Вирелка дома?

На следующий день просыпались с прекрасным настроением и после завтрака ехали гулять по Москве. Папа заранее планировал программу посещения столичных достопримечательностей и все мы с восторгом ее принимали. Традиционно это был Кремль, (я до сих пор люблю там гулять, хотя это бывает редко), Красная площадь, Зоопарк, ВДНХ. Еще мы всегда посещали Парк Горького, с обязательным катанием на лодках по большому пруду и на Колесе обозрения. После гулянья по парку и катания на аттракционах, непременно обедали в одном из ресторанчиков возле пруда.

Второй день родители посвящали походу по магазинам, а мы оставались у гостеприимных хозяев дома: гуляли во дворе дома и смотрели телевизор. Не отрывали глаз от голубоватого экрана практически целый день. Нам было все равно, что показывали, а если вдруг попадались мультики, то нашей радости не было предела.. Как бы мы хотели, чтобы у нас в Руднегорске было телевидение, но к нашему сожалению мы так этого и не дождались.

Вечером родители обязательно ходили в какой-нибудь театр, чаще это был Большой Театр.

Два дня в Москве пролетали незаметно и вот мы опять в поезде. Обычно поезд из Москвы отправлялся вечером или ночью ( мне так запомнилось). В поезде проводили две ночи и один день, и на утро после второй ночи мы приезжали в Сочи. И опять мы с Настей целый день смотрели в окно, а за окном уже был для нас настоящий юг: густые леса и бескрайние поля, замечательные деревушки и полустанки, небольшие городки с частными одноэтажными домами, в палисадниках которых росли яркие цветы.

Опять во время продолжительных стоянок на больших станциях мы выходили то с папой, то с мамой на перрон прогуляться и купить мороженое, а воздух был уже совсем теплый, южный, и все мы были в предвкушении завтрашней встречи с морем.

Вечером перед сном папа нам говорил:

– Утром проснетесь, а за окном будет море!

И так хотелось побыстрее заснуть, чтобы скорее наступило утро с долгожданным морем за окном.

Убаюкивающе отбивали ритм колеса поезда:

ТудУм-тудУм, тудУм-тудУм, тудУм-тудУм…

(Сейчас совершенной по другому стучат колеса, не так как в детстве.)

А тогда для меня это была колыбельная песня, под которую я, уткнувшись носом в стенку купе на верхней полке, засыпал счастливым сном – ведь утром я увижу море.

И вот оно наступило, целый-год-жданное утро. Только проснуться не было никаких сил- мама рано утром сильно открывала окно и свежайший морской воздух заполнил каждый уголок нашего купе, от чего мне под утро спалось необычайно крепко и сладко.

– Лелик, просыпайся, а то все море проспишь, – будила меня мама.

Полусонный сползаю с верхней полки вниз. Наська уже сидит у окна, стучит ладошкой по стеклу и повторяет:

– Море, море, море!

Я тоже смотрю во все глаза и не могу на него наглядеться. Сколько не помню, всегда Черное море встречало нас солнечным, теплым утром и легкой волной.

Поезд долго идет вдоль моря, буквально в нескольких десятков метров от него.

Вода была такой прозрачной и приветливой, что хотелось прямо тут же в нее окунуться. На каком-то полустанке стояли сорок минут (нас об этом предупредил проводник) – ждали встречного поезда, так некоторые пассажиры нашего и других вагонов за это время успевали даже поплавать в море. Мне тоже страшно хотелось, но я даже об этом не заикался, так как был уверен, что мама не за что меня не пустит.

Сочи! Знаменитый вокзал с высоким шпилем на красивой башне! Сердце от счастья чуть не выпрыгивает из груди. А воздух? Только в Сочи воздух пах так вкусно морем и чем-то еще, очень ароматным. Для меня он навсегда остался запахом Сочи и детства. Только гораздо позднее я узнал, что в далекие 60-е годы двадцатого века в Сочи пахло самшитом.

Тогда мы ездили преимущественно "дикарями" – останавливались на съемной квартире, вернее, в комнате с четырьмя спальными местами. Считалось удачей, если комната не была проходной или не была разделена какой-нибудь ширмой на две части. Часто бывало и такое, что за ширмой проживали другие съемщики. В сезон найти хорошую комнату и недалеко от моря в Сочи всегда была проблема.

