- -
- 100%
- +
Я прожил долгую жизнь (хотя ещё не прожил), но, клянусь, за всю свою жизнь, в совокупности всех своих грехов и благородных поступков, я ещё никогда не подавал столько раз руку женщине, сколько раз я это делал в тот день. И не ловил столько раз одну женщину в объятия, сколько раз я это делал в тот день. Ну и столько раз не таскал одну женщину на спине. Наконец не обещал столько раз, что конец уже близок. Потому что мы все умрём.
Когда мы появились на берегу моря, солнце уже собиралось скрываться за ближайшую скалу. От крошечной пристани отчаливал пароходик. С пароходика нам махали руками, принимая нас за последних тупых идиотов, сумевших отстать от организованной экскурсии. Мы слабо помахали в ответ. Мол, вверху нас ждала машина. Ну-ну. После этого мы остались одни. Уставшие, как собаки, с запалённым дыханием и сбитыми напрочь ногами. Нам очень хотелось пить, но из воды у нас оставалось только море.
На чёрном каменном пляже, состоящем из больших и поменьше округлых валунов, похожих на стадо черепах, размером от нашей родной красноухой до гигантской галапагосской, от всей цивилизации оставался лишь синенький вагончик какой-то кафешки, заодно магазинчика. Только окна были закрыты ставнями, дверь заблокирована железной перекладиной. Продавец или продавцы уплыли.
Мы искупались. Море не обратило внимания на то, насколько мы сами по себе были потные. Нас спасло только то, что уровень солёности человеческой крови совпадает с уровнем солёности мирового океана, иначе бы океан тут же высосал из наших обезвоженных организмов их последнюю влагу — чисто как из несчастных бактерий при засолке грибов или огурцов. В уме, я уже приготовил для Ларисы рассказик об осмотическом давлении и вообще о законах гидростатики. Намеревался скрасить муки агонии краткой познавательной лекцией, как Лариса вдруг начала поправлять свои мокрые волосы, и последний луч исчезающего солнца внезапно осветил её лицо, руки. Луч пронзил заблестевшие волоски на её обсохшей руке, показал на просвет все алмазики морской соли на этих волосках, и каждый такой алмазик укреплял веру в утреннюю росу.
Ночевать можно было и на берегу моря, прямо на спинах черепах, но здесь уже становилась прохладно. Мы пошли поглубже в ущелье, там было намного теплее, поскольку дневная температура доходила уж точно градусов до тридцати с лишним. Мы шли, пока можно было хоть что-то разглядеть. Возможно даже, что до машины нам всего оставалось километров пять. Из шести.
Ночь обрушилась без предупреждения. Сразу, без сумерек. Да и на море, наверное, в этот день обошлось без зари. Хотя да, о заре помечталось. Да и кто из нас, положа руку на сердце, откажется увидеть тачдаун? Это когда солнце опускается в море так же чётко и медленно, как в бокал для мартини с красным вермутом может опускаться лишь кружок апельсина.
Так-то друг друга мы знали ещё мало. Просто были уже в том возрасте, когда можно было обсуждать что угодно, заниматься чем угодно и как угодно придуриваться, не боясь, что кому-то чего-то придётся объяснять или перед кем-то отчитываться. Конечно, порой в скорлупу наших отношений нахально долбили клювами друзья, нередко прозванивались дети, напоминая о родительском долге, больше о долгах, их же, но в данном случае это не тема. Кстати, вот если бы эти самые строки, вот прямо сейчас, писала бы какая-нибудь женщина, далее стопроцентно последовал бы рассказ о том, как мы сидели на скале, прижавшись друг к другу, как сиротливые голубки/попугайчики, а царица Тамара спустилась бы к нам с небес и царственно рекла:
— Знаю, знаю. Не корысти ради, а токмо волею пославшей вас друг другу судьбы.
Судьба, если брать нас по отдельности, действительно посылала нас часто, по разным направлениям, но это тоже другой рассказ и даже рассказы, и даже рассказищи, но здесь им не место. Хочу сказать о другом. Бывают беды, напасти, которые долго не заканчиваются, а потом и не хочется, чтобы резко заканчивались. Это как детское отдирание коросты с колена. Ночь была именно такой. Я спросил её, как её называли в детстве.
— Ля-Рысь, — ответила она.
