Мощь Великая

Поначалу Шарвунец активно занимался журналом и даже лично участвовал в разработке большей части материалов. Он находил такую деятельность забавной, усматривая в ней, по его выражению, «плебейскую пикантность». «Это как сиська вдруг из лифчика выскочит», – говорил он о «Жёлтой пурге». Энтузиазм быстро угас, и Шарвунец впал в привычную меланхолию и, держа под контролем только самые необходимые процессы, пустил еженедельник на самотек, что самому изданию, похоже, только на пользу пошло.

Теперь Александр Павлович у себя в кабинете обсуждал новый материал с молодым журналистом.

– Андрюш, ну, как же так? Ты пишешь: «Он клеился ко всем бабам, включая мужиков». Повнимательней. Потом, у тебя тут: «Завалий отправился в туалет что-то нюхать». Если имеешь в виду кокаин, то так и пиши, а то получается, что он пошёл говно нюхать.

– Ой, да, правда… как же я так? Я мигом всё исправлю!

– Да, давай – у тебя час. И вот здесь…

Тут дверь издала пару звонких стуков, распахнулась и показала улыбающуюся физиономию Коврина.

– Здрасте, Сан Палыч, позвольте побеспокоить?

– A-а, Лёша. Заходи, заходи. Как съездил?

– Всё отлично: материал готов – вот, – Коврин протянул шефу зелёную папку.

– Неужели получилось? А когда ж ты успел-то, ведь ты только… – Шарвунец заглянул в блокнот, – …только вчера…

– Всё верно – вчера приехал. Всю ночь работал.

– Хм. Молодец. Откуда такое рвение?

– Очень материал интересный.

Коврин действительно работал всю ночь, только истинная причина такой спешки была в том, что ему хотелось побыстрее разделаться с этой неприятной работой и забыть про очередное своё профессиональное фиаско.

– Да? С удовольствием ознакомлюсь.

Александр Павлович отпустил Андрюшу, затем открыл зелёную папку и прочитал следующее:

«Близ одной уральской деревушки в одинокой избе живёт на первый взгляд ничем не примечательный, но на самом деле – просто удивительный человек. Зовут его Фатей. В деревне меня сразу обескуражили: «Если нет в тебе откровенной боли какой физической или душевной или ещё какого дела равного по важности, даже и не пытайся – не примет тебя Фатей». Я решил попробовать и не знаю уж, по какой причине, но по отношению ко мне Фатей оказался очень даже гостеприимным: в дом пригласил, накормил, напоил и спать уложил. Вот так! Широчайшей души человек. Впрочем, всё по порядку.

Не буду вас утомлять описанием того, как я несколько часов плутал по лесу в поисках избы Фатея, перейду сразу к главному. Выхожу на полянку, а посреди неё стоит избушка маленькая, неказистая. Вдруг дверь открывается и выходит мужчина почтенных годов. Глаза такие глубокие, добрые. Смотрит на меня, улыбается, а потом жестом в дом приглашает. Накормил он меня и спать уложил. А наутро мы завтракали замечательной пищей, которую раньше мне пробовать никогда не доводилось. А потом долго беседовали с Фатеем. Только на вопросы, касающиеся своей биографии, Фатей отказался отвечать наотрез. Видимо, есть на то особо важные причины. Но и без того беседа выдалась очень содержательной.

– Фатей, а правда, вы от всех болезней можете вылечить, даже от самых неизлечимых?

– Случалось, приходят люди совсем безнадёжные. Поживут у меня, воздухом подышат, поговорю с ними, и легче им становится. Но в этом моей заслуги нет, это места здесь такие.

– Я слышал, и душевные раны вы излечиваете?

– Здесь человек обновляется полностью, душой и телом.

– А можете какой-нибудь случай рассказать, особенно замечательный?

– Женщина одна приходила, жаловалась – десять лет с мужем живёт, а детей нет. Так пожила у меня с недельку – и пожалуйста, в том же году тройню родила. Ещё девочку приводили с раком крови – жива и здорова теперь.

