Один я здесь…

Глава

Я увожу к отверженным селеньям,

Я увожу сквозь вековечный стон,

Я увожу к погибшим поколеньям.

(Данте А. «Божественная комедия». П. 3. С. 1)

Пролог

1941 год. 1 октября

На линии Брянского фронта

13-я армия

Левая рука рядового Максима, держащая карандаш, тряслась от судороги. В очередной раз он встряхнул ее, точно та была мокрой, сжал перепачканные в копоти пальцы и продолжил писать. Черный стержень быстро и одержимо выводил на пожелтевшем кусочке бумаги предложения, одно за другим. Он писал так, словно от этого письма зависела его жизнь, лишь изредка озираясь на перекошенную дверь блиндажа.

Снаружи мелькнуло несколько солдат. Юноши, подгоняемые командирами, становились на позиции, готовясь к предстоящему бою. У нескольких выступали слезы, которые они тут же пытались стереть рукавом униформы. Но многие ребята, напротив, были переполнены храбростью – лица буквально сияли от возбуждения. Им не терпелось вступить в бой с противником.

Капля пота с бледного лба Максима упала на бумагу, и на миг карандаш застыл в его руке, точно вдруг понял, что совершил ужасную ошибку.

– Медведев, ты какого хрена сидишь?! – раздался голос капитана, вошедшего в блиндаж. – Живо на расчёт!

Коренастый мужичок с грубой, как наждак, щетиной укоризненно взглянул на рядового. И даже несмотря на небольшой рост – капитан был ниже его почти на голову, – у Максима все похолодело внутри от одного только вида разозлённого офицера. Среди них, обыкновенных солдат, про капитана Андрея Злобина ходило много разных слухов, в большинстве своем связанных с его жестким нравом.

Максим не заметил подошедшего капитана или сделал вид. Все так же одержимо он выводил на бумаге слово за словом.

Капитан подошел к нему и отобрал письмо, чуть не разорвав.

– Ты что, оглох, рядовой?

– Товарищ капи…

– На позицию, я сказал, живо!

Желваки на лице капитана заходили ходуном – нехороший знак, уж рядовой В. это знал. Лучше подчиниться, иначе война с немцами покажется сладким вареньем в сравнении с гневом капитана.

– Есть, товарищ капитан!

Рядовой направился к выходу из блиндажа.

– Стоять.

Максим обернулся, заметив, как старший по званию пробежался глазами по письму.

– Кому письмо? – спросил он.

– Отцу, – без промедления ответил рядовой.

– Почему не отправил раньше, как все остальные?

– Я… – рядовой замялся и посмотрел в сторону, будто надеясь найти ответ на бревенчатой стене.

Капитан свернул письмо треугольником, пухлыми пальцами сгладил его по краям, взял со стола карандаш и протянул его обратно.

– Пиши имя и адