Маргарет и Кент
- -
- 100%
- +
– Прежде чем ответить на твой вопрос, можно я вам расскажу еще одну немного комичную историю. В пансионате были постоянные жильцы, и те, кто снимал комнаты на короткое время. Утром и вечером мы собирались в общей столовой и с удовольствием болтали на разные темы. Чаще всего обсуждали политическую обстановку в мире. Среди постояльцев мы особенно подружились с бароном Ван дер Стегеном. По всему было видно, что этот человек происходил из знатной фламандской семьи. И, кстати, однажды благодаря Ван дер Стегену, я был приглашен на прием в очень богатый дом. В открытке-приглашении значилось, что гостям надлежит быть во фраках или смокингах. К тому времени у меня уже был сшит отличный фрак. Белоснежную рубашку и галстук-бабочку я купил в одном из модных магазинов. Пришел домой и сразу же облачился в новый наряд: фрак, накрахмаленная рубашка с воротником-стойкой, изящная черная бабочка-галстук – в зеркале я был неотразим. Да, обязательно еще шляпа и перчатки. Без этого тогда в Брюсселе выйти из дома было просто неприлично.
– Да, сейчас шляпы носят гораздо реже, и перчатки никому не нужны, – поддакнула я.
– Так вот, подъезжаю на такси по указанному в открытке адресу, расплачиваюсь с шофером и направляюсь по широкой мраморной лестнице к двери в особняк. Дверь мне открывает господин во фраке, в белой накрахмаленной рубашке и черном галстуке-бабочке. Разумеется, я, наивный, принял его за хозяина и, дружелюбно улыбаясь, протянул руку для приветствия. Господин смутился и почему-то не подал мне руки, а жестом предложил пройти в вестибюль, где размещались ряды вешалок для пальто и плащей. Другой господин, тоже во фраке и черной бабочке, только что помог снять плащ гостю, пришедшему раньше, и повернулся в мою сторону. Бросив беглый взгляд на людей во фраках, на человека в смокинге и на гостей, которые беседовали с дамами, я только теперь определил дресс-код, о котором прежде не знал. Во фраки с черными галстуками-бабочками была одета исключительно прислуга. Гости, пришедшие во фраках, все были в белых галстуках-бабочках. И только гости в смокингах могли себе позволить черную бабочку. Неловкость, вызванная оплошностью в выборе цвета галстука, не покидала меня весь вечер. В тот вечер я всерьез беспокоился, что кто-нибудь примет меня за лакея, а потому не выпускал из рук бокал с недопитым шампанским и часто выходил на террасу покурить. Я впервые был на светском приеме такого уровня, и так оплошал. Уругвайский студент, которого я из себя изображал, мог этого и не знать, потому всему учился и все запоминал. Как люди подходят и заговаривают друг с другом. Как берут напитки и закуски с подноса официанта. Как общаются с дамами. Как одеты мужчины. Как пользуются салфетками и носовым платком. Как обмениваются визитными карточками. Как прощаются с хозяином и друг с другом перед тем, как уйти. Этому советских разведчиков тогда не учили, а вот из таких мелочей, которые в высшем обществе постигаются с детства, формируются годами, и складывается тот мир, в котором завсегдатаи легко определят чужака. Напрямую к выяснению разведданных это отношения не имеет, но без таких навыков разведчиком не станешь!
– Даже, если и не учили, по всей видимости, в разведчики отбирали тех людей, которые могли бы молниеносно сориентироваться в любой ситуации и обучались всему по ходу пьесы. В ту пору война в Европе ведь еще не началась? – уточнила я.
– Нет. Именно в пансионате, где останавливались и полковник-француз, и богатый датчанин, и еще много разных разговорчивых людей, я собирал по крупицам информацию о готовящейся войне. А также расспрашивал подвыпивших военных в пивных барах, слушал, о чем беседуют люди в кофейнях. В зашифрованном виде я передавал все самое важное, что удавалось узнать, через Адама нашей радистке Мальвине. В конце августа я отдал документы в Свободный университет, а когда 1 сентября 1939 года пришел на занятия – узнал, что в Европе началась война. В тот же день управляющая пансионатом огорошила меня известием о том, что со следующей недели в пансионате поселится уругвайский консул. Я, конечно, сделал вид, что обрадовался предстоящему соседству, но в экстренном порядке стал искать для себя другое жилье. Так через некоторое время и была выбрана двухкомнатная квартира на авеню Беко, дом 106. Мне тогда очень понравилось, что в доме были лифт и переговорное устройство. Можно будет встречаться с Адамом Миклером в этой квартире, а не только на улице и в кафе, где много посторонних ушей. К тому же коллега по резидентуре сможет оставаться у меня на ночь, если возникнет такая необходимость.
