- -
- 100%
- +
– Насчет проверки, – говорил Петька, – есть только один вариант решения: проверять – и точка. Так что никак не могу без проверки, уважаемая тетка Моревна, у меня же галочка в перечне стоит.
– Маловато у вас, сердешных, полномочий, – ответила ему Марья Моревна.
– Если относительно самой проверки, то да, немного. А вот насчет резолюции после проверки, – вариантов уже два: норма, или вне нормы.
– Так вот и болтает вас между двумя-то полюсами, как хвост у коровы между ногами. Не очень-то завидная доля. Ни фантазий, ни веселья!
– Не совсем так, тетка Моревна, фантазии, если с умом за дело взяться, хоть отбавляй. Норма – это да, это скучно. Галочку поставил, и полилось в закрома. А где нет нормы? Там волшебная палочка появляется, называется – «допустимые отклонения». А тут и геомагнитные излучения на прибор влияют, и угол падения света на экран, или как буренка карим глазом посмотрит.
– Непростая у тебя работка-то, если вникнуть. А со стороны поглядишь – никакого напряжения, никакого мяса на такой работе не нарастишь. Вот и худой ты такой, смотреть больно.
– У меня, тетка Моревна, работа умственная. Циркуляров одних прочитать и запомнить, – оба полушария включать приходится, а от этого в башке – гром и молнии. И потом – спешка, скорость. Вот и про вас отчет надо до вечера сдать в контору. А пока, сама видишь, нет голубизны в молоке. Белое. Белизны необыкновенной. Но, по прошлому стандарту годится, а по новому – никак. А ведь три месяца прошло, как я вам циркуляр привез! Могли бы уж подсуетиться.
– Да где же это видано, чтобы молоко у коров голубое было? У людей, говорят, кровь голубая встречается, а чтобы у коров молоко голубое – это чем же их кормить надо?
– Насчет того, чем кормить, это вам не ко мне. Мое дело – галочку поставить и отчетец дальше послать.
– А если не успеешь?
– Ну, если не успею, в сводке прошлогоднее дозволение останется. Сегодняшний циркуляр – он же срочный, в программу ручками заводится. Но я, тетка, Моревна, успею. Премия за это особенная, и забота от начальства. Видала, какой вездеход предоставили – дорог не нужно, достаточно направления.
– Ну, так что? Выпьешь этого, ненормированного, – Марья Моревна покосилась на кувшин, – да и по рукам. У меня и творожок найдется.
Петька-длинный посмотрел на молоко, потом на дверь в горницу. Вздохнул.
– А если этого хочется, – то ступай к Бате, там он.
Получив такой совет-позволение, Петька быстро спрятал анализатор в сумку, пошаркал дополнительно на коврике и шагнул за заскрипевшую дверь, которая хоть и открывалась сама перед всяким государственным человеком, но скрипела при этом нещадно.
Петька-длинный резво шагнул в горницу, да так же резво и вышел обратно – тощим задом едва не столкнув Марью Моревну, шедшую следом.
– Воспитание городское, глаз не разувают, – пробулькала щука и скрылась под темной водой в бочке.
Марья Моревна обогнула суетливого инспектора и вошла в комнату. Там и увидела Батю, стоявшего у стола, опершись на него двумя ладонями, насупившим брови и с лицом красным, как закат перед похолоданием.
Марья Моревна много времени проводила в беседах со щукой, знала много причитаний и восклицаний для такого случая. Но едва ли использовала и половину их, споро доведя Батю до лавки, уложив его и накрыв сверху тулупом – таким похолодевшим показалось ей тело Бати под льняной рубахой и таким потерянным был его взгляд. И самое непонятное было – тихий шум, как от крон деревьев в грозу, доносившийся откуда-то, вроде как из самой головы Бати.
Старичок Прохор, по обыкновению бывший тут же, все это время трясся в красном углу, сжимая в руках пульт в форме изогнутого огурца с большим количеством крупных пупырышек, они же кнопки, от новехонького телевизора.
