Комбыгхатор, или Когда люди покинули Землю

Курсовая работа

студентки 4-го курса факультета прикладной истории

Селеноградского исторического университета

Овиновой О.

«КОМБЫГХАТОР И ПУТЬ ОДИНОКИХ СЕРДЕЦ»

И ответил он Комбыгхатору, что не умеет пока ни читать, ни писать, потому что он еще маленький. На что Комбыгхатор ему сказал: «Не говори, что ты маленький», потому что всё, что я надиктую тебе,

ты изложишь в письменном виде.

(«Житие Зыка Бухова», стр. 57)

Неизвестно, доводилось ли Зыку Бухову читать Библию в детстве, или это случилось позднее (сам он об этом ничего не говорит), но если мы будем и дальше внимательно вчитываться в каноническое «Житие Зыка Бухова», то снова заметим перекличку с начальными стихами «Книги Иеремии»: «Еще раньше, чем твой эмбрион зародился во чреве матери, я увидел тебя, и еще раньше, чем ты прошел через родовые пути, я принял тебя в руки».

Однако на этом все аналогии и заканчиваются. Ибо если и далее следовать логике «Книги Иеремии», то Комбыгхатор и сам должен был поступать как бог Саваоф, неустанно увещевавший род Иудин и род Израилев отпасть от чужих богов и вернуться к нему. Напомним, что в качестве аргумента Саваоф выдвигал ту причину, что он творец всего сущего, а с евреями у него заключен договор (при этом трудно избавиться от ощущения, что договор гораздо важнее ему, чем людям).

Представить в такой ситуации Комбыгхатора нам попросту невозможно. Тот и лишней минуты не стал бы никого уговаривать, а любой договор порвал тут же. Более того, для нас невероятна сама эта ситуация, когда чужие (другие) боги сопоставимы с Саваофом, как по физическому могуществу, так и по силе дара своего убеждения. Бог Саваоф не уничтожает, к примеру, бога Ваала. Он склонен уничтожать евреев, подпавших под влияние последнего. А это позиция слабого. И, конечно, не Комбыгхатора.

Наконец, в Библии не прояснен сам вопрос о происхождении других богов. Мы не находим никаких указаний на то, что они могли быть созданы Саваофом, творцом всего сущего, а поэтому неизбежно приходим к выводу, что если не им, тогда боги – творение человека.

То, что боги – дети людей, мы читаем и в «Дневнике Зыка Бухова», как минимум, в той его части, которая авторами «Жития Зыка Бухова» не трактуется как апокриф, приписанный Бухову позднейшими недобросовестными историками. Прочие взгляды на проблему детей-богов мы не комментируем, поскольку с точки зрения прикладной истории это малосущественно. Мы также не даем оценку представителям Первой цивилизации, которые покидая нашу планету, бросали богов на произвол судьбы. Бросавшие, разумеется, не могли предвидеть появление Комбыгхатора, и в этой связи многочисленные трактовки гипотезы Самозарождающегося бога мы тоже оставим за скобками данной работы.

Темы Абсолютного бога мы будем касаться лишь по мере необходимости и только в рамках наиболее устоявшегося определения: «Абсолютный бог – это бог, существующий во Вселенной, неизвестно где во Вселенной, притом что, возможно, он и автор Вселенной, который абсолютно ничего не знает о том, что в какой-то галактике на одной из планет независимым эволюционным путем зародилась белковая жизнь и возникла популяция человека». Уже из одного этого определения видно, насколько ошибочно ставить знак равенства между Комбыгхатором и Абсолютным богом. А потому нам неинтересны спекуляции на тему: «Может ли Луна быть местом пребывания Абсолютного бога, если его местопребывание может быть где угодно?»

Исходя из названия данной работы, в сущности, нас интересует лишь одна сторона существования Комбыгхатора – та, которой в сборниках исторических трудов последних десятилетий уделялось, на наш взгляд, чрезвычайно мало внимания. А именно: а мог ли Комбыгхатор испытывать чувства?

