Пленен бездушной красотой

Если суммировать все высказывания знавших Натали, то получится очень краткая, но емкая характеристика Натальи Николаевны: она красивая и… никакая.

Да и с чего ей быть какой?

Выбравшись из своего полотняного бытия, привлекая внимание света не только красотой, но и тем, что была женой первого поэта России, она словно сорвалась с цепи.

Многие ее защитники без устали повторяют, что мать, имеется в виду Наталья Ивановна, воспитывала своих дочерей в строгих правилах, они ее боялись и не смели ослушаться. И приводят пример: Натали, будучи невестой, не посмела выйти к жениху, примчавшемуся с войны, без разрешения маменьки, в тот час еще почивавшей. Вот то‐то и оно, что воспитание зиждилось на страхе – ни на уважении, ни на личном примере. Сама‐то маменька декларируемых правил поведения не придерживалась. И когда вожжи ослабли и страх пропал, а нравственной основы не было и не было других примеров поведения, кроме маменькиного, тогда беда и случилась… Воспитанные на двойных стандартах считают, что все можно, лишь бы удалось сохранить тайну…

В народе говорят: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. И это истинное суждение. Среди дам высшего света, где так любила вращаться жена поэта, было много умных, высокообразованных женщин, и молодых тоже. Но она выбрала себе единственную подругу – Идалию Полетику, «пошлую сплетницу, интриганку, женщину сомнительной репутации», да еще яростно ненавидевшую ее мужа. Мне лично не понятно, как можно дружить с человеком, который ненавидит твоего самого близкого, самого родного, с которым ты продолжаешь делить кров и постель.

Кто такой Пушкин в масштабах истории, каждый знает. Но Натали этого не хотела знать, она мужа не любила и не понимала. Ей был дорог и близок красавец Дантес, слывший в свете пошловато-остроумным. Вспомним, какие из его шуточек передавали из уст в уста: это и про трех жен падишаха, и чье тело – Натали или Катрин – («мозоль» – «тело» – игра французских слов) лучше… «Дантес был пустым мальчишкой, забавный тем, что отсутствие образования сочеталось в нем с природным умом, а в общем – совершенным ничтожеством как в нравственном, так и умственном отношении». Такую характеристику Натальиному обожателю дает хорошо знавший его человек – А. Карамзин. Внук Дантеса писал, что за всю свою жизнь его дед не прочитал и трех книг… Разящее откровение.

Давайте вспомним, при каких обстоятельствах Дантес стал Геккерном. Его, взрослого офицера, усыновляет 45‐летний барон, и вскоре в свете догадываются почему. Открыто ходят разговоры об этой парочке… Не мужчина – продажная девка – да еще на глазах влюбленного в него «старика» успевает ухаживать и за дамочками… И она, мать семейства, упивается остротами этого безнравственного пошляка, не гнушавшегося никакими низкими способами для достижения цели… Вот кому отдала свое сердце Натали, когда рядом был образованнейший, умнейший человек эпохи, «невольник чести» Пушкин, возмущавшийся, что царь ждет от него, шестисотлетнего дворянина, унижений и поэтических дифирамбов…

Какой величины человек шел с ней по жизни, Натали не понимала, когда выходила замуж, и, прожив шесть лет, не поняла – сначала по младости лет и по характеру полученного в семье воспитания, но больше всего по «складу и объему своего ума». К сожалению, все ее бытие сосредоточивалось на физическом плане. Когда она не рожала, то сияла, блистала, наряжалась, выезжала, даже беременная. Она и ребенка – третьего по счету – выкинула сразу же после бала, где, по словам современников, «загоняла себя в гроб, танцуя целые вечера напролет». Пушкин описал это событие в своем дневнике кратко, но выразительно: «доплясалась».

Столь бурная светская жизнь требовала больших денег.

Когда Пушкина нарядили в камер-юнкерский мундир, чтобы красавица жена могла появляться на интимных балах в Аничковом дворце, одна только Наталья Николаевна не поняла, «почему при известии об этой милости у Пушкина глаза налились кровью и его пришлось буквально поливать холодной водой».

Первого января 1834 года Пушкин пишет в дневнике: «Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове». «26‐го января. В прошедший вторник зван я был в Аничков. Приехал в мундире. Мне сказали, что гости во фраках. Я уехал, оставя Наталью Николаевну, и, переодевшись, отправился на вечер к С. В. Салтыкову. Государь был недоволен и несколько раз принимался говорить обо мне: «Он мог бы дать себе труд съездить надеть фрак и возвратиться. Попеняйте ему». Поэт нарочито дерзит, откровенно ищет поводы не посещать эти интимные вечера… И тому есть причина.

