Там, где поёт тень

– Ты хочешь уехать? – спросила мать.

Они сидели вечером в комнате, где на пюпитре лежали ноты. Окно было открыто. С улицы доносились шаги, далёкий лай, голос продавца, задержавшегося допоздна.

– Хочу попробовать.

– Музыка?

– И музыка. И книги. И театр. Там всё сразу.

– Всё сразу бывает только в юности, – сказала она.

– Значит, надо спешить.

Донья Висента посмотрела на сына. Он говорил легко, но она слышала под этой лёгкостью нетерпение, почти боль. Матери слышат то, что дети тщательно не произносят.

– Мадрид не добрее Гранады.

– Я не ищу доброты.

– А что?

Он задумался.

– Простора.

Она встала, подошла к фортепиано, коснулась крышки.

– Простор иногда страшнее тесноты.

– Знаю.

– Нет, – сказала мать. – Пока не знаешь.

Он улыбнулся и поцеловал ей руку.

– Тогда пришлю письмо, когда узнаю.

Она хотела сказать ещё многое: чтобы был осторожен, чтобы не доверял каждому восхищённому взгляду, чтобы не тратил сердце на людей, которые любят только собственное отражение в чужом таланте, чтобы помнил – мир умеет наказывать тех, кто слишком заметен. Но вслух сказала другое:

– Возьми тёплую одежду.

Федерико рассмеялся.

– Мама, я еду в Мадрид, не в Сибирь.

– Тем более. В городах холоднее, потому что там люди делают вид, что им не холодно.

Он запомнил и это.

Перед отъездом он долго ходил по Гранаде. Поднимался к Альгамбре, смотрел на город, на крыши, башни, узкие улицы, на землю, которая держала слишком много прошлого. Ему казалось, что он покидает не место, а хор голосов. Каждый из них говорил: вернёшься. Никто не говорил – каким.

На вокзале отец держался практично: проверил багаж, дал наставления насчёт денег, знакомств, учёбы. Мать поправила ему воротник, хотя он был поправлен уже трижды. Родные говорили одновременно, носильщики кричали, поезд дышал паром и углём, как большое нетерпеливое животное.

– Пиши, – сказала мать.

– Обязательно.

– Не только когда нужны деньги.

– Тогда придётся писать очень редко, – вмешался отец.

– Папа, – сказал Федерико, – если я стану великим, долги будут выглядеть как часть биографии.

– Сначала стань человеком, который вовремя платит за жильё.

– Это гораздо труднее.

Отец хотел нахмуриться, но усмехнулся.

Поезд тронулся.

Гранада стала отступать. Сначала медленно, как обиженная женщина, потом быстрее. Федерико смотрел в окно, пока лица на платформе не смешались с дымом. Он чувствовал радость, тревогу, вину, ожидание. Внутри него словно открылась дверь, за которой шумели незнакомые голоса.

Он ещё не знал, что в Мадриде встретит людей, которые будут смеяться громче, думать дерзко и ранить точнее, чем принято в провинциальных гостиных. Не знал, что там появится юноша с глазами фанатика и художника, который однажды станет Сальвадором Дали. Не знал, что дружба может быть спектаклем, исповедью, дуэлью и пыткой. Не знал, что его собственное сердце окажется менее послушным, чем любая толпа.

Но поезд уже шёл на север.

А в купе напротив пожилая дама с клеткой, где сидела взъерошенная птица, пристально рассматривала Федерико.

– Молодой человек, вы студент?

– Да, сеньора.

– Юрист?

– Боже упаси.

– Врач?

– Нет.

– Тогда кто же?

Он подумал и ответил:

– Пока пассажир.

Дама неодобрительно поджала губы.

– Нынешняя молодёжь не любит определённости.

– Напротив, сеньора. Мы её очень любим. Просто она редко отвечает взаимностью.

Птица в клетке вдруг коротко чирикнула, будто согласилась.

Федерико засмеялся.

За окном исчезали поля. Впереди был Мадрид.

И где-то там, в ещё не прожитых комнатах, уже ждали голоса, которые изменят его жизнь.

Часть II

Глава четвёртая. Мадридская резиденция

Мадрид встретил Федерико не величием, а шумом.

Гранада умела говорить шёпотом из-за решёток, из-под арок, из глубины двориков, где вода перебирала камешки, словно чётки. Мадрид не шептал. Он выкрикивал себя на улицах, торговался, кашлял, смеялся, спорил, щёлкал каблуками, хлопал дверцами экипажей и трамваев, звенел стаканами, ругался газетными заголовками, пах кофе, углём, конским потом, типографской краской, духами и бедностью.

Федерико в первые дни ходил по городу с чувством человека, которого посадили в оркестр без партитуры. Всё звучало одновременно: колёса по мостовой, мальчишки-газетчики, женские голоса с балконов, мужские споры у кафе, колокола, уличные шарманки, свистки, смех. Он ловил интонации, как другие ловят монеты.