— Как?
— Ля-Рысь. Я сама придумала.
— Да?
— Да. Ля-Рысь. В детстве мы занимались гимнастикой, и у меня была подруга, у которой были очень длинные бёдра и, когда она вставала четвереньки, то была похожа на пуделя. У собак это называется квадрат телосложения. Я всегда ей завидовала, но сама всегда была пышечкой. И тогда я решила, что я буду не собака, а рысь. Та тоже квадратная. Я похожа на рысь?
— Да. Я чувствую, что ты рысь.
— Я сейчас замурлыкаю.
— Ну давай.
— Мур-р.
— Гав! — тотчас гавкнул я и в темноте нечаянно попал в ухо.
— Мур-мур, господа! — возмутилась она, отстранившись.
— Гав!
— Мур-мур. Стой. Заканчивай со своими «гав», я уже мурмурею, говори что-нибудь хорошее. Ну!
— А что? Ну, ты это… ты моя мурмурация.
— Что?!
— Мурмуренция. Подойдёт?
Это вылетело случайно. От нелепости она громко и гулко фыркнула. А потом я ей рассказал свой любимый расслабляющий анекдот. А потом попробовала она. Женский. Сокровенный. С фантазией. Правда, у неё опять был заложен нос, и голос её гундел, а бесстыдное эхо разносило анекдот по ущелью. В окружающей чёрной тьме это эхо уже скоро выполняло неприглядную роль соглядатая и готово было подержать свечку. А вот фиг. Целоваться Лариса из-за насморка не могла, повернулась ко мне спиной. Каменный уступ, его каменный матрац довольно плохо амортизировали, так что ущелье качалось целиком всё, и это было опасно. С другой стороны, мне казалось забавным, что когда вокруг совершенно ни зги, в этой зге почему-то странно кружится голова, и кружится она совершенно отдельно. Много выше её прежнего места на шее. Одновременно ночные насекомые попадали мне в рот, и я кашлял. Но Лариса неслась.
Проснулись мы, когда уже рассвело. Вдобавок к искалеченным ступням ног, теперь у нас были разбиты и колени.
Благословенны женщины, чьё либидо прорастает сквозь камни.
Глава 3. Мальвазия
Многие нехорошие вещи в жизни я делал чисто из любопытства: а что будет, если? А если вот так? Ведь в книгах же пишут. Просто тогда не знал, как опасно проверять на себе что-то из того, что писатели описывают в книгах. Сами же они на себе ничего не проверяют. Вот напишут, что летали из пушки на Луну, а на Луне-то даже и не бывали. Но это не главное. Писатели не главное. Главное, Лариса призналась, с ней тоже такое бывало. Она ведь тоже из любопытства. Так она стала, например, женщиной.
— Так ты не девушка! — вскипел я в праведном гневе.
— А ты похотливый козёл, — ответила она.
— А ты шестиногая коза!
— А ты восьминогий таракан. Да! Рыжий и восьминогий.
— Восьминогих не бывает. Только шести.
— Посмотри на себя.
Я задумался. Конечно, у меня рыжие усы. Но я ими не ходил.
Мы ругались. Весь следующий день по выходе из ущелья мы лежали пластом, но к вечеру уже набрались сил, чтобы поругаться. Ругаться с Ларисой всегда было милое дело, не в пример моим прежним женщинам, не сказать, жёнам. Она умела злиться толково, содержательно, творчески. Потому что назавтра нам предстояло увидеть Лунный пейзаж.
Забегая вперёд, скажу, что фактически лунного пейзажа на острове много, а на вершине, вокруг вулкана, так он вообще повсюду. Позаимствованная поверхность Луны занимает там целые гектары, если не квадратные километры. Но есть ещё и особенный лунный пейзаж. Он практически белый и находится ниже вулкана, на склоне. Ближе к цивилизации. Некоторым образом это место Дувр, Белый Альбион, старая добрая Англия, пускай её там немного, и она сильно осыпается. Конечно, мы туда добрались, даже покатались на осыпях и совсем не убились. Хотя в общем-то, если честно, там ничего интересного. Столбы выветривания.