Прибежала растрепанная Василиса, бухнулась на колени возле Бати. Хотела прижаться головой к груди, да куда ей было соперничать с новеньким тулупом модели ЛБВ. Так и осталась сидеть – руки сложив на коленках, а немигающие глаза уставив в лицо Бати, которое, впрочем, уже не было столь пунцовым, как с самого начала.
Марья Моревна захлопотала с холодными компрессами, но не забыла и доктору на аэродром позвонить.
Доктор приехал незамедлительно. Вошел скорым шагом в горницу, увидел Петьку-длинного и на ходу бросил ему:
– Неудачно вы, инспектор, машину в низине оставили. Там почва слабая. Не ровен час, погода испортится.
– Да если бы вы знали, какая это машина! – ответил Петька, оглядев всех подряд. Никто его не слушал. Никто и не наливал. Уходить было неловко, да и не своевременно.
Доктор сел на табуретку возле головы Бати, положил руку на лоб – под компресс. Прислушался.
– И что все-таки случилось? – спросил он.
Старичок Прохор подошел в доктору, вытянул руки по швам и начал докладывать. В правой руке он продолжал судорожно сжимать пульт.
Трофим Трофимыч вчера ногу подвернули, сегодня с утра в горнице сидели, в телевизор пялиться изволили. А телевизор, сами видите, новейшей модели. Вчера только привезли. Живое изображение, в смысле никакого твердого экрана. И в какой-то момент – как раз сообщение о новых молочных стандартах читали, нечистая дернула, захотели Трофим Трофимыч посмотреть, что там – сбоку от картинки. Точнее, вопрос по существу сообщения появился. Сунули голову в экран, объемный ведь, может там сбоку от диктора кто ответственный есть, кого спросить. Только ничего не получилось. Отшатнулись Трофим Трофимыч от экрана, еле до стола дошагали. И с тех пор шумит головой. И ничего не говорит.
Прохор помолчал, потом продолжил.
– И в телевизоре одна и та же картинка. А звука нет – это я выключил.
Тут Батя дернулся всем телом.
– И часто он так дергается, – спросил доктор.
– Да как я на кнопку пульта нажму, он и дергается, – ответил старичок Прохор.
– А зачем ты на кнопки жмешь?
– А может, завис он. Перегрузить надобно.
– Кто завис? – спросил доктор.
– Трофим Трофимыч! – неуверенно произнес старичок Прохор.
Василиса подняла на него заплаканное, но грозное лицо.
– Да ящик этот проклятый! Оговорился я!
– А это что за царапина? – спросил доктор, проведя пальцем по красной полосе на шее Бати.
– Здесь у него тесемка с мешочком висела. А в мешочке – чесночная долька. – пояснила Василиса.
И в ответ на поднявшиеся брови доктора пояснила:
– У нас у всех такая есть. От сглазу.
Старичок Прохор с готовностью начал расстегивать у горла рубаху, но доктор поморщился:
– Ну, эти заблуждения к делу не относятся.
Доктор встал с табуретки, подошел к окну и молча стал смотреть на ясное небо, на уходящие вдаль золотистые поля.
– Хорошо у вас тут, аэродрома не видать.
– С чердака виден, – услужливо сообщил Прохор.
Батя снова дернулся, из под тулупа свесилась до самого пола батина рука. Все с осуждением поглядели на Прохора. Он виновато втянул голову в плечи и положил пульт в карман.
– А вот и рука. Может, приложим указательный палец к приборчику, подпишемся под актиком, да я поеду, – спросил Петька-длинный, переводя взгляд с Марьи Моревны на доктора и обратно.
– Что за подпись? – спросил доктор.
– Да это у них порядочек такой, – пояснил Прохор. – Приезжают, смотрят, что-то там у себя в планшетике отмечают, потом Трофим Трофимыч пальчик прикладывают в знак согласия, и дело с концом.