Хорошие предложения по территориальному размещению конечно были, но цены "кусались". Даже нам, северянам, в районе Курортного проспекта и недалеко от Приморского пляжа было дорого.

Три года подряд мы снимали отличную большую комнату в частном доме с окном в сад. Большой двор был весь увит виноградом, дорожки забетонированы, все чисто и опрятно. Дом находился на холме и до моря было минут пятнадцать-двадцать (я, лично, добегал и за десять). По утру, вниз по ступенькам было легко и весело пробежаться, но в обед и вечером возвращаться с моря приходилось, естественно, в гору, что удовольствия не доставляло. Можно было, конечно, доехать и на небольшом автобусе, но его непонятно сколько нужно было ждать, да и набивались в него людей, как селедок в бочку.

За то ночью, когда открывали окно в сад, комнату заполнял прохладный и живительный горный воздух. Вдалеке от шума дорог, под звуки цикад и сверчков засыпали мгновенно и спали крепко и безмятежно.

Купаться всегда ходили только на Приморский пляж, при чем не только мы. Другие северяне тоже облюбовали этот пляж, более того, мы встречали на этом пляже знакомых из Руднегорска и даже из нашего дома. Мир тесен! Нас, жителей Заполярья, легко было узнать по неестественно белому цвету кожи.

– Вот очередные бледнолицые приехали, – иронизировали загорающие поблизости отдыхающие.

На пляже с местами всегда была большая проблема: везде, где только можно было притулиться – всегда лежало чье-то полотенце. Даже парапеты, ограждающие набережную, все были заняты.

С утра мама долго собиралась на море, папа ее называл копушей, поэтому меня снаряжали с большим покрывалом занять место на пляже. Я радостно убегал, так как терпеть не мог долго собираться и любил сделать что-то полезное для семьи. Мне почти всегда удавалось найти место на пляже недалеко от воды, развернуть на гальке покрывало и поставить в центре сумку с полотенцами, за тем я убегал занимать место в ближайшей столовке, чтобы к приходу семьи, мы были у раздачи.

Они всегда опаздывали. Я нервничая, пропускал вперед себя, стоявших за мной по очереди людей, потому что мои, как всегда, не успевали вовремя.

Ну вот, наконец-то пришли!

Хочу заметить, хоть мама очень привередничала в отношении еды, дескать, все это столовское не известно из чего приготовлено, а я обожал поесть в общепите.

Я вообще с детства любил поесть, хотя на моей комплекции это никак не отражалось.

На завтрак я всегда брал кашу (по возможности, рисовую), котлеты с гарниром (конечно, это были не мамины котлеты, но мне они все равно нравились) и кофе с булочкой. В раннем детстве однажды попробовав кофе, я полюбил его на всю жизнь.

Мама не уставала удивляться:

– Куда в тебя столько лезет?– на что папа, посмеиваясь, неизменно замечал-

– Пусть лопает, он же мужчина!

Через много лет, когда мне было шестнадцать и я "мёл"в течение дня все подряд, мама, которая не успевала готовить, мне признавалась:

– Валерик, ты меня просто съел!

Да, я всегда любил повеселиться, особенно поесть.

Как и Москва, море полюбилось мне с первой встречи. Никогда его не боялся, сам научился плавать, глядя на других детей, смело барахтавшихся в воде. До сих пор помню девочку в цветастом купальничке с оборочками, которая была меньше меня ростом, но смело ложилась на воду, опустив вниз лицо и активно работала руками и ногами. Толком она не проплывала и метра, но я видел, что ее ноги не касаются дна и она держится на воде.

– Ты не бойся, набери воздуху и не дыши, потом окуни лицо в воду, оттолкнись от земли и двигай руками и ногами,– учила меня малышка, сама толком не умеющая плавать.

Но я её понял и сделал так, как она рекомендовала и … поплыл.

– Ну вот же, я говорила, что все просто,– радостно и , вместе с тем, удивленно вскричала она, не ожидая, что у меня так быстро получится.

Прошло почти шестьдесят лет, но я даже в своем теперешнем возрасте могу проплыть километр и более, но моя память бережно хранит тот незамысловатый урок плавания от маленькой девочки, благодаря которому я поверил в себя.

За свою долгую жизнь, мне удалось побывать в разных курортных местах разных стран и на разных морях, но с большой ответственностью могу сказать, что Сочи стоит в первом ряду приморских городов мира по красоте и пышности природы.