Идти туда и спускаться обратно было через лес. Канарские сосны, пинии, имеют очень длинные иголки, размером с вязальную спицу, и шишки размером с ананас. Когда в одном мультике обезьяна кидается с пальмы ананасами, на самом-то деле она кидается вот этими шишками. К счастью, шишки не набьют шишки. Простите за каламбур. Они очень лёгкие. А ещё под местными соснами растёт белый мох. Совсем как дома, в России. Хочется на него сесть и плакать. Говорят, что русские тенерифцы ездят сюда собирать белые грибы. Хочется рыдать.
Через лес мы спускались от Лунного пейзажа к машине. Снова к. Но позавчера мы спускались сначала от машины, ныряя в ущелье Маска, и лишь потом на карачках к. Сейчас ровно наоборот. Но почти с тем же результатом. Говорят же, дурная голова ногам покоя не даёт. К счастью, сейчас стопроцентно виновата была Лариса.
Как я уже сказал, накануне вечером мы ругались. Она от меня требовала утром же на пейзаж, потому что истекал срок. А я не хотел. Я не мог. У меня была нога. А на ней шпора. Но это у петуха его шпора нормально смотрит назад и никому не мешает, у меня ж противоестественно вперёд. Плантарная фасция моей левой стопы всегда была несчастной по жизни, она и родилась жертвой, а тут ещё этот камень. Эта острая пирамидка прямо на тропе. На которую, пирамидку, я не просто наступил, прямо спрыгнул на. И был теперь обездвижен. Но Лариса не верила. Она осмотрела всю мою пятку, ощупала её, поковыряла своим длинным крашеным ногтем, но никакой шпоры не нашла. Не доковырялась. И напрасно я ей доказывал, что она там. Там, внутри. Лариса не слышала. Спасибо уж то, что включила медсестру и выдала таблетку.
— Всё равно я завтра не могу ехать, — продолжал упираться я. — Не могу выжимать сцепление.
— Тогда машину поведу я.
— С ручной коробкой ты не умеешь.
— Научусь, — буркнула она и погрузилась в изучение навигатора.
Мы уже легли спать, когда она нашла в навигаторе короткий маршрут.
— Вот смотри!
Маршрут в самом деле был короткий, но выглядел слегка странно. Совсем не по серпантину, совсем не через знакомый мотель, в котором мы уже отдыхали, катаясь по острову, а практически по прямой линии.
— Представляешь, получается совсем рядом! — восхитилась она.
А и правда.
Утром она попыталась ударить меня пляжной сумкой, потому что у машины оказалась автоматическая коробка, и я сел за руль. Она назвала меня обманщиком, но села рядом довольная. В те дни, когда она была ещё английская леди и смело ездила по левой стороне всех британских дорог, она, конечно, умела переключать передачи, но в последнее время ленилась даже вспоминать. Форменная загадка, как она не заметила, какая же у гольфа коробка? Но это загадка для окружающих. Про себя же она всегда скажет, что у неё просто технический кретинизм. Вдобавок к географическому. И легко отмахнётся от обоих. При этом остальной окружающий мир был для неё открытая книга. Книга нараспашку. Мировая душа нараспашку. Так учат философов. Чтобы уметь смотреть широко и глубоко. И чтобы видеть детали. Мелкие детали она замечала с дотошностью Штирлица. К примеру, пока мы проводили плодотворную ночь на каменном уступе в ущелье, в нашем номере кто-то побывал и порылся. И это была не горничная. Та прибиралась с утра. Кто-то.
В тот день мы выехали пораньше с утра, сразу после завтрака. Наши тела находились в относительно неплохом состоянии… скажем так, свиной отбивной, это по моим ощущениям, или хорошо темперированного клавира, это по словам Ларисы. Хотя я отлично видел, что её клавир тоже беспокоила температура обжарки. И качественного отбивания тоже. Но её этим утром посетило вдохновение.
На самом ровном участке дороги, когда впереди не было ни одной машины и одной сзади, она вдруг призналась, что у нас украли мой ноутбук. Мой.
Я мог бы, конечно, резко ударить по тормозам и страшно закричать: «Что-о?!» — после чего съехать на обочину и сделать так, чтоб передние колёса крутились над обрывом. Мог бы врезаться в какую-нибудь одинокую оливу, очень толстую и корявую и за это особо охраняемую государством. Мог бы даже на испуганный визг: «Следи за дорогой!» — как-нибудь начать глубоко вздыхать и закатывать глаза. Опыт был.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.