– Да с чем же тут соглашаться, с молоком голубым? Глупость несусветная. – сказала Марья Моревна и вышла за дверь.
– Пойду со щукой поговорю. Что-то плещется она, зовет.
Василиса подняла руку Бати, положила ее поверх дрожащего тулупа, распрямила пальцы батиной ладони.
– Боюсь, инспектор, – заговорил доктор, отвернувшись от окна, – согласие лица, находящегося в столь критическом состоянии, в дальнейшем может быть оспорено. Кто-то может еще пальчик приложить? У вас должен быть циркуляр на этот счет.
– Василиса Трофимовна может, – ответил Петька-длинный, – ей двадцать один год уже исполнилось.
– Но, – задумчиво продолжал доктор, – необходимость привлечения второго лица должна быть подтверждена. То есть, нужно удостовериться в неспособности первого совершить необходимые действия.
– Ну так, удостоверяйте, – съязвил инспектор, все больше обижаясь, что ему не наливают из графинчика старинного голубоватого стекла, стоявшего посреди стола на серебряном подносе.
– Ну, что ж… – произнес доктор, тоже взглянув на графинчик.
Тут в горницу вошла Марья Моревна. Подошла к лавке с Батей, тяжело опустилась рядом с Василисой на колени, нагнула голову в платке и что-то зашептала на ухо Бати.
Батя как лежал, так и остался лежать. Только правая ладонь его сжалась в кулак. А в остальном все как было, так и осталось.
– Признаки жизни присутствуют, – заметил доктор, подойдя к Бате и рассматривая сжавшийся кулак величиной с маленький арбуз. – Так что, инспектор, повремените, повремените с часик. От новостей еще никто долго в обмороке не был. Это вам не сериалы.
– Да мне бы засветло выехать, в контору успеть. А то премии не видать, если отчет не привезу.
– А шум уже вроде немного не тот, что прежде, – прислушался доктор.
– Да он уже совсем не шумит, – сказала Василиса, всхлипывая, – просто без сознания лежит.
– И дергаться перестал, – добавил старичок Прохор. – Я на пульт жму, жму. А все без результата.
Вошла Марья Моревна, внесла на расписном блюде рюмки, какую-то снедь на блюдце под белой салфеткой, поставила все на стол.
– Это дождик моросить начал, он и шумит. Из-за леса тучи нагнало. А вы, гости дорогие, угощайтесь.
– Ну, часик подожду, а там поеду, – сказал Петька-длинный и потянулся к графинчику. – Только зря вы, тетка Моревна, так долго тянули. Три месяца мер не принимали. Так и придется отчитываться.
Тут над домом так грохнуло, что задребезжали стопочки на столе. И хлынул такой ливень, какого давненько не бывало.
Старичок Прохор подскочил к окну:
– Колосья-то гнет! Так гнет! До самой земли!
Батя на лавке застонал. Он по-прежнему не открывал глаз, но кровь от лица уже ушла. В сравнении с прежней пунцовостью оно теперь казалось бледным, как у покойника. Особенно в сумраке, в который погрузилась комната при грозе.
– Что без света сидите! – в комнату вошел Иван, хлопнул в ладоши.
Зажегся свет, стало веселее.
Увидев Василису на коленях возле отца, доктора, недовольного инспектора и растерянного Прохора, он оглянулся на Марью Моревну. Та пожала плечами и кивнула в сторону Бати.
– Идите, щука зовет, чуть из бадьи не выплескивается.
Марья Моревна вышла.
Иван подошел к скамье с Батей, встал позади Василисы, нахмурился.
– Плохо, – сказал Иван и повернулся к гостям.
Хоть и не сын он был Трофим Трофимычу, но что-то узнаваемое было в этом «плохо».
– Кстати, – спросил Иван, посветлев лицом, – чья это машина в низинке. По самые фары уже провалилась.