– Как вы здесь живёте, чем питаетесь?

– Пищу лес даёт, в основном летом, конечно, а на зиму запасы делаю. Ну и люд добрый приносит кое-чего полакомиться.

– А то, что вы судьбу предсказать можете, тоже правда?

– Кое-что могу рассказать о человеке. Иного насквозь видно.

– Ну, например, обо мне что можете сказать?

– Хороший ты, в общем, человек и в своём деле способный. Но много лишнего в тебе, хлам тебе глаза застит. Но всё у тебя хорошо будет и в личной жизни, и в работе. Наберись терпения только.

– Не хотели бы вы в Москву перебраться, людей лечить? Многие в вашей помощи нуждаются, но не каждый о вас знает и сюда добраться может.

– Мне здешняя земля, лес силы дают, без них я ничего не смогу. А в Москве и без меня хороших людей хватает.

Что ж, и то правда, в Москве хороших людей много, а вот Фатей – один такой на всю Россию. Вот так. Пообедали мы. Тепло попрощались, и отправился я восвояси, пообещав Фатею, что обязательно ещё к нему заеду. Возвращаясь, я побеседовал с местными жителями, которым посчастливилось общаться с Фатеем. Вот что они мне рассказали…».

Далее следовали несколько историй о чудесах Фатея.

– Ну, что ж, Лёш неплохо. Скандалу не хватает, конечно, всё уж очень гладко как-то… ладно, оставь мне запись интервью, я послушаю и подумаю, как какой-нибудь скандальчик приплести.

– Сан Палыч… дело в том, что этот дед сразу предупредил, что под диктофон ничего говорить не будет. Пришлось отключить.

– Хм, вот как? – Александр Павлович равнодушно взглянул на Коврина из-под очков. – Ладно, на счёт скандала в любом случае надо что-нибудь…

– Да, я уже думал об этом. Как вам такая история: Фатей был советским космонавтом, секретным, смертником. Посылали его на Марс, и вернуться оттуда он не должен был. Однако ракета при взлёте взорвалась, а он в капсюле упал на Землю, чудом выжил. Удивительные способности появились в результате стресса, связанного с катастрофой. А спецслужбисты как ни старались найти его, так и не смогли.

– Ну что ж, отлично. Подготовь тогда и всё. Отдыхай.

Коврин вышел из кабинета шефа и с облегчением выдохнул. Да, конечно, никакого сенсационного материала не вышло, героем стать, понятно, тоже. Однако задание выполнено, шеф, кажется, доволен – значит, будет заслуженное вознаграждение. Сейчас вообще виделось, что ожидать сенсации было слишком наивно. Ничего ведь особенного на самом деле и не было. И даже если бы удалось пообщаться с этим Фатеем, вряд ли это что-нибудь изменило. Ну что уж такое невообразимое мог бы он порассказать? Да ничего. Скорее всего то же самое, что Коврин выдумал, а может – и того хуже. Да, так бывает, перед началом какого либо дела или в его процессе представляется, что оно очень значимое, однако, как только дело сделано, сразу становиться видна ничтожность плодов. Так и Коврин думал, что этот материал получится очень ценным, даже была мысль попробовать этот материал напечатать в «Московском комсомольце» и в других авторитетных изданиях и тем самым прославиться. Но теперь-то было очевидно, что «Жёлтая пурга» для такой статьи самое место, даже если бы интервью было бы настоящим.

– Привет, Лёх? Как путешествие?

В невесёлые раздумья Коврина ворвалось небритое, бледное, интеллигентски утончённое лицо Вени Листана, его коллеги.

– А, а Вень, ты… да всё нормально. Сделал материал.

– Ну и что, это действительно волшебник оказался?

– Да, неординарный мужик.

– Пойдём, кофейку дерябнем, расскажешь.