Он, не скрывая боли, иронизирует: «Меня спрашивали, доволен ли я моим камер-юнкерством? Доволен, потому что Государь имел намерение отличить меня, а сделал смешным – а по мне, хоть в камер-пажи, только б не заставили меня учиться французским Вокабулам и арифметике». Конечно, он недоволен, ему обидно, он понимает причину «пожалования» ему звания. Раздражение скрывает за шуткой: «Великий князь намедни поздравил меня в театре: покорнейше благодарю Ваше Высочество; до сих пор все надо мною смеялись, Вы первый меня поздравили». Высший свет смеется, а он сохраняет внешнее спокойствие. Даже Софья Николаевна Карамзина поверила: «…ездит по балам и наслаждается торжественной красотою своей жены». Только в разговорах с друзьями он дает себе волю. Алексей Николаевич Вульф в дневнике от 19 февраля 1834 года записал: «Самого поэта я нашел мало изменившимся, но сильно негодующим на царя за то, что он одел его в мундир, его, написавшего теперь повествование о бунте Пугачева и несколько новых русских сказок. Он говорит, что он возвращается к оппозиции, но это едва ли не слишком поздно…»

Более подробно о реакции Пушкина говорит Н. М. Смирнов: «Пушкина сделали камер-юнкером; это его взбесило, ибо сие звание, точно, было неприлично для человека 34 лет, и оно тем более его оскорбило, что иные говорили, будто оно было дано, чтоб иметь повод приглашать ко двору его жену. Притом на сей случай вышел мерзкий пасквиль, в котором говорили о перемене чувств Пушкина, будто он сделался искателен, малодушен, и он, дороживший своею славой, боялся, чтоб сие мнение не было принято публикой и не лишило его народности». Сестра Пушкина, Ольга Сергеевна Павлищева, писала, комментируя это назначение, что Натали была счастлива. Это тогда, когда мужа едва не хватил удар. В письмах родителей поэта в этот период преобладают упоминания о выездах и успехах Натальи Николаевны. Они то радуются триумфу своей невестки, то ворчат по поводу ее чересчур рассеянного образа жизни. Не могут они не видеть, что стоит их сыну неизменная элегантность Натали и дорогой дом, который она сняла.

«В ту пору, когда ему всего необходимее было сохранить независимость в собственных глазах и в глазах общества, своими тратами она вынуждала его принимать закабаляющую помощь со стороны правительства», – возмущался Ходасевич. Мало того, что жизнь собственной семьи требовала огромных трат, родители Пушкина совсем расстроили свои имения, и Александр Сергеевич осознал необходимость взять в свои руки управление ими. Надо было выйти в отставку и поселиться в деревне. Он и подал прошение царю. А что из этого вышло, мы знаем и из писем поэта.

Вот что он пишет жене 14 июля 1834 года, она была в это время под Москвой у родных: «На днях хандра меня взяла: подал я в отставку. Но получил от Жуковского такой нагоняй, а от Бенкендорфа такой абшид, что я вструхнул и Христом Богом прошу, чтоб мне отставку не давали. А ты и рада, не так? Хорошо, коли проживу я лет еще 25; а коли свернусь прежде десяти, так не знаю, что ты будешь делать и что скажет Машка, а в особенности Сашка. Утешения мало им будет в том, что их папеньку схоронили как шута и что их маменька ужас как мила была на Аничковых балах. Ну, делать нечего». А вот выдержка из письма к В. А. Жуковскому от 6 июля 1834 года: «Я, право, сам не понимаю, что со мною делается. Идти в отставку, когда того требуют обстоятельства, будущая судьба всего моего семейства, собственное мое спокойствие – какое тут преступление? какая неблагодарность? Но государь может видеть в этом что‐то похожее на то, чего понять всё‐таки не могу. В таком случае я не подаю в отставку и прошу оставить меня в службе. Теперь, отчего письма мои сухи? Да зачем же быть им сопливыми? Во глубине сердца своего я чувствую себя правым перед государем: гнев его меня огорчает, но чем хуже положение мое, тем язык мой становится связаннее и холоднее. Что мне делать? просить прощения? хорошо; да в чем? К Бенкендорфу я явлюсь и объясню ему, что у меня на сердце – но не знаю, почему письма мои неприличны. Попробую написать третье».