– Как по самые фары? Пойду, взгляну, – Петька – Длинный поднялся из-за стола, кинув голодный взгляд на хлеб, сало и на графинчик, и вышел за снова пронзительно заскрипевшую дверь.
Доктор подошел к Ивану.
– Не хочу пугать, но и обнадеживать тоже не в моих правилах. Последствия могут быть самые печальные. Там, – доктор кивнул на телевизор с замершим с открытым ртом диктором, – очень высокое напряжение.
Доктор в нескольких словах сообщил Ивану все, что произошло до его прихода. Они вдвоем подсели к столу, плеснули из графинчика.
– За здоровье!
– За здоровье!
Оба выпили и посмотрели на лавку с Батей, на неподвижную спину Василисы.
Старичок Прохор пересел со своей лавки на стул за столом, к ним поближе. Стал терпеливо ждать следующего тоста.
Бесшумно раскрылась дверь и из темноты вошла Марья Моревна. В руках, как ребенка, несла бережно завернутую в мокрое полотенце щуку.
– Помогите, что ли! Василиса, подвинься!
Марья Моревна поднесла щуку к самому уху Бати. Щука раскрыла зубастую пасть, прошептала что-то. Потом подняла голову, обратилась к Марье Моревне.
– Ну, все, что могла, сказала. Теперича, если не встанет, точно помрет. Неси обратно!
– Ерунда все это, заговоры, волшебство из сказок, – сказал доктор, протягивая руку к графинчику.
– Ну, еще раз за здоровье!
– Ох! – раздалось в горнице и все разом повернули головы к лавке с Батей.
Батя сидел на лавке, ерошил скомканные волосы и с неудовольствием посматривал по сторонам. Василиса сидела перед ним на пятой, то есть мягкой точке, упершись руками в пол позади себя.
– Это я-то не встану? Я не поднимусь!
Батя встал, отбросил тулуп в сторону и твердо шагнул к столу. Сел на стул с высокой спинкой.
– Что я, ирод какой-то. Дочка сына носит, а я лежать-помирать! Нет уж, дождусь внука!
– Правда! Трофим Трофимыч, – так щука сказала? – Иван подпрыгнул на стуле.
– Ну, это не новость, – проговорил доктор, – я Василисе Трофимовне об этом еще две недели назад сказал.
– А ты молчала, – Иван укоризненно посмотрел на Василису.
Василиса зарделась и присела поближе к Бате.
– А что щука еще сказала? В первый раз, передала через Марью Моревну.
– Да что сказала? Лежи, сказала, пока дождь не начнется. А то от этого Петьки-длинного не откупишься. А где я молоко голубое по циркуляру возьму, не с неба же? А так он до утра проторчит, в контору опоздает. Прошлогоднее разрешение не вычеркнет. Так и будем жить. До нового циркуляра.
– А если он по сети передаст? – спросил Иван, пережевывая сало вместе с корочкой.
– Не передаст. Он сейчас планшетник в грязь уронит, заглючит он у него.
– Телевизор, докладываю, так и не работает, «завис с концами». А диктор не дышит и не моргает, – проговорил старичок Прохор, снова тыкая во все пупырышки на пульте.
Батя посмотрел на стену:
– Тьфу, выключить его что ли из розетки?
Встал, подошел к телевизору, с полминуты смотрел в красную глотку диктора, потом хлопнул телевизор по корпусу. И второй раз – посильнее.
Что-то упало на пол. Батя нагнулся и поднял тесемку с вышитым мешочком. Понюхал мешочек и надел его на шею.
– Отдали, черти!
– Диктор икнул и исчез. Вместо него в экране затрепетали какие-то разноцветные тряпочки.
– Счастье-то какое! – воскликнула Марья Моревна, входя в комнату. – Очнулся, родимый!
Из-за спины Марьи Моревны в дверном проеме показалась голова Петьки-длинного.