Коврин попытался отказаться, но Листин проявил настойчивость:

– Пойдём, пойдём, у меня тоже есть что порассказать.

Коллеги прошли до ближайшего кафе и уселись за столик.

– Может, ликёрчику?

– Нет. Я за рулем, так что…

– Ну, ладно. Шеф доволен?

– Да, вроде всё нормально, кое-чего подправлю и всё – готово.

– Ну, расскажи, расскажи.

– Нет, Вень, не упрашивай, ты же знаешь, у меня принцип – до публикации материал не обсуждаю.

– Всегда поражался, зачем эти принципы вообще нужны? А, Лёш? Ты не задумывался? Так, чтобы при случае некоторые тупообразные моралисты человека за ниточки дёргать могли, как марионетку? В нынешнее время принципы только тормозят прогресс, мешают поступательному движению. Ну, ты, конечно, как хочешь… в сей час меня так и подмывает тебе про свою новую работу рассказать. Значит, так: мне заказали Ваню Барабунцова, представляешь!

– Ничего себе, у него же отец! – Коврин неподдельно удивился, присвистнул и поднял вверх палец, указывая на то место, где находится отец одной из самых известных эстрадных звёзд России.

– Не будем называть его фамилию… В том-то и дело! Цель – не сам Барабунцов, но начать пока решено с него. Кто-то очень мощно копать там начал. Кто – не знаю, и знать не желаю, но бабла мне отвалят – ого-го.

– Представляю! – Коврин даже не пытался скрыть зависть: такой заказ – подарок.

– Да, эти люди по мелочам не размениваются: если уж задумали дело, средств не жалеют. В общем, целый разворот мне дадут в «Пурге». И это – только начало. Потом и в другие издания пойдёт, а может, даже и по телеку. А видел бы ты, какие фотки и видео мне их спецы сделали! Это вообще такая жесть, не хуже той, из которой советская власть консервные банки делала! Что подделка – никакая экспертиза не докажет. Очень подкованные ребята. То, как они там после концертов каждый раз всем своим творческим коллективом с проститутками, – мальчиками, девочками, – оргии жгут за кулисами – это цветочки. Там есть видео, как вся их обдолбанная компашка в аквапарке развлекается. Целиком аквапарк себе засняли и давай там оргии мутить. Секс без разбору, бухалово рекой, нюхают, колются, а в конце концов, аквапарк этот поджигают. Специально для развлечения. Выгорел весь! И, как оказалось, вместе со всем персоналом! Эти отморозки сами выбежали вовремя, а персонал заперли внутри! Пожарные приехали, а Барабунцов со своими не пускает их, чтобы зрелище не портили. Ценишь?! Есть ещё, как Барабунцов мента избивает – охрана держит, а он бьёт. Есть как на машине мальчика сбил насмерть – типа случайно камеры ГИБДДшные засняли. Есть, как едут по Москве в двух лимузинах, орут, из огнестрелов из люков палят по окнам, по прохожим, по машинам. В ресторане есть – очень мне нравится. Пьяный Барабунцов требует шефа – блюдо, типа, не понравилось. Приходит повар, Барабунцов ему жрачку эту в рот запихивает, рожу соусами-майонезами мажет, потом всё, что на столе в штаны этому повару суёт, после чего бьёт об его башку посуду. В итоге обливает повара водкой и поджигает – тот, объятый пламенем, в ужасе убегает. Наши герои, ясное дело, ржутнимогут. Конечно, не только заснято всё – полно «свидетелей». Ну, ты понял, – Листин сделал модный жест пальцами, заключая свидетелей в кавычки, – у которых я интервью буду брать. И ещё там всякой хрени масса! В общем, там всё писец, как непадецки. Ну, а я-то уж развернусь, такие комментарии разрисую… ты ж меня знаешь! А в итоге мораль – вон он какой беспредел творит, и ему всё нипочём. Мало того, и не знала ничего общественность про проделки его, пока отчаянно смелый журналист Вениамин Листин, – запомните, люди, имя этого честного профессионала – такие люди в наше циничное время уже почти не встречаются! – не вытащил это всё на свет Божий. А почему? Потому, что отец всё прикрывал. Теперь справедливость должна восторжествовать. Далее следуют бурные аплодисменты восхищённой публики и куча бабла. Опа-опа-опапа!

