина.

Всю дорогу ему не давала покоя мысль: почему? зачем они так поступили? Неужели это он виноват: не поговорил с людьми по душам, рубанул с плеча, запугал стариков? Добрался Бугров до деревни в полдень, оставив лошадь внизу, у реки. Накинув поводок от узды на корягу, к которой летом привязывали лодки, с трудом поднялся по скользкому угору на деревенскую улицу.

Вьюга утромбовала снег, мороз превратил его поверхность в гладкий, зеркальный наст, слепяще отражающий солнце. Искристые лучики источали и клочки снега, зацепившегося за ветки деревьев, разлегшегося на крышах домов и амбаров. Чистейшее сияние и звенящая тишина заполнили пустые улицы, уже занесенные снегом. Деревня казалось прекрасной покойницей, укрытой белоснежным саваном.

– Красиво сверкают на солнце заснеженные деревья, – отметил про себя Александр и с огорчением подумал: – Но чего же я хочу здесь увидеть? Зачем мне надо было сюда ехать, когда все ясно, не осталось никого. Как же это они так быстро смогли подняться и исчезнуть без следа? По-партизански. А ведь среди жителей деревни немало участников войны, наверное, навыки оттуда, с боевых полей, – оправдывал себя Александр, наслаждаясь красотой и тишиной. Он хотел было уже возвращаться к реке, как в конце улицы заметил идущий из трубы дым. Даже не дым, а светлую тоненькую витиеватую ленточку над заснеженной крышей. По опыту Бугров знал, что так горят в печи березовые дрова. Значит, в доме есть живая душа. А вдруг беглые? Уж с ними-то встреча совсем не к месту.

Александр, поскрипывая морозным снегом, не спеша, стараясь издавать как можно меньше шума, пошел по улице, предусмотрительно оглядываясь по сторонам, понимая, что на фоне белого снега он виден хорошо, как летний заяц.

– Удобная я сейчас мишень для любого охотника, – усмехнулся про себя Бугров.

За несколько домов до искомого навстречу к нему с лаем подбежала собака. Но вместо того, чтобы вцепиться в незваного гостя, только прыгала вокруг, звонким лаем нарушая тишину. Скрипя то ли коленками, то ли подошвами огромных валенок по морозному снегу, из калитки появился старый дед, дребезжащим голосом прикрикнул на собаку.

Та, поджав хвост и повизгивая, попятилась к хозяину, не упуская из вида незваного гостя.

– Иди, иди, защитница, – замахал дед рукой на собаку.

Та послушно выполнила его приказ и скрылась во дворе, время от времени показываясь в проеме калитки.

– Ты чего, испугался моей псины, что ли? – поддел дед Александра. – Заходь, гостем будешь. Видишь, как нас замело, так что гости для нас как праздник.

– Добрый день, дед, – поздоровался Александр, перешагивая порог избы.

– Добрый, добрый, проходи, рассказывай, с чем пожаловал, – проскрипел дед.

Изба была небольшая, состояла традиционно из залы и отгороженной перегородкой кухни. К боку русской печки притулилась чугунная буржуйка, топилась только она, пропуская в комнату слегка горьковатый дым. Было тепло, но из-за закрытых ставнями окон темновато. К радости и удивлению Александра дед в избе был не один. Из кухоньки вышла худенькая старушка в толстой вязаной кофте, в повязанном на голову платке. Она быстро просеменила к столу, зажгла керосиновую лампу. При свете лампы Александр увидел застеленные пестрыми половиками полы. На стене между окнами висели часы в резном деревянном обрамлении, над часами расположился репродуктор – большое круглое колесо, обтянутое черной тканью. Еще довоенный.

– Присаживайтесь, – дед указал искореженной от трудов кистью руки на лавку, – звать-величать-то как?

– Александром, я у вас был прошлым летом, в клубе собрание проводил. Помните?