– Хлам, а не вездеход, – сообщил он. – Утоп по самые фары, и вообще ни с места. А что еще хуже, аппаратуру утопил в луже. Достал, конечно, но не работает.
– Заходи, инспектор, согрейся, – позвал его Иван.
– Да какой я сейчас инспектор – без аппаратуры, – проговорил Петька-длинный. – Мне бы переодеться во что-нибудь сухое. Льет там! Похоже, надолго зарядило. Как бы не до утра.
– Василиса, дай гостю переодеться, – подтолкнул Батя дочку.
– С выздоровлением вас, Трофим Трофимыч!
Василиса встала, пошла в кладовую.
– Вы, доктор, тоже оставайтесь. На аэродроме в такую погоду скучно.
– Не то слово, – согласился доктор.
– Хорошо, – сказал Батя, оглядывая стол.
Молча пересчитал рюмки на столе, оглядел подъеденную уже и без того скромную закуску. Нахмурился.
– Плохо.
– Сейчас поправим, – сказала Марья Моревна и зычным голосом позвала: – девоньки, на кухню!
Где-то затопали подавальщицы, и Марья Моревна плавно выплыла из горницы, пообещав:
– Котлеты сегодня удались!
– Хорошо, – сказал Батя.
Пока ужинали, пока ели котлеты с гречневой кашей, потом пироги, пока спорили, можно ли приготовить белый творог из голубого молока, дождь прекратился.
По обыкновению, перед сном пошли в сад. Сидели на мокрой скамейке, считали спутники.
Молчали, только Василиса, прижавшись к Ивану, шепотом все допытывалась:
– Щука мальчика предсказала. А доктор про девочку говорил. Кому верить, не знаю. Какого цвета распашонки готовить, – ума не приложу. У доктора – диплом, а щука еще ни разу не ошибалась. Как думаешь, Вань?
Иван подумал и вздохнул:
– Давай на спутники загадаем – на чет-нечет.
– Давай, Вань. Вон и первый полетел.
ГАЛКИ
Старичок Прохор сидел на своей любимой лавке под окном и суетливо вертел в руках пульт от телевизора. Хотелось включить звук, но то ли было еще слишком рано, и все спали, то ли на всех напала сонница, и теперь до обеда все будут вялые и хмурые.
Сонница приходила в конце лета. Считалось, что приходила с вересковых пустошей, но были и сумлевающиеся, в том числе сам Прохор, который полагал, что она приходит с низовых болот, куда он по молодости хаживал охотиться на уток, и откуда всегда возвращался вроде бодрым, но сразу же валился с ног и засыпал там, куда падал. Иногда даже на половичке.
Старуха его, как всегда, качала головой, звала домовых, и они перетаскивали Прохора на кровать. Пустая бутылка при этом обязательно выкатывалась из снятого сапога, и старуха снова ворчала и шла перепрятывать ключ от дальнего амбара.
Это были сладкие воспоминания молодых лет, а теперь Прохор сидит на лавке и смотрит на противоположную стену. Как только на ней появится полоска света от заглянувшего в окно солнца, которое должно было бы уже и подняться, дверь бесшумно распахнется и в горницу вступит Марья Моревна с подносом с чашками. А следом за ней пара полных и мягких – чтоб не били посуду – подавальщиц с пирожками, ватрушками и кофейником. Хоть и были эти подавальщицы последней модели, но воскресный сервиз Моревна не доверяла никому – вещь старинной выделки, говорят, из самого Санкт-Петербурга, с императорского фарфорового завода.
– Хрен вам, а не император, – с тоски по ароматному кофе выругался старичок Прохор и еще усерднее уставился на противоположную стену.
И свершилось! Кое-что, нарушившее ожидаемый ход событий. Дверь распахнулась, появилась улыбающаяся Марья Моревна, за ней подавальщицы. Вплыл в горницу и аромат сдобы и кофе.