Кому-то этот вопрос покажется странным. Во всей огромной литературе, которую с некоторых пор стало модно называть не вполне благозвучным словом «комбыгхаториана», мы нигде не встречаем даже намека на антропоморфность Комбыгхатора, хотя, безусловно, в нашем воображении он не лишен некоторого человекоподобия. Тем не менее, постановка вопроса о способности Комбыгхатора чувствовать, равно как о видах и способах этого чувствования представляется нам правомерной.

Мы знаем, что бог Саваоф испытывал широкий спектр чувств: от гнева и ярости, от ревности, мстительности, злорадства – до печали и скорби. Мы помним, как сильно Христос перевернул наши представления о любви. Комбыгхатор на этом фоне выступает подобно холодной, лишенной всяких эмоций машине. Но так ли это на самом деле?

Чтобы это понять, обратимся к картине смерти последнего из выборных комбыгхаторов. Эта маленькая человеческая трагедия потрясла всех. Смерть маленького человека на переломе эпох. Удивившая и ужаснувшая многих.

Формат данной работы не позволяет нам сколько-нибудь значительно углубляться в историю так называемого «царского периода» нашей власти, который завершился с уходом Комбыгхатора VIII Грибоеда, а также вдаваться в перипетии правления выборных комбыгхаторов. Тем не менее, научная добросовестность не является для нас пустым звуком, и мы должны недвусмысленно заявить о своем негативном отношении к этим двум периодам организации государственной власти на Луне. Первый, по нашему мнению, был чрезмерно авторитарен, второй – излишне демократичен. В силу этих причин, власть, выражаясь языком газетных полос, постоянно бросалась из перегибов в недогибы, чем неизменно провоцировала направленные на нее ироничные взгляды со стороны жителей Луны. К счастью, современное положение дел избавляет нас от необходимости это наблюдать.

Сегодня, когда лунные реалии нашего мира большинством населения стали восприниматься правильно, мы можем со всей уверенностью сказать, что спасительная формула сосуществования народа и власти наконец-то найдена и работает. Об этом свидетельствует как та популярность, которой пользуются в народе известные законы о ФИО, как и практика присвоения новых личных имен и фамилий, действующая под девизом «Достойному руководителю – достойное имя!» Прообразом этой системы, как нам следует помнить, явился новодревний обычай давать человеку новое имя на каждой ступени его духовного подъема, к примеру, при совершении обрядов крещения, перехода в монашество, принятия схимы. Этот же принцип подъема по лестнице благочестия теперь применяется и в отношении руководящих работников всех уровней и всех рангов, что является безусловным благом как для Луны в целом, так и для конкретной системы назначения чиновников на государственные посты. Требования деаппроксимации и актуализации, применимые к данной работе, заставляют нас привести примеры.

Местный уроженец Петр Почутьчуткин в должности главного лесничего Селеноградской лесной охраны был известен как Лаския Лунноликов, однако повышенный до ранга министра лесной промышленности теперь носит имя Океан Огнепольский. Бржег Винопивьский, бывший машинист Селеноградского метро, став депутатом парламента, удостоен имени Континента Лазурного. Большим событием для Луны стало призвание на пост ректора Селеноградского исторического университета Гало Нимбовича Сонцезатменского. Это был настоящий праздник, и сейчас мы уверены, что следующей ступенькой в блестящей карьере нашего уважаемого ректора станет его выдвижение, а затем и убедительная победа на выборах преемника Президента Луны. Это будет достойная награда человеку, чье природное трудолюбие, сугубая человечность и невероятная скромность уже сослужили хорошую службу науке. Мы нисколько не сомневаемся, что поднявшись на высшую ступень общественного служения, Гало Нимбович будет с честью носить и следующее свое новое личное имя, тоже светское, как того требует закон, – Комбыгхатор.

Зрелище смерти последнего выборного комбыгхатора, как сказал поэт, запечатлено на сетчатке эпохи. Мы видим его лежащим на седом промерзшем асфальте, пестром от множества пятен выплюнутой жвачки, прямо перед входом метро. Теплый воздух рывками вырывается из-за четырех дверных створок, качающихся взад и вперед, и широким белым языком пара высоко поднимается над ротондой входа. Сверху видно, как черная толпа людей непрерывно обтекает лежащее тело, оставляя немного места только для человека в форме и женщины в белом халате.