Ну а тогда , в детстве, я чувствовал себя как будто нахожусь в волшебном парке, с огромными деревьями фантастической красоты: пальмы и кипарисы, платаны и магнолии, олеандр и мимоза – и все это в городе, рядом с тобой. До всего можно дотронуться и понюхать, а из опавших бронзовых листьев магнолии сплести себе корону, соединяя листья спичками.

Мы конечно же неоднократно посещали парк Дендрарий и восхищались экзотической растительностью этой жемчужины города Сочи, но там, на жаре, мы с Настей быстро уставали и нам хотелось поскорее свернуть эту экскурсию и вернуться на пляж, к морю. Вечерами нам нравилось гулять по Курортному проспекту, всегда заходили в магазинчик Минеральные воды – там можно было купить стаканчик минеральной воды с сиропом. Я, так же как и мама, любил нарзан с вишневым сиропом. А еще мне нравилось заходить в буфет гостиницы "Приморская", где мы брали замечательные сосиски и кофе-гляссе (с мороженым). Швейцар гостиницы нас всегда пропускал и даже с нами здоровался, он считал, что мы являемся постояльцами гостиницы.

Сочи снабжался по высшей категории, как и Москва, поэтому в магазинах можно было встретить и черную икру и рыбу благородных сортов. Помню, как-то мама купила свежий говяжий язык и белугу горячего копчения. Ни языка ни белуги я до того времени никогда не пробовал, да и не знал, что такая рыба существует. Помнится, что магазинчик был стеклянный и небольшой и очереди не было вообще – человека три-четыре. Купили этой белуги чуть ли не пол килограмма по вполне приемлемой цене (мама не стала бы покупать слишком дорогую).

Вечером отварили молодой картошки с рынка и говяжий язык, да эту молодую вареную картошку с укропчиком, да отварной язык с хреном, да рыбку-белужку с неземным вкусом – это был самый вкусный ужин моего детства. Гулять в город не пошли, а просто сидели за столом в саду под виноградом и слушали цикад.

Не знаю как так получалось, но все мы постоянно "сгорали" в первые же дни на пляже. Вроде бы и особенно не лежали пластом под солнцем часами, но в каждый наш приезд через три-четыре дня наши плечи становились цвета вареных раков. Мама мазала нас одеколоном и подсолнечным маслом, но это мало чем помогало. До врачей дело не доходило, но где-то с десятого дня нашего отдыха у нас начинала слезать кожа с обгоревших плеч.

Мама нас с Настей и папой постоянно ругала ( она никогда не сгорала, так как всегда сидела на пляже под цветастым китайским зонтиком):

– Что вы за бестолковые! Сколько раз вам говорила, что нельзя находится на солнце первые дни больше пяти минут!

Но я думаю, что это было просто из-за того, что наша кожа была чрезвычайно белой, как у большинства северян, вот солнце нас и метило.

Я вообще не любил загорать просто тупо лёжа на пляже. Больше чем на десять минут меня никогда не хватало. Мне нравилось гулять по набережной, взвешиваться на весах за пять копеек по несколько раз в день, наблюдать, стоя в очереди, как лотошник на палочку наматывает сладкую вату, а потом с наслаждением ее съедать.

Вся набережная, так же как и берег, были усыпаны людьми, но меня это совершенно не угнетало, а совсем на оборот, даже нравилось. Детей было тоже много. Мы мгновенно знакомились друг с другом, тут же начинали вместе плавать на перегонки и нырять – кто дальше, а потом бродили по берегу и собирали красивые камешки.

Мне приходилось встречать знакомых мальчиков на том же самом месте пляжа, приехав в Сочи через год. Люди привыкали отдыхать на одном и том же месте и ничего не хотели менять.

Отпуск у папы был сорок пять рабочих дней, так что пробыв на море дней двадцать, мы потом еще уезжали к бабушке в ростовскую область. У бабушки, маминой мамы, был собственный небольшой дом с большим садом-огородом. Вот где было нам с Наськой раздолье полазать по фруктовым деревьям, срывая спелые абрикосы и вишню, а так же ароматные яблоки сорта "Белый налив".

Бабушкин огород – это длинные грядки с зеленым луком, огурцами, укропом и редиской, мои любимые помидоры с запахом солнца и неземным вкусом, а так же целое маленькое поле картошки с ботвой мне по грудь. Картошка вырастала крупной и белой. С одного куста я выкапывал по пол ведра картофелин.

Во дворе стояла летняя печка, на которой бабушка готовила, а я обожал в эту печку подбрасывать дровишки и завороженно смотреть на пляшущий огонь.

А по двору деловито сновали куры, все время разгребая землю своими куриными лапками, словно что-то писали замысловатым шрифтом. Красавиц-петушок важно расхаживал среди своих подопечных и призывно кудахтал, если находил что-нибудь вкусненькое, и куры радостно спешили на его призыв.

Птица была домашняя, не пугливая, петух не набрасывался на меня, как когда-то на молочной кухне в Руднегорске, а наоборот, всегда приветливо кудахтал и осторожно склевывал с моей ладошки пшено.

Я очень любил помогать бабушке по хозяйству: кормил кур, топил печку, ходил к колонке за водой, собирал огурцы, помидоры и зелень к столу. Завтракали, обедали и ужинали во дворе под вьющемся виноградом.

Бабушка потрясающе готовила. Больше всего мне запомнилась куриная лапша (лапшу она делала сама), жареная картошка кружочками с луком и салом, которую готовили на большой чугунной сковороде и пирожки с вишней и тыквой. Пирожки у бабушки получались большие, пышные, румяные и необычайно вкусные. А вечером домой вместе со стадом возвращалась с пастбища бабушкина корова Звездочка. Она возвещала о своем подходе к дому громким мычанием , мол, я уже рядом, выходите встречать.

Не смотря на то, что Звездочка была доброй и послушной коровой, да еще давала такое вкусное молоко, я ее немножко побаивался – уж очень для меня она была большой, да еще и с рогами. Местные мальчишки, с которыми я быстро подружился, посмеивались надо мной, видя как я напрягаюсь при виде коровьего стада:

– Валерка-то живой коровы не видал, вот и боится. Молоко небось любит пить, а коров боится,– беззлобно поддразнивали меня деревенские.

А молоко я действительно очень любил даже парное и даже с пенкой.

У бабушке в деревне мы тоже ходили купаться, но только не на море, а на речку. Я ходил и с родителями и самостоятельно, с деревенскими ребятами. С ребятами было веселей, так как можно было весело бежать, играя по дороге в догонялки, сбивая на бегу огромные и колючие головки репейника тонкой палочкой.

А еще мне страшно нравилось прыгать с "тарзанки" в реку. У нас в Руднегорске мы тоже делали "тарзанки", но на них можно было только качаться над оврагом, а здесь полный восторг от свободного полета, а потом ты еще и бултыхнешься с высоты в прохладную реку. По сто раз на день, не меньше, мы с пацанами ныряли с "тарзанки" и нам не надоедало.

Вечерами к бабушке в госте приходили соседи и они с нашими родителями сидели на веранде, пили бабушкино легкое вино и играли в карты в "Дурака" или в лото. Я тоже иногда с ними играл в лото, особенно я любил доставать бочонки с цифрами и громко произносить:

– Барабанные палочки!

–Чертова дюжина!

–Туда-сюда! – и другие смешные названия бочонков, которые уже не помню.

Но чаще я любил почитать какую-нибудь книжку, особенно веселую, как на пример "Денискины рассказы" . Помню, читая рассказ "Расскажите мне про Сингапур" я так хохотал, что мама с папой прибежали ко мне в комнату спросить, что меня так развеселило. Я им зачитал самое смешное место, и мы все вместе еще раз посмеялись этому одному из лучших, на мой взгляд, рассказов писателя.

В те времена в бабушкиной деревне на улицах фонарей было очень мало, так что ночью всё погружалась во тьму. Грустно и усыпляюще пели сверчки, бабушка на ночь закрывала ставни, в комнатах выключали свет и, закрыв глаза, я тут же проваливался в глубокий сон.

Это был сон не под стук вагонных колес и не под шум морской волны, это был сон под переливы сверчков в бабушкиной деревне, но такой же счастливый и безмятежный как и все отпускные сны моего детства.

Отдых на юге потихоньку подходил к концу, и я все больше скучал по Руднегорску, по своим друзьям-товарищам и по школе. И как-то вечером, перед тем как заснуть, из глубины моего сознания на поверхность памяти вдруг выплыло имя – Катя. И забеспокоилось сердце, заволновалось. Впервые за время всего отдыха я не заснул сразу, а долго думал о ней, вспоминал ее лицо и косички.