– Да, молодец! Рад за тебя.

– Хм, да уж. Ладно, ты как-нибудь ко мне заскочи, я тебе материалы покажу. Ну, всё, я спешу на самом деле, просто очень уж рассказать хотелось. Всё, кеда-покеда.

Листин мгновенно растворился, а Коврин остался сидеть, отдав себя на растерзание зависти, которая была в тот момент особенно зубаста. Почему же этому Листину всегда везёт, всегда ему чего-то такое горяченькое подкидывают, а главное – денежное?

– Привет, Лёш, чего такой грустный?

Коврин поднял глаза. Напротив сидела Аллочка Довлатова, довольно известная «тусующаяся» фотокорреспондентка, работающая в основном с солидными изданиями, но изредка печатавшая свои наиболее пошлые работы в «Жёлтой пурге» под провокационным псевдонимом Даша Саная-Обос. Аллочка обладала довольно обширными связями в мире бизнеса и власти, приобретенными этой миниатюрной блондиночкой за счёт солнечного обаяния и искренней непосредственности. Её мимика, взгляд, голос заставляли мужчин любого возраста и социального положения таять и проявлять к этому созданию всяческую заботу. Да что там – мужики! Даже женщины к Аллочке относились очень хорошо, что вообще являлось самым отчаянным парадоксом, поскольку пользующаяся особенным вниманием мужчин женщина никогда не заслужит доброго отношения однополок.

Общаясь с ней, любой обязательно расплывался в искренней доброй улыбке. Ей было двадцать пять, но выглядела она лет на шестнадцать, наверное. Вряд ли кто-то даст многим больше. Звали все её не иначе как уменьшительно-ласкательно – Аллочка. Коврин не был уверен, что её продвигали мощные любовники. Не было уверенности даже в том, что они вообще у неё были. Иногда думалось, что у такого существа вообще не могло быть любовника априори – настолько невинным созданием она выглядела. Ангелочек, да и только! Мужчина должен был бы испугаться даже дотронуться до неё, чтобы не испортить своими грубыми пальцами столь хрупкое творение.

– A-а, Аллочка, привет, – Коврин невольно расплылся в широченной улыбке. – Да вот, только из командировки. Подустал немного.

– Куда мотался-то?

– На Урал.

– Я тоже только вчера прилетела.

– Откуда?

– Из Милана. Там показ мод был, много наших модельеров перфоманс давали.

Здесь зависть так больно вонзила свои зубы в Коврина, что он побледнел. Аллочка, заметив это, поспешила перевести тему.

– Слушай, Лёш, я смотрю, ты с Листиным только что общался…

– Ну, так не то, чтобы… – Коврин замялся, он знал, что Аллочка негативно относиться к Листину, а ещё он знал, что она очень хорошо разбирается в людях, а значит – такое отношение вполне справедливо. – Так, привет-пока… знаешь, как бывает, мы ж приятельствовали когда-то.

– Лёшик, ну, зачем он тебе сдался, ну что у тебя может быть общего с ним? Не вяжись ты с этим ублюдком, – даже откровенно грубые слова из уст Аллочки звучали как-то нежно, вот и этот «ублюдок», несмотря на все свои проблемы с легальностью появления на свет, виделся таким белым, пушистым мышонком. – Знаешь, все мы, здесь, конечно, не ангелы – не самым нравственным делом занимаемся, но всё-таки предел какой-то должен быть. А этот вообще всю свою совесть до капли продал, мразь подлая, – «подлая мразь» приобрела вид невероятно трогательной лупоглазой панды. – Ты слышал, что ему Барабунцова заказали?