А полоски на стене не было! Солнце не взошло! Странно, небо было и есть чистое, ни облачка, а света нет. Прохор соскочил с лавки, положил пульт в карман и подошел к стене. Двумя руками пощупал лиственничный брус.
– Что это ты как ударенный, – спросила Марья Моревна.
Старичок Прохор, путаясь в словах, объяснил суть своего беспокойства и закончил так:
– В этом году сонница превеликую силу возымела. Даже солнце не встало. И, – Прохор прислушался, – все замерло, ни ветерка, даже птиц не слышно.
– Зато их видно! – ответила Марья Моревна, – выйди вон на веранду, все деревья облепили, галки твои проклятые.
– Почему же они мои? – обиженно произнес старичок Прохор, присаживаясь не на свою любимую лавку, а на ту, что поближе к столу.
– Да это ты их прогнать не можешь. Каждый год выдумываешь всякие диковинные способы, в прошлом году, помнишь, крылья себе приделал, и летал на угодьями.
– Но ведь прогнал, – сказал Прохор.
– Какое там прогнал! Вернулся весь в птичьем помете, а галки снова за свое. Рубашку и штаны даже стирать не стали, зарыли на огороде. Хорошо, что все натуральное, льняное, перегниет.
– Зато какой перец там теперь – до крыши достает! – нашел оправдание Прохор.
– Ладно с перцем. Давай звук включай. Сейчас все появятся, к завтраку никто не опаздывал еще. Василиса с Иваном с утра уже в бане плещутся. Душ принимают. На кухне слышно, бесстыдников!
Марья Моревна оглядела стол, довольно улыбнулась и повернулась к подавальщицам:
– А вы, девоньки, отнесите-ка свежие полотенца в баню. Я что-то не помню, меняли с вечера, али нет.
В горницу вошел, ступая тяжело, но уверенно, Батя. Боты он снял на крыльце, но края брючин были мокрые.
– Роса сегодня обильная, день добрым будет, – сказал Батя.
– Новости включить? – спросил старичок Прохор.
– Хорошо, – ответил Батя, садясь на свой стул с высокой резной спинкой.
Прохор засуетился, выискивая в глубоком кармане пульт, достал его и наконец-то включил звук. Звук не появился. Переключил канал на новости. А там большими буквами на весь экран: «Тихое воскресенье».
– Ах вот оно что, а мы-то забыли. Воскресенье сегодня же. Второе в августе. Выборы! – воскликнула Марья Моревна.
– Плохо, – сказал Батя.
В горницу вошла Василиса, поцеловала Батю в колючую щеку. За ней вошел Иван, поклонился всем, а у Марьи Моревны подхватил из рук пустой поднос, протянул его за дверь, там его перехватили ловкие лапки подавальщицы и отправили на кухню.
Батя пододвинул к себе стакан. Кофейные чашки он игнорировал как всех маломерок.
– А солнца-то все нет, – сказал старичок Прохор, озираясь на окно.
– Какое тебе сегодня солнце, – ответил Батя. Посмотри, там, наверное, выборщики тень наводят.
Все бросились к окну, кроме Бати.
И правда. На горизонте, там, где обычно в такое хорошее утро вовсю сияло свет-солнышко, над лесом висел огромный вытянутый пузырь выборщиков – серый аэростат с красными буквами по всей длине: «Выборы! Выборы! Выборы!»
Он и загораживал всходящее солнце.
Старичок Прохор просеменил к сундуку в углу, достал из под скрипучей крышки фаянсовый лупоглаз с деревянной ручкой, вернулся к окну.
В круглом донышке лупоглаза был виден только кусок обшивки с красным углом какой-то буквы.
– Да опусти ты пониже, бестолочь, – сказала Марья Моревна и дернула Прохора за воротник.
Старичок Прохор опустил лупоглаз пониже, и стал виден желтый ящик на серебряном тросе.