Удивительно устроен человек: от теплого моря и жаркого солнца , от пышной природы и изобилия фруктов и овощей, я возвращался в холодный , заполярный городок с чахлой растительностью и был этому безмерно рад – я возвращался домой.

Последние сто пятьдесят километров железнодорожного пути до Руднегорска были проложены по голой тундре, при чем дорога порой изгибалась, как вопросительный знак так, что из середины состава был виден локомотив и первые вагоны. Ехали со скоростью не более сорока километров в час. Иногда, по непонятным мне причинам, поезд останавливался прямо среди кочек и одиноких карликовых березок, как будто на болоте, и стоял минут по двадцать, но зато вокруг в изобилии росли красивые кусты с вертикальными гроздьями маленьких розовых цветов. Мне они очень нравились и в моей памяти ассоциировались исключительно с заполярной природой. Только через несколько десятилетий я узнал, что это был просто Иван-чай. Родители мне об этом точно не рассказывали, на уроках природоведения тоже, хотя, может быть, я был не внимателен в классе, когда мы проходили соответствующую тему.

Не помню на счет автобуса от железнодорожного вокзала до Руднегорска, но помню, что нас всегда встречал кто-нибудь на легковой машине с папиной работы или его знакомые. Поезд приходил в первой половине дня. Возвращались с отдыха обычно в двадцатых числах августа, когда погода в мурманской области была еще совсем приветливая, а солнце ярким и теплым.

Во дворе мальчишки играли в футбол, а тут мы подъезжаем к подъезду на машине. Пацаны обступают машину, наблюдая как мы выгружаемся. Я выхожу из автомобиля во всем новом: серенький чешский костюмчик, брюки-дудочки(мама за ним стояла в московском ГУМе полтора часа), новые коричневые ботинки, весь такой загорелый и подросший за лето( папа потом измерил дома возле дверного косяка- плюс десять сантиметров после последней отметки). Ребята слегка смущены моим внезапным появлением и модным видом, а я завидовал им, что они стоят в простой, дворовой одежде, в которой можно играть в футбол и бегать по крышам сараек, бороться на песке и с разбега прыгнуть в глубокую лужу, чтобы было больше брызг.

Наспех пожав всем руки, я быстро сбегал домой, переоделся в нормальную, по моим критериям, одежду, и уже как полноценный член нашего дворового братства вылетел во двор. Пацаны расплылись в одобрительных улыбках. Коля-Калина, неизменный капитан нашей малышовой футбольной команды, в знак особого расположения, дал мне пробить одиннадцати метровый удар. Лихо разбежавшись, я с упоением пыром вколотил мяч в ворота команды из соседнего двора. Играли "малыши-на-малыши".

Это выражение, конечно же, изобрел Калина, со своим вольным обращением с русским языком, еще в дошкольные годы, но даже когда мы учились в пятых-шестых классах, старшие ребята продолжали по привычки называть нас "малышами".

В нашем доме было две команды: взрослая – ребята от седьмого класса и старше и наша, малышовая, то есть от дошколят до шестого класса включительно.

Так как у Калины был старший брат Федя-Фэд, то он учил его всей замысловатой науке игры в футбол. Откуда Фэд все знал и умел мы не задумывались— ведь он был старшим, да еще и "королем" нашего двора. Ну а Колька уже учил меня и других пацанов. Слово "пацаны" было повседневным в нашем лексиконе и широко использовалось по всему Руднегорску. В старших классах из разговора оно незаметно исчезало и в обращении заменялось на более привычное к современному языку "ребята".

Обычно во дворе играли без судьи – все спорные моменты судили сами, всей командой. Штрафные назначали в основном за игру рукой:

– Рука!– орали одни,

– Не было! Это было плечо!– традиционно оправдывался провинившийся,

– Не ври, вон у тебя отпечаток от меча на руке, – хором доказывала заинтересованная в штрафном команда.

Деваться не куда – доказательства игры рукой были не опровержимые. Назначался штрафной удар. Кто будет бить? Желающих – вся команда.

– Куда ты лезешь, ты уже два раза сегодня бил,

– А ты за то подавал угловой и выбрасывал аут,

– Я тоже хочу пробить штрафной, – робко влезал в спор взъерошенный мальчишка,

– Да ты и играть-то не умеешь, радуйся, что тебя вообще взяли!– с жаром ополчались на очередного желающего

– А я тогда забираю мяч и ухожу домой, – обиженно заявлял владелец мяча.