– Вы сразу влюбились в Маргарет, когда ее увидели? – честно говоря, меня уже меньше беспокоили шпионские страсти, и хотелось, как можно скорее, узнать, не только, что делал, но и что чувствовал человек, в которого больше сорока лет была влюблена красавица Маргарет.
– Нет! Сначала, я просто стал задумываться о том, что хотел бы в будущем иметь такую же семью, как у Зингеров. Быть таким же обеспеченным, как они, жить в таком же уютном и красивом доме. Чтобы неподалеку жили любимые дети. И чтобы эти дети, получившие прекрасное европейское образование, были также счастливы, создав собственные семьи. У меня ведь тоже были родители и отчий дом – в Ленинграде, на улице Чайковского. Но мои мама с папой всегда были сдержаны в чувствах, обитали в коммунальной квартире с общей кухней и туалетом на несколько семей, работали с утра до ночи, тяжело жили – денег постоянно не хватало. Мы с сестрой ходили в шитых-перешитых из родительской одежды и многократно штопаных вещах, в стоптанной обуви с облупленными носами. Я и в школе недоучился, сразу после восьмого класса пошел работать на завод в литейный цех. Тяжелые металлические болванки таскал, надрывался, руки были вечно все в царапинах и заусенцах. Всегда ходил полуголодный. Но не унывал, и думал тогда, что все примерно так живут, что так и надо. А там, где капитализм, народ живет еще хуже и тяжелее. Или вот, когда оказался в Испании, там вообще была война, смерть и бомбежки. Да, тогда я так именно и думал. И вот в Бельгии оказался. Сколько лет мне тогда было, посчитайте! Двадцать пять, двадцать шесть лет. Я, пожалуй, у Зингеров впервые увидел наглядно, что такое домашний уют и семейное счастье. И с той поры стал мечтать о такой же семье. Когда-нибудь потом, в будущем, но жить, как Зингеры. Или как Барча. Маргарет была красавицей! Чужой красавицей! Эрнест Барча обожал свою жену. Где я и где они… Мы жили на одной лестничной площадке, но наши миры совсем не совпадали!
Глава 14. Дорога к Родине
После ужина мы немного погуляли по площади рядом с отелем, и мне довелось услышать, что же случилось с Кентом, когда он оставил Маргарет и малыша в немецком лагере и отправился выполнять, как он считал и понимал, свой гражданский долг…
После лагеря несколько часов Кент со своими сообщниками и важными архивными документами на автомобиле пробирался в Констанц. Паннвиц, не скрывая нервного возбуждения, рассказывал о положении на фронтах. Было чрезвычайно интересно все это слушать, потому что за полтора месяца это были первые новости о том, что происходит вокруг. С собой везли рацию. Кент со Стлукой прямо из машины попытались связаться с Центром. Передали пробное сообщение. Все получилось. Радиограмма была принята Москвой. Но запрос о времени и месте перехода «к своим» по-прежнему остался без ответа.
Приехав в Констанц, Паннвиц приступил к своим прямым служебным обязанностям – начал вербовку агентов будущей немецкой разведки. Обо всех завербованных он докладывал теперь в два адреса – в Берлин и в Москву. Радиопередачи велись в откровенно опасном режиме.
На дворе был апрель 1945 года. Союзники заняли Франкфурт-на-Майне и Мюнстер. Французы захватили Карлсруэ. Появились слухи, что все более активные действия союзников направлены на то, чтобы первыми захватить Берлин и разными правдами, и неправдами не допустить туда Красную Армию. Такой вариант гораздо больше устраивал готовых к поражению гитлеровских военачальников. Состоялась очередная встреча Паннвица и Кента с полковником Биклером. Полковник ужасно нервничал, почему они до сих пор не получили четкого распоряжения из Москвы покинуть немецкую территорию. Скоро уже и самой этой территории не останется. Оказаться в руках союзников – дело очень опасное, ставящее под смертельную угрозу выполнение их вымученного временем замысловатого плана. Документы парижского СС союзникам не нужны и неинтересны. Что делать? С Биклером они расстались до лучших времен и продолжали бесцельно колесить по сужавшейся территории Германии. В какой-то момент Стлука предложил бросить приметный автомобиль и укрыться в труднодоступных районах австрийских Альп.