– Поднимают урну-то. Закончили у Данилы-мастера, – сказал Иван.
– Поднимают, точно. К полудню до нас доберутся, – подтвердил старичок Прохор.
– Ну и пусть добираются. Попутного им ветра, – сказала Марья Моревна. – А теперь прошу к столу, кофий, чай, еще не остыл.
– К полудню у нас будут, – повторила Василиса специально для Бати, садясь рядом с ним.
– Хорошо, – сказал Батя, – и отхлебнул из стакана в резном серебряном подстаканнике.
С полчаса пили кофе. Решили делам особенно не предаваться, готовится к выборам.
– Мне все равно кто, лишь бы не марсианин, – сказал старичок Прохор.
– Плохо, – сказал Батя. – А то и хорошо.
– Что плохо? – встрепенулся Прохор.
– Что все равно, – ответил Батя.
– А что хорошо? – спросила Василиса, подливая отцу горячего кофе.
– Что не марсианин, – ответил Батя.
– А хоть и марсианин. Они красивые, – сказала Василиса.
– И головастые. У них из-за того, что сила тяжести меньше, мозг лучше работает, – поддержал Василису Иван.
– Вот у них, кто силы тяжести-то нашей – настоящей, не знает, фантазии, сумасбродства всякие и начинаются, – вступился за своих старичок Прохор.
Марья Моревна сама в спор не вмешивалась, зорко следила, не закончились ли ватрушки и пироги на столе.
В прихожей затопали, загремели крышкой бадьи с живой водой. Дверь раскрылась и в горницу вошел Джон, поздоровался со всеми.
– Я щуке карасика бросил. Ест она карасиков?
– Да ты что, сосед! У нее и зубов не осталось. Рыбные котлеты готовлю, и на пару бывает. А ты карасика! – засуетилась Марья Моревна.
– Да ладно, пусть при старухе поживет, может, ума наберется.
– Наберется, обязательно наберется, – сказал Иван. – А как вырастет, мы его отсадим. И будет у нас в хозяйстве два советчика – один для тех, кто постарше, а второй для нас с Василисой.
– А может, она зевнет, и его случайно проглотит. Карасик совсем маленький, – сказал Джон.
– Ну, тогда и спору конец, – порешила Марья Моревна.
Джон сел к столу, налил себе кофе, потянулся за ватрушкой.
– Я к вам что, собственно пришел? Видели, сколько галок на ветках. А еще скворцы, да всякая прочая летающая живность. Беда будет с урожаем. Посоветоваться пришел.
– Да и мы с утра вспоминали об этом, – сказала Марья Моревна, – как Прохор в прошлом году с ними наперегонки летал.
– А перец-то какой, перец-то! – попробовал оправдаться старичок Прохор.
– Нет, так их не отвадишь, – сказал Иван. – Я вот читал в книжке, что у нас в сундуке на дне лежит, что надо десяток птиц пристрелить, да на шестах по полям поразвесить. Этого они боятся и улетают.
– Кому ж такая судьба завидной покажется. Конечно, улетят, – поддакнула Василиса.
– Плохо, – сказал Батя, надкусывая кусок пирога.
– Что плохо? Пирог не удался? – испугалась Марья Моревна.
– Десяток – мало, – Батя откусил снова.
– Ну, вроде, ест, – успокоилась Марья Моревна, – не оплошала, значит, с пирогами.
– Правильно, Трофим Трофимыч, уж если стрелять, так чтоб на всех соседей хватило. У каждого, у кого садик, у кого огородик есть. Хоть и при аэродроме живем, на всем готовом, а скучно иногда бывает, к природе руки тянутся, погладить ее, в земельке покопаться, – Джон заметил, что в чашке закончилось кофе, и прервался, чтобы налить вторую.
– Хорошо, – сказал Батя.
– А ружья-то – только у вас подходящие, Трофим Трофимыч.