– А ты откуда знаешь?

Аллочка в ответ мило сгримасничала, как бы говоря: «посмотри на меня – разве от меня можно что-то утаить».

– Ах, ну да, конечно… Только что рассказывал.

– Представляешь, какая сволочь! Ну, понимаю, можно где-то подыграть гонорароплательщику… но вот так уничтожать человека, – совсем, может быть, неплохого человека, кстати! – это предельно жестоко. Ведь от такого ему уже не отмыться никогда. Даже если это только в «Пурге» пойдёт. Никакие опровержения, оправдательные судебные решения, ничего ему уже не поможет. И это ведь не в первый раз: Листин этим постоянно занимается! Он и своих уже продаёт. Смотри, будет вариант, он и тебя кому-нибудь за пару штук впарит – и не задумается даже. Кроме всего прочего, это совсем небезопасно, так что ты поосторожней с ним, не вздумай от него халтурку брать.

Коврин тоже недолюбливал Листана, считая его довольно подленьким, скользким типом. Однако он никогда не осуждал его за его профессиональную деятельность, мало того – завидовал ему и отдавал себе отчёт, что не отказался бы от той же доли.

Но вот слова Аллочки, – почему-то именно сейчас, хотя она отзывалась о Листине подобным образом уже неоднократно, – заставили Коврина всерьёз задуматься. Конечно, Листин занимается грязным делом, продажным, безнравственным. Но и Коврин, откровенно говоря, служа в «Жёлтой пурге», недалеко от него ушёл, вернее, не на много отстал. И надо же – такое положение вещей стало для него почти нормой. Именно – стало. Несколько лет назад в сознании Коврина рисовалась совершенно иная шкала жизненных ценностей. Как он изменился! Сейчас эта метаморфоза предстала очевидной. Сторонники философской концепции субъективного идеализма представляют себе окружающий мир конкретного человека отражением его внутреннего мира, мыслей, чувств. Сознание определяет бытие. Если это действительно так, то окружающий мир за последнее время должен был изрядно погрузиться в цинизм, безнравственность, равнодушие, зависть, пошлость и алчность.

Интересно, а ведь сознание людей в разные периоды существования человечества имело принципиально отличные характеристики. Например, было время, когда люди не имели возможности врать. Не то, чтобы они это считали плохим, аморальным – нет, просто не имели такой психофизической способности. Совсем. Сейчас, в мире, где ложь естественна, как рассвет, такое вообразить невозможно – это другой мир, другое измерение, хотя находился он тут же, на этой самой Земле. Любопытно представить, как поведёт себя подобный индивид, если попросить у него денег, учитывая, что он определённо располагает требуемой суммой, но не желает с ней расставаться. Он не сможет, подобно нашему современнику, элементарно соврать, сказав, что денег нет. Он скажет, что, конечно, имеет возможность дать денег, но не имеет желания, потому не даст. Или если спросить у вора, крал ли он деньги, он ответит, что крал – не сможет сказать по-другому. Хотя, наверное, те люди и воровать-то не могли…

Получается, при всех тех же объективных внешних атрибутах жизнь людей с другим сознанием является принципиально иной. Смотря на всё то же самое – реку, дерево, траву, животных, птиц, людей – люди разного сознания видят принципиально разное. Возможно, и совершенно противоположное. Вот, если бы человек относился, например, к крокодилам не как к опасным диким животным, – со страхом, а как к милым домашним зверюшкам, – с нежностью и умилением, то и крокодил бы вёл себя подобно щенку карликовой таксы, с удовольствием резвясь в обществе человека, радуясь его вниманию, принимая с благодарностью пищу из его рук, совершенно не проявляя агрессии. Сознание человека не оставило бы крокодилам возможности вести себя иначе. И не такая уж это далёкая от реальности картина. Например, святой Серафим Саровский дружил с дикими животными. Известная икона изображает, как Преподобный Серафим кормит медведя. Свидетельства гласят, что он так же тесно общался с волками, лисами, и даже ядовитые змеи питали к нему тёплые чувства. В сознании святого была вера в то, что все эти твари – его друзья. «По вере вашей да будет вам» – говорит нам Иисус Христос. Выходит, достаточно поверить во что-то, как это «что-то» тут же претворится в жизнь. Проблема только в том, как поверить, как изменить наше костное сознание, основанное, – как нам представляется, – на совершенно чётких, подтверждённых эмпирически данностях. А ведь эти данности готовы рухнуть перед взглядом нового сознания.