Паннвиц, Кент, Стлука и фройляйн Кемпа поднимались все выше в горы, пока не наткнулись на маленький охотничий домик. Решили, что это самое подходящее место для временного убежища, и принялись в нем обустраиваться. Кемпа готовила обед, Стлука настраивал рацию, Паннвиц и Кент перебирали важные документы, которые они все еще надеялись доставить в Москву. Первый же сеанс связи из охотничьего домика дал неплохие результаты. Центр подтвердил, что завербованные Кентом немцы могут рассчитывать на полную безопасность по прибытию в Москву. Как, когда и где осуществить это прибытие, будет согласовано дополнительно.
Запасы еды, взятые в охотничий домик, закончились. Стлука время от времени стал спускаться в ближайшую деревню, чтобы разжиться продовольствием и узнать, что происходит вокруг. В первых числах мая Стлука принес ошеломляющую новость о том, что Красная Армия захватила Берлин и красное знамя водружено на рейхстаге. Еще через пару дней деревенские мальчишки рассказали Стлуке, что Гитлер покончил жизнь самоубийством. В компании, в которой оказался Кент, только он сам, да возможно еще Стлука были искренне рады этому событию. Для Паннвица и фройляйн Кемпа поражение фашистской Германии было очень тяжелым известием, хотя они и приняли решение перебежать в стан бывшего врага. Это была та черта, за которую они перешли помимо своего желания, от безысходности. И потому праздник победы в австрийских Альпах не отмечался.
Спустя несколько дней, видимо, кто-то из жителей деревни донес на Стлука и в охотничьем домике появился лейтенант французской армии в сопровождении двух солдат. Наставив на беглецов пистолет, лейтенант объявил, что все они арестованы по подозрению в участии в войне на стороне гитлеровской Германии.
На безупречном французском языке Кент ответил:
– Месье лейтенант! Я офицер Красной Армии. Мое имя – Виктор Соколов. Я выполнял важное поручение Москвы. Вместе со мной находятся три завербованных мной сотрудника германской разведки. Мы намерены пробираться в Москву, нас там ждут и наша задача доставить важные документы, которые представляют ценность только для Советского Союза. Все имеющиеся у нас документы касаются исключительно граждан Советского Союза, оказавшихся в гестапо. Мы очень надеемся, что эти документы будут служить доказательством невиновности многих людей и, напротив, для кого-то послужат обвинительным приговором. Поэтому прошу вас доставить меня и моих попутчиков к вашему начальству.
Кента, Паннвица, Кемпу и Стлуку под конвоем доставили в ближайшую деревню вместе с архивными документами и рацией. Там Кент еще раз вкратце рассказал свою историю начальнику местного штаба. Советский разведчик предложил немедленно послать сообщение в Москву, чтобы оттуда подтвердили, что их там ждут.
На это начальник местного штаба не слишком дружелюбно заявил, что Москва ему не указ и позвонил в Париж. Он объяснил ситуацию, и на другом конце провода ему пообещали во всем разобраться. Распоряжений из французской столицы пришлось ждать несколько дней. Все это время арестованные содержались во вполне приличных условиях и при желании могли бы даже сбежать. Но куда бежать, они не знали. Поэтому сидели, бездельничали и терпеливо ждали, что с ними будут делать дальше.
В Париж их повезли на грузовике, в сопровождении всего лишь одного конвоира, который выбрал себе место в кабине. И опять легко можно было сбежать, выпрыгнув при любом удобном случае из открытого кузова.
Грузовик доставил всех четверых пленников в миссию Советского Союза. Кента почти сразу принял полковник Новиков. Самое удивительное, что они были знакомы. Новиков был одним из сотрудников ГРУ, которые в 1939 году готовили Анатолия Гуревича к разведывательной работе за рубежом. «Вряд ли эта встреча случайна, – подумал Кент, – скорее всего, Новикова специально прислали сюда, чтобы он подтвердил – тот ли я человек, за кого себя выдаю».