– Не помню я, головенка моя совсем «варить» перестала, – ответил без жалости к себе дед и сел напротив гостя, по-птичьи остро, внимательно и осторожно поглядывая на него.

– А чего в деревне пусто, где люди-то? – нетерпеливо задал мучивший его вопрос Александр.

– Так ушли все, – безразлично ответил дед.

– Куда ушли-то?

– Черт ее знает, куда? Далеко, сказывали, собираются.

– А вы почему остались? – глядя с восхищением на смелых зимовщиков, поинтересовался Бугров.

– Некуда нам идти, да и за деревней пригляд нужен.

Александр заметил, как разгорается в старике сила голоса, формируется в голове ясная мысль.

– Как же вы одни-то? Боязно, поди? Да и в чем ваш пригляд состоит? – продолжая удивляться и восхищаться, Александр засыпал вопросами своих новых знакомых.

– Кого боятся, кому мы нужны? Соседи из Симахиной приглядывают за нами, смотрят, живы ли, керосинчику, муки и рыбешки подбрасывают. А мы за деревней смотрим. Если от нее глаз человек отведет, она сразу осядет, загрустит, как потерявшийся ребенок, заплачет и упадет на землю. А с нами ей веселее. Да что разговоры разговаривать, давай, молодец, чайку попьем.

Александр радостно кивнул головой, надеясь, что за чаем дед расскажет историю исхода людей из деревни.

– Пелагея, – крикнул дед, глядя в сторону кухни, – ставь чайник на стол.

Бабулька, сидевшая рядом, кокетливо ткнула деда острым локотком.

– Илья, чего кричишь, я же у тебя под боком устроилась.

– Прости меня, не заметил. И к чаю красную рыбку не забудь, милая.

– Хорошо, хорошо, все, что просишь, принесу, дедушка, – мелодично, по-девичьи произнесла старушка.

– А рыбка красная откуда? – продолжал удивляться Александр.

– Ангарская стерлядочка, вкусная. Это нам Юрка Макаров гостинцы с попутчиками присылает. Сам раза два был, но сейчас домой в Кеуль укатил.

– Макарова я знаю, – обрадовался Александр той мысли, что вот так неожиданно пустота наполнилась людьми, связанными между собой любовью и заботой.

– Юрку все знают и на Илиме, и на Ангаре, он мужик стоящий, – разговорился дед Илья, но бабка Пелагея со своими женскими заботами вклинилась в разговор:

– Илья, с молоком чай-то будем пить, али как?

– А чего ты меня спрашиваешь, гостя спроси.

Александр понял, что требуется его согласие, развел руки, как будто собрался обнять старичков, и пояснил:

– Да я любой чай люблю, какой вы употребляете, такой и мне сгодится.

Через пять минут на столе появился видавший виды большой медный чайник, из носика которого струился витиеватый пар.

«Как тот дым, что вьется над трубой, – подумал Александр. – Все-то в этом мире связано, подобно, потому, наверное, и прочно».

Посередине стола расположилась тарелка с бруснично-красными ломтиками деликатесной рыбы. Даже в избяном полумраке они искрились, как снег на улице. Аромат, исходивший от рыбы, тоже напоминал запах лесных ягод. А на самом деле это был аромат таежной реки, настоянный на травах, пропитанной духом прибрежных пшеничных полей. Все закольцовывалось в этом чудном мире, все связывалось накрепко, на века.

– Ну, чем богаты, тем и рады, – смущенно пригласил дед Илья к чаепитию.

И все-таки Александру не терпелось расспросить стариков об ушедших людях, но он робел, понимая, кто в этом доме хозяин.

Дед Илья и начал:

– А ты куда, мил-человек, путь держишь?

– До деревни Ката нужно добраться.

– Да, путь не близкий. Бывали времена, когда и мы на Ангару проскакивали, но если вода на порогах позволяла. Я тогда помоложе был, у меня в Кате приятель живет, Савелий Карнаухов. Увидишь, привет от меня передай.