Перемены в окружающем мире – это перемены в нашем сознании, в сдвиге нравственных, моральных устоев, изменение отношении человека к человеку, к людям, к миру. И сейчас эти сдвиги происходят, увы, не в лучшую сторону. Есть распространённое мнение, что технический прогресс меняет жизнь человека к лучшему. Однако такие новшества, если приглядеться, мало меняют мир. Большая ли разница – врёт ли человек при личном общении, по телефону, по электронной почте, по телевизору, по факсу или по скайпу? Ворует из сундука или с кредитной карты? Вряд ли это что-то меняет по сути. А вот принципиальная невозможность лжи и воровства – это уже совсем другой мир.

Тем временем Аллочка исчезла, оставив только невероятно свежий, лёгкий аромат. Редкой женщине дано такое свойство – обладать особым, только ей присущим ароматом.

Коврин ещё некоторое время с наслаждением вслушивался в это дивное, неповторимое благоухание, после чего направился в офис.

Быстро доделав материал и завизировав его у Шарвунца, Коврин не медля сел в свой старенький «Мерседес», чтобы в очередной раз вступить в неравный бой с демоном московских пробок. Через полтора часа упорного противостояния он, усталый, но непобеждённый, съехал с Каширского шоссе в родное Орехово-Борисово. Припарковав авто у своего подъезда, Коврин купил несколько журналов и газет и направился в ближайший бар – снять напряжение последних дней.

Отхлебнув пива и закинув в рот две фисташки, Коврин развернул газету, но не смог сосредоточиться на чтении, мысли уносили его в детство. В последнее время он стал замечать, что довольно часто окунается в воспоминания, чаще – в детские. Воспоминания отличались чрезвычайной яркостью и изобиловали мельчайшими подробностями. Возможно, судьба таким образом обращала его внимание на то, что наступил момент в жизни, когда пора остановиться и оглянуться назад, дать некоторую оценку прожитому.

…

Вот и теперь Алёша, приведённый своей бабушкой в советскую школу, сидел за одной партой с незнакомой, пахнущей хозяйственным мылом девочкой, голову которой обрамляли безвкусные, непропорционально огромные для её маленького, некрасивого личика, белые банты. Класс был украшен цветами и шарами, на грязно-коричневой доске крупными белыми буквами значилось: «С ПЕРВЫМ СЕНТЯБРЯ, ДНЁМ ЗНАНИЙ!». Алёша без особого труда смог прочитать это. Его родители и бабушка с дедушкой уже давно твердили про первое сентября, что это – особый для Алёши день, радостный и счастливый. Однако теперь Алёша почему-то не ощущал совершенно никакой радости и тем более – счастья. Он был напуган, растерян, чувствовал себя обманутым, брошенным, слабым и одиноким, и хотел он, по сути, только одного – вернуться домой. Алёша искренне не понимал: для чего, чтобы научиться читать, считать, писать и получать другие знания, необходимо посещать это жуткое краснокирпичное четырехэтажное здание, набитое чужими людьми, маленькими и большими, ведь он с успехом научился читать дома в доброй, привычной для него атмосфере, среди родных, любящих его людей. Родители покинули класс, и сорок маленьких мальчиков и девочек остались во власти злобной, некрасивой, отвратительно пахнущей старухи, которая улыбалась толстыми кривыми губами, демонстрируя детям жёлтые здоровенные зубы, и страшным низким грудным голосом говорила что-то. Алёша был слишком испуган и потерян, чтобы понимать смысл слов. Если до этого момента в его такой чистой ещё душе теплилась надежда, что посещения школы удастся избежать, то теперь она рухнула окончательно. Он уже знал со слов взрослых, что в школу придётся ходить бесконечно долгие десять лет, и теперь ясное осознание неизбежности этого ввергло его в состояние оцепенелого ужаса.