Впервые за последние годы Кент так долго говорил по-русски. Потом его отвели в небольшую отдельную комнату и попросили описать на листах, вырванных из школьной тетрадки, все события, которые произошли с ним после ареста. Как только он справился с этим заданием, последовало следующее – написать подробные характеристики на всех «его» немцев. Кент тщательно подбирал слова и формулировки, усмехаясь про себя, что родной русский язык и его грамматика перестали быть для него слишком легкими и естественными. Он особо и не рассчитывал, что отношение к нему в советской миссии будет восторженным и доверительным, и готов был мириться с ролью задержанного. Главное, чтобы не арестованного. Так оно примерно и было. Он мог спокойно передвигаться по зданию миссии, но ему запрещалось выходить на улицу. Все равно, ему казалось это восхитительным – засыпать на островке советской территории, пусть даже в Париже, когда вокруг говорят по-русски, рассказывают русские байки и анекдоты и все радуются победе советского народа в Великой Отечественной войне. Жаль только, что в который раз не готов самолет, чтобы вылететь в Москву. Ведь чем быстрее он окажется на родине, тем быстрее даст все необходимые показания, уладит все формальности и сможет приехать в Германию, чтобы забрать своих Маргарет и Мишеля. Потом он вместе с ними отправится в Марсель за Рене. А потом всей своей большой семьей они счастливо заживут в Ленинграде. Толя Гуревич распишется в ленинградском загсе с Маргарет, усыновит Мишеля и Рене. Как много все они пережили! Как здорово, что сейчас все они стоят на пороге нового радостного этапа в своей жизни.
– Вы прилетели из Парижа в Москву, и что было дальше? – нетерпеливо спросила я Кента.
– Прямо у трапа самолета нас встречали работники НКВД. Их начальник Абакумов лично допрашивал меня на Лубянке, так у нас называют здание НКВД. Все мои попытки встретиться с руководством Управления разведки провалились. Сразу после войны эти два ведомства сильно соперничали друг с другом, и я был объявлен врагом народа. Меня отправили в лагеря на девять долгих лет, – с горечью ответил Анатолий Гуревич.
– А что стало с Паннвицем, Стлукой, фройляйн Кемпой? – поинтересовался Мишель.
– Это долгая история. Они также оказались в лагерях. Формально все обещания были выполнены. Жизнь всем сохранена. Как только я вернулся в Ленинград, стал делать запросы: во французское посольство, в Красный Крест. В органах госбезопасности мне ответили, что в лагерное здание во Фридрихроде было прямое попадание авиационной бомбы и почти все его обитатели погибли. Потом и из Красного Креста пришло известие, что Маргарет Барча и ее сын Мишель Барча-Зингер после войны числились пропавшими без вести. Я все равно продолжал их искать! Даже уже когда познакомился с Лидией. Это моя жена. Мы познакомились в поезде, когда я ехал из первого лагеря в ссылку, в далекий район Сибири. Она ждала меня и из той ссылки, и из заключения, которое я получил через несколько лет.
– Сколько же вам тоже пришлось пережить! Ссылки, тюрьмы, лагеря… это же ужас!
– В общей сложности эти мои ссылки, лагеря и мытарства длились без малого семнадцать лет. Лида помогла мне все это пережить, все самые тяжелые испытания. Но, вот беда, у нас с Лидой так и не случилось родить совместных детей. И я часто вспоминал своего маленького Мишеля… А на стене нашей с Лидой ленинградской квартиры на самом видном месте всегда висел, да и сейчас висит портрет Маргарет. Я заказал его в портретной мастерской по маленькой фотографии Блондинки, которая у меня чудом сохранилась. Эта фотография – все что у меня от нее осталось…
– Ну, почему только фотография… Представляю, как вы обрадовались, когда вам позвонил Мишель!
– Это был потрясающий день! Как же здорово, что я вообще оказался дома! Как сейчас помню – раздался пронзительный телефонный звонок, такие у нас бывают только, когда звонят по межгороду или из-за рубежа. Взял трубку. Там спросили по-французски: можно ли пригласить к телефону месье Анатолия Гуревича. Я, разумеется, опешил, но, не раздумывая, ответил по-французски: это я – Анатолий Гуревич, слушаю вас! На том конце провода женский голос сменился на мужской: «Папа, здравствуй, это Мишель! Я нашел тебя!»
– И что? Что дальше?