Да, это была правда – мяч был его и, скрипя зубами, все соглашались, что штрафной будет бить он.

Мы уже в младших классах умели делать обманные движения с мячом, у нас это называлось "водИться":

– Ну что ты там вОдишься,– или

– ХорОш водиться!

Это означало, что кто-то долго ковыряется с мячом, вместо того, чтобы отдать пас. С тактикой все было не так гладко: в основном толпой бегали за мечом и кто-то всегда торчал в офсайте. Офсайт судили только совсем явный:

– Ну что ты там опять в "овсе" пасешься?!

По правилам пробивали угловые, стараясь забить мяч в ворота соперника головой и это иногда получалось.

Еще в ходу было выражение "кувАться", в смысле – подковать, ударить по ноге вместо мяча.

– Ну ты чё куёшься? Щас как дам по скуле!

– Рыжего не берите к себе в команду – он постоянно куётся.

Мы на перечет знали любителей лупить по ногам и старались их в игру не брать, но если у кого-то из них был свой, настоящий кожаный мяч, то приходилось жертвовать своими ногами, лишь бы поиграть настоящим футбольным мячом.

Не смотря на то, что нас причисляли в категорию "малышей", мы знали что-такое удар "сухой лист" (через много лет его стали называть удар"шведкой или шведой") и умели им бить, а так же удар "подъемом" и "щечкой". Уже в четвертом классе у нас во дворе было не прилично бить пЫром (носком ботинка), а удар "щечкой" мы называли "щёточкой".

Сознательной грубости в игре почти не присутствовало (в отличии от современного футбола), наверное и из-за возможной перспективы получить по морде в ответ на жесткий фол.

Самым большим любителем дворового футбола конечно же был Коля-Калина. Он же был и ярым патриотом нашей дворовой команды. Ему постоянно нужно было доказать мальчишкам из других дворов, что наша команда лучше, поэтому он часто ходил по дворам соседних домов и договаривался о меж дворовых матчах в футбол "малыши на малыши".

Колька хорошо играл, у него был отличный удар "сухой лист", но он страшно любил "водИться"или финтить. Выписывая неимоверные для нашего возраста финты, он рвался сквозь толпу из четырех игроков соперника, ни при каких условиях не желая отдавать пас. Его бесконечно били по ногам, на что он очень ругался, а бывало и давал в лоб обидчику.

Калина слыл среди нас авторитетным игроком и всегда на игры с другими дворами назначался капитаном нашей команды, при чем он сам себя и назначал, но мы не возражали.

– Калина, дубовая рябина, почему ты опять не отдал мне пас, я стоял один прямо у ворот, а ты там с четырьмя закопался?– орал кто-нибудь из нас на Кольку. Понимая, что он виноват, Калина смущенно улыбался и говорил:

– Всё, ладно, в следующий раз обязательно пасну.

И все-таки он был хорошим игроком и организатором. Как-то превзошел самого себя и организовал турнир сразу с четырьмя дворами и мы их всех разгромили. Коля чувствовал себя именинником и триумфатором, еще больше он гордился нашим двором. Команда из соседнего двора почему-то очень расстроилась из-за поражения в турнире "малыши на малыши" и через пару дней они внезапно напали на нас с камнями.

Надо сказать, что в наших дворах под ногами валялось куча разных камней, которыми удобно было швыряться. Иногда мы пошвыривались камнями с соседским домом так для развлечения, без зла, но в этот раз на нас была организована настоящая атака большими силами противника.

Как и положено, мы встретили агрессоров градом камней. Подтянулись людские резервы в виде девчонок, которые в укромном месте в коробки собирали отборные каменючки и подтаскивали к нам. Оборона с каждой минутой становилась все дружней и надежней, но тут мы заметили, что нас обходит со стороны сараек "вражеский десант". Я, прихватив пару пустых бутылок из под шампанского с помойки, которая располагалась прямо во дворе, скрытно пополз в сторону атакующих. Когда они приблизились на расстоянии броска гранаты (я такое видел в кино) я вскочил на ноги и метнул одну за другой бутылки в сторону противника. Первая никуда не попала и просто покатилась по земле, но вторая бутылка попала в лодыжку одному из наступавших "вражеских мальчишек".Он рухнул, как подкошенный и заорал от боли благим матом. Как и полагалось в таких случаях, вся "армия" защитников нашего двора дружно дунула в рассыпную по домам.