Казалось, прошла целая вечность, пока Алёша не вышел из класса, и его не взяла за руку бабушка. Как она ни старалась, Алексей не делился впечатлениями от первого учебного дня – он всю дорогу молчал. И, только пообедав и усевшись на пол, расставляя солдатиков, он уже безнадёжно, чисто механически, наперёд зная ответ, спросил у бабушки:

– Баушк, а действительно обязательно-обязательно ходить в школу? Ведь в сад я не ходил…

– Да, Алёшенька, в школу ходить обязательно. А что, тебе не понравилось?

Алёша горько вздохнул, пожал плечами и подумал, что, может, это только он такой чудной – ему не нравится школа, а другим – всем тем тридцати девяти ребятам, которые сидели с ним в классе – очень даже это все нравится.

…

Тут где-то рядом зазвучала песня «Дом Жёлтого Сна-2» в исполнении группы Чёрный Обелиск. Коврин не сразу понял, что это – его мобильный телефон. Он уже было хотел отменить вызов и отключить телефон, досадуя, что не сделал этого раньше, однако, бросив взгляд на сверкающий экранчик и увидев надпись «Надя», поспешил нажать зелёную кнопку и приложить серебристый прямоугольничек к уху.

– Привет, Надюш.

Это звонила девушка, в которую года полтора назад Коврин был безумно влюблён, да и сейчас испытывал крайне тёплые чувства – наверное, это была любовь. Более того, Коврин знал, что и Надя любила его… по крайней мере, их влюблённость была взаимной – это точно. Судьба распорядилась так, что дорогие друг другу люди расстались. Сейчас это необъяснимо, но тогда всё затмил гнев, обида на то, что любимый человек – тот, которому ты так доверял – не понимает тебя. В разлуке прошло более полугода. И вот теперь её голос шелестит в трубке:

– Лёш, ты где сейчас?

– Я в Орехове… у себя, отдыхаю.

– Ой, здорово, я тут рядом… хочу заскочить к тебе, поговорить надо.

Коврин планировал отдохнуть в одиночестве и совершенно не хотел встречаться с кем бы то ни было, но в данном случае отголоски былых чувств вынудили его согласиться.

– Ну, давай, подъезжай… я в баре… ну, ты знаешь, где обычно.

– Ага, всё, еду.

Коврин взволновался, предвкушая встречу. Он залпом допил пиво и заказал ещё кружку пива и кофе с тирамису для Нади – она так любила этот десерт. Любовь… Да, в первое время после расставания Коврин много думал о том, что же это такое – любовь, зачем она. И чем дальше, тем всё более убеждался, что любовь, скорее, зло. Как хорошо было бы просто наслаждаться телом своей сексуальной партнёрши! Так нет же – чувства какие-то возникают… Чувства эти странные… скорее – неприятные, и очень сильные. Они захватывают человека, лишая собственной воли. Вот, говорят, от любви до ненависти – один шаг. Это не так: ненависть – одна из составляющих любви. Любящий человек готов и восхищаться, и презирать, и бить, и ласкать, и ненавидеть, и обожать предмет своей любви одновременно; он безумно хочет и обладать предметом любви, и быть с ним для него – мука. Для любящего человека реальным остаётся только объект его любви, и то – в сильно искажённом виде, а уж окружающий мир через призму такого чувства вообще предстаёт призрачной ничтожностью. Система ценностей рушится, человек гибнет.