– А как вы думаете? Я присел на стул, который стоял рядом с телефонным аппаратом, и, возможно даже, на какое-то мгновение потерял сознание. Ко мне подбежала встревоженная жена Лида, стала меня трясти, спрашивать, что случилось. Я взял себя в руки и дрожащим голосом ответил: «Нашелся Мишель, мой сын. Это звонит он. Из Испании». Потом я успокоился, и мы очень долго разговаривали с Мишелем по телефону.
Тут Мишель прервал взволнованного отца и пояснил мне:
– Я рассказал папе, что Маргарет оставила нас в 1985 году после тяжелой болезни, что она до последней минуты надеялась встретиться с ним, и любила его бесконечно.
– Да, – подтвердила я, – она только о вас и говорила! И хранила кольцо, которые вы ей подарили.
– Я рассказал папе, что после похорон, когда мне некого больше было навещать в хосписе, я уехал из Бельгии и вернулся в Аликанте. И что у меня есть очаровательная жена Каролина, и сын Саша.
– Представляете! – воскликнул Кент, – После стольких лет мучительных поисков своей Маргарет, я узнал, что у меня есть не только сын, но и внук. И все же как жаль, что мы так и не повидались больше с моей родной и любимой Блондинкой!
– Вы сейчас что, первый раз встретились с сыном после того телефонного звонка? – удивилась я.
– Нет! – уточнил Кент. – Мишель приезжал к нам в гости Ленинград! И я уже ездил в Испанию. А тут мы оба захотели навестить могилу Маргарет, да заодно пройти по брюссельским улицам и подышать воздухом нашей тревожной молодости… Мы еще в Париж потом поедем! Там тоже много чего связано с моим прошлым…
– Я предлагал папе насовсем переехать в Испанию, у меня там большой дом! Звал его вместе с женой Лидой. Он не согласился!
– Мы лучше будем ездить друг к другу в гости, – пояснил Кент.
Вместо эпилога
После нашей встречи в Брюсселе, мы, конечно, обменялись и телефонами, и даже адресами, и с Мишелем, и с Кентом. Но так и не выбрали времени друг другу позвонить…
Прошло еще пятнадцать лет. Мы с Пьером впервые приехали по туристической путевке в Россию. Бегло за три дня познакомились с Москвой и неделю планировали провести в Санкт-Петербурге. У меня с собой был номер домашнего телефона Кента, и я, скучая в гостиничном номере в ожидании мужа, который отправился в лобби-бар за сигаретами, набрала заветные семь цифр, записанные когда-то на пожелтевшем от времени и изрядно помятом листке, вырванном из блокнота брюссельского отеля. Признаюсь честно, в тот момент я совсем не надеялась, что застану Кента в живых.
Приближался день 7 ноября. 90 лет Октябрьской революции. Эта дата больше не была в России государственным праздником, но я помнила, что это еще и день рождения Анатолия Гуревича, и, если он все-таки жив, то завтра ему исполнится 94 года.
По телефону на другом конце провода ответил женский голос:
– Алло!
Я не умею говорить по-русски, и потому понадеялась, что меня и так поймут:
– Bonjour! Je peux parler à Kent1?
Поняли. Потому что через минуту я услышала хрипловатый и уже совсем слабенький голос любимого мужчины Маргарет. Он с трудом продиктовал мне свой адрес, чтобы проверить все ли у меня правильно записано, и пригласил на завтра, на свой день рождения
7 ноября 2007 года, оставив мужа Пьера в Русском музее, я купила в Гостином Дворе французский коньяк и шерстяной свитер крупной вязки и отправилась на такси на северную окраину города на улицу Раевского. С трудом глубоко во дворе нашла скромный блочный дом и поднялась по плохо освещенной обшарпанной лестнице на пятый этаж без лифта. Потому что лифта там попросту не было. Дверь открыла миловидная пожилая женщина. Увидела подарки в моих руках, наверное, догадалась, кто я, и радушно жестом пригласила войти, что-то сказав по-русски. Не знаю почему, но я догадалась, что это и есть жена Кента и вспомнила, что ее зовут Лидия.
В доме пахло пирогами. В малюсенькой гостиной был накрыт праздничный стол. Много-много закусок, различных пирожков, фаршированная рыба, дымящаяся, посыпанная свежей зеленью ароматная картошка. Как будто здесь готовились к большому количеству едоков. Женщина вывезла из спальни инвалидную коляску с мужем. Он бодрился, но было заметно, что ему тяжело и говорить, и даже присутствовать за столом.