В руке у мертвого зажата перчатка. Наверное, уже готовился доставать проездные документы. Река откинута и лежит с заметным напряжением, словно не хочет касаться заляпанного жвачкой асфальта. Таким мы видим смерть последнего комбыгхатора, избранного всенародно.

Никто не знает, почему он избирал жизнь бездомного и насколько ему было важно скрывать свою личность. Судя по тому, что он лежит гладко выбритым, в чистой, приличной на вид одежде, мы можем сделать вывод, что он как раз возвращался домой из ночлежки.

Впрочем, Мирумир Клоков никогда не был настоящим бездомным. Он никогда не ночевал на улице и не собирал пустые бутылки – чтобы купить одну непустую. В последний год жизни он все также работал в Историческом университете, преподавая теорию равновесного бога и читая цикл лекций «Бинокулярное зрение второго порядка». Но даже студенты знали, что если он начинает надсадно кашлять, перестает бриться и следить за собой, значит, скоро уйдет от жены, из дома, и объявится в одной из ночлежек под видом больного замызганного бродяги, потерявшего документы, а то и забывшего, как его зовут. Две недели, которые по закону отведены на установление его личности и выправление новых документов, он практические безвылазно проводил в этом социальном приюте, где пересказывал ее обитателям различные события из альтернативной истории, которой никогда не переставал увлекаться. К концу четырнадцатого дня якобы подлеченный, якобы подкормленный и якобы приодетый, Мирумир Клоков исчезал из ночлежки так же резко, как возникал, оставляя после себя шлейф недоуменных взглядов, пожатий плеча и кручений пальцами у виска. Ибо только самым неприкаянным людям, самоуглубленным бродягам не была известна история Мирумира Клокова.

В данной работе мы не намерены пересказывать событийную сторону дела. Нас больше интересуют внутренние психологические мотивы, двигавшие этим непростым и неоднозначным человеком. А то, что он был непрост и неоднозначен, об этом говорят многие.

«Вы знаете, – сказала его жена, когда к ней пришли сказать, что его больше нет. – Он для меня как погода. Он мог быть плохом, отвратительным, ветренным, бурей, ураганом, но мог и ясным, теплым, хорошим, солнечным. Благостным. Но он всегда был. Как вам невозможно представить, что на улице нет погоды, так для меня выше всякого разумения это ваша информация, что его больше нет».

Мы мало что знаем об этой женщине, и даже затрудняемся ее описать. Выше среднего роста, худая, узкое лицо обрамлено одуванчиком взбитых волос. У нее резкий внезапный голос и собственная манера говорить. Чтобы это увидеть, надо представить себе человека, который на фоне общего непринужденного разговора вдруг начинает о чем-то громко и возбужденно вещать, но вдруг замечает, что все отводят глаза. И тогда его голос начинает сконфуженно затухать, затухать и постепенно сходит на нет. Таким вот постоянно сконфуженным, постоянно затухающим голосом и говорила она в любой ситуации, заканчивая высказывание одинаковым шелестящим выдохом, сходным с испусканием духа, но когда через паузу начинала следующую фразу, все невольно вздрагивали, потому что, казалось, теперь-то ей молчать до скончания века.

Странное ощущение оставалось от нее и на похоронах. Она казалась единственной, кто вслушивался в слова священника, ловя относимые ветром возгласы. Руки в черных перчатках то и дело подносились к ушам. Узкий черный платок не мог справиться с подушкой взбитых волос и съезжал то вперед, то назад.

Осознание горя нашло на нее только на поминках, дома, в квартире, когда первая очередь поминающих уже выпила по три раза и выдерживала последние секунды приличия перед тем, как начать уходить. Тут она заплакала – так пронзительно и визгливо, как не плакала и на кладбище. Родственники мужа бросились ее утешать, друзья и коллеги поспешили уйти. Пока переменяли столовые приборы и ставили чистые рюмки, она хотя бы сидела прямо, держала спину, но когда комнату начали заполнять соседи по дому и другие малознакомые люди, она увяла совсем. Так вянет срезанный одуванчик – собственно, его стебель, поскольку шапка волос еще долго хранит упругость.

Загадка – что находил Клоков в этой женщине, с которой он прожил более десяти лет. Нам также неизвестно, откуда он ее откопал. Один из наших родственников однажды выразился в том духе, что тетя Илла выросла на возделанном огороде Мирумира Клокова как сорняк, но он ее принял за цветок. Наверное, он ее любил. Но тетя Илла при каждом удобном и неудобном случае любила всем говорить, что выходила замуж за дядю Мира не по любви. При этом в любой момент она могла начать его упрекать, что он ее нисколько не любит.

«Читай по губам», – говорил в таких случаях дядя Мир и церемонно целовал ее руку.

«Предельно лаконичное послание», – обычно комментировал эту сцену друг дяди Мира дядя Кап.

Кап Удочник был старым другом моего дяди, другом детства, и на похоронах он говорил дольше всех, хотя и сказал всех меньше. Сам он никогда не женился и, по-моему, был слегка влюблен в тети Иллу. Но это мог быть оптический обман, потому что дядя Кап от природы был весьма косоват, и один его круглый глаз все время куда-то укатывался. Как правило, в сторону тети Иллы.

Однажды они согласились взять меня на рыбалку. Мне было немногим более десяти, я очень уставала, и дядя Кап меня развлекал.

«Я был еще совсем глупенький, вот такой, – рассказывал дядя Кап. – Листал какую-то книжку и вдруг увидел на картинке невесту. Она стояла вся в белом и с завязанными глазами. В одной руке держала какую-то перекладинку с двумя перевернутыми парашютиками (потом я узнал, что это весы), а в другой – меч. Я мигом представил себя ее женихом и обомлел от ужаса. Сейчас ей развяжут глаза, она увидит, что у меня один глаз косой и отрубит мне голову!»

Я хохотала, как сумасшедшая. А потом обещала, как вырасту, стать психологом и помочь дяде Капу избавиться от этого комплекса.

Он смешил меня всю дорогу, пока мы шли на рыбалку. Было солнечно и тепло, и лившие накануне дожди уже забылись как сон. Мы шли по старой железной дороге, где между шпалами и по склонам насыпи росло несчитанное количество крупной пунцовой земляники, а также попадались грибы. Глаз дяди Капа очень хорошо реагировал на грибы, и этому было много смешных объяснений.

«Мы, животные, – говорил он, – лучше всего реагируем на движение. На убегающих или пробегающих мимо. Но если гриб не бежит, тогда приходится бежать глазу!»

Дядя Кап надогонял очень много грибов, намного больше, чем навылавливал потом рыбы. Он научил меня готовить грибное рагу и расписывал, как я скоро буду совсем большая. В том числе и такая большая, чтобы меня повсюду пускали ходить с моим будущим мужем. И еще он мне рассказал, как любил одну девушку, но та его жестоко обидела. Он пришел к ее матери просить руки дочери, но дочь в присутствии матери отчего-то заколебалась и вдруг отказала. «Вот и умница! – обрадовалась мать. – Вот и дело, что отказала. А то, какой бы он был хозяин? Ты бы с ним по миру пошла». «Да никуда бы я с ним не пошла! – в сердцах ответила дочь. – Не то что по миру». Эти слова очень больно ранили дядю Капа, и с тех пор он разуверился во всех женщинах. Мне его было жалко. А вот сама я никого не предам, в тот день я дала себе слово.

Дядя Кап и мой родной дядя Мир давно мечтали сходить на озёра своего детства. Сначала мы ехали на машине до того места, где когда-то стояла их родная деревня, а потом еще долго брели по шпалам старой железной дороги. Говорят, что по ней иногда проезжала ремонтная дрезина с рабочими, которые не давали дороге пропасть окончательно. Но даже дрезина боялась, что когда-нибудь может не вернуться. Многие шпалы истлели в труху, а другие сломались посередине. Правда, были и те, на которых еще проступали озерца черной липкой жидкости, которой всегда пропитывают деревянные шпалы. Мне запрещали ступать в эти лужицы, говоря, что если ослушаюсь и ступлю, то прилипну намертво, и тогда меня придется тут бросить. Я верила и не наступала.

Дядя Кап, реже дядя Мир, часто вспоминали при мне, какими отважными они были в детстве и как им хотелось бы повторить свои мальчишечьи подвиги. Дело в том, что в самых верховьях Полюсны, которая ручейками и речками вытекала из торфяных болот, было много озер. Озера сидели на главной протоке друг за другим, какие побольше, какие поменьше, а весной все они сливались в один широкий вытянутый рукав, в котором, мальчишками, дядя Кап и мой родной дядя Мир непременно видели залив северного потаенного моря. Готовясь к выходу в это море, они в тайне от всех соединяли две плоскодонки, ставили на катамаран мачту с парусом, приделывали большие весла-рули, собирали запас продуктов. Пик половодья обычно приходился на весенние каникулы, и, как правило, в эти же дни непрерывно дул с юга плотный и влажный ветер. Плаванье часто сопровождал дождь, холстинный парус отвисал сырым брюхом, в щели лодок проникала вода и разбойными волнами перекатывалась от носа до кормы. Тяжелые рулевые весла не понимали логики детских рук – что и говорить о самом судне, две части которого, казалось, вот-вот начнут пробираться на север самостоятельно.

Нередко поход укладывался всего в одни сутки. Катамаран распадался, мачта кренилась, а парус на глазах превращался в невод. Но дело было даже не в этом. Там, где заканчивалось последнее озеро, но разлившаяся река оставалась еще широка, непреодолимым препятствием вставал железнодорожный мост – единственный на бетонных опорах и потому казавшийся очень большим по сравнению с водопропускными сооружениями, которые складывали из шпал. Тех было много, и черная жирная торфяная вода под ними словно стояла. Но это была иллюзия. Неподвижной была только пленка из пыли, пыльцы и мелкого летучего сора. Под пленкой непрерывно текла звездная река, состоящая из светлых частичек разной древесной взвеси. Мне нравилось останавливаться, вставать на колени и смотреть между шпал на эту странную, жуткую притягательную воду. В ней не было жизни, но в каждое мгновение, ожидалось, кто-то мог выплыть.

А вот река под мостом оказалась совсем другая. Вода здесь казалась уже слегка отстоявшейся, она была просвечена солнцем, хотя и по-прежнему оставалась цвета слабой чайной заварки. Над ней носились быстрые мошки, за ними прыгали рыбы, а из глубины к поверхности тянулись листья кувшинок. Те, что были поглубже, еще были скручены берестой, с обоих краев, а все остальные распрямились в сложенные ладошки, готовые скоро раскрыться и прикоснуться к поверхности снизу.

Большего я в тот день не помню, потому что тут началась рыбалка, а я так устала – упала, уснула, а когда проснулась, уже темнело, и здесь же, где я спала, под железнодорожной насыпью, жарко загорался костер.

Я встала ужасно искусанная комарами, но дядя Кап научил, что нужно сделать, чтобы от них оборониться. Он выдавливал антикомариную мазь на тыльную сторону обоих ладоней и ловко-быстро, действуя как культяшками, наносил ее на лицо, на щёки, на лоб, подбородок, нос, шею, запястья рук и даже немного на грудь. Он мазал и штаны на коленях, а также проводил кулаками в промежности, где сидящего на низком мужчину комары прокусывают особенно больно (так он сказал). Подушечки его пальцев всегда оставались чистыми. Так делают все рыбаки, снова объяснил он. Это чтобы наживка или насадка не получала постороннего запаха.

Дядя Мир пришел совсем уже в темноте и принес только две рыбешки. Он сказал, что вода все-таки большая, это из-за дождей, и клев, скорей всего, будет утром. На ужин мы ели грибы и пили чай на воде, которая пахла торфом. За ужином они громко спорили, потому что выпили водки, и дядя Кап уличал дядю Мира в том, что тот не умеет плавать, а дядя Мир поддевал дядю Капа тем, что если бы не косые глаза дяди Капа, дядя Мир никогда бы не открыл бинокулярное зрение второго порядка. Тогда я снова уснула, а потом неожиданно проснулась посреди ночи.