– Толенька, – громко сказала Лидия – это к тебе!
Мы обнялись с Кентом. В эту минуту в дверь позвонили. Пришли другие гости.
Все расселись за столом. Всего нас, включая Лидиею и Кента было шесть человек. Хорошо, что мой сосед справа, наверное, тоже бывший разведчик или из КГБ, немного говорил по-французски и взялся переводить. Еще был очень красивый мужчина – владелец крупного торгового центра с восточным именем Мусса. Как мне пояснил сосед справа, этот человек помогает теперь Кенту, взял на себя организацию всех хозяйственных и бытовых вопросов.
Гости шутили, вспоминали, как Анатолий Гуревич не верил, что ему представили к Ордену. Лидия налила в чайную ложечку немного коньяка, а потом опустила эту ложечку в горячий чай для супруга. Поцеловала его в лоб. Муж взял ее за руку и поцеловал запястье. Было видно, что Лидия любит своего Анатолия и очень заботиться о нем. Старичок был ухоженный, чисто выбрит, одет в белую рубашку темно-серый вязаный пуловер, на котором красовались какие-то две медали и большой орден.
Я не сводила глаз с большого портрета на стене гостиной. Мне не надо было ничего объяснять, я сразу узнала Маргарет. В каком-то светлом цветастом, наверняка, крепдешиновом платье. Волосы накручены в кудряшки по моде военных лет. Возможно, Лидия чем-то на нее похожа. Те же светлые волосы, прекрасная фигура, прямая спина. Но Маргарет была красавицей, а лицо Лидии очень обычное. У русской жены Кента короткая стрижка. Лидия моложе Анатолия лет на десять. Маргарет была старше на один год. Впрочем, русские женщины обычно выглядят старше своих ровесниц европеек.
Наверное, я слишком придирчиво отношусь к русской жене Кента, но ничего поделать с собой не могу.
Лидия пригласила гостей в небольшую комнатку, по-видимому, кабинет мужа. На письменном столе и небольшом диванчике были разложены альбомы с фотографиями и отдельные фото. Анатолий Гуревич в детстве, с папой и мамой, вот здесь он на заводе у станка, а вот – худенький юноша в военной форме на учениях по противовоздушной обороне. Потом история в фотографиях как будто оборвалась и уже продолжилась в семидесятые годы. Восемьдесят второй год, лето, Анатолий Гуревич с женой Лидией на отдыхе в санатории в Зеленогорске. А ведь именно в это время мы с Маргарет гуляем по больничному двору в Брюсселе, она рассказывает мне о своем советском разведчике.
Все стены кабинета заставлены стеллажами с книгами. Русские, английские, французские издания. Я разглядывала все это великолепие и восхищалась мужчиной, который все это собрал и, наверное, даже прочитал. Лидия перехватила мой взгляд, достала с нижней полки какую-то большую книгу и протянула мне:
– Подарок! Сувенир! – улыбнулась Лидия.
Мужчина из КГБ объяснил мне, что это мемуары Кента, они напечатаны в прошлом году, и что Гуревич назвал свою книгу как ответ Леопольду Трепперу «Разведка – это не игра!»
Жаль, что мемуары написаны на русском языке, и я не смогу, пожалуй, целиком все это прочитать. Бегло перелистав страницы, нашла там и портрет Маргарет, и фото Мишеля с семьей, и фото заграничных путешествий Кента по местам его военной молодости. И там даже было фото памятника Маргарет на брюссельском кладбище… Как грустно. И трогательно.
Мои мысли прервал звонок в дверь. Приехала съемочная группа с телевидения, все гости засуетились. В гостиной было тесновато, но энергичная тележурналистка со знанием дела отдавала команды и пятнадцати минут оказалось достаточно, чтобы выстроить кадр, взять интервью у Кента и снять видеоряд с гостями и интерьером. Камера оператора немного задержала свое внимание на портрете Маргарет, висящем на стене. Кент стал объяснять тележурналистке, что это не Лидия. Мужчина из КГБ шепнул мне на ухо, что про Маргарет здесь все всё знают, эта любовь всей жизни для Кента.
– Мужчины умеют любить несколько женщин одновременно, – подытожила я, – женщины в этом отношении, как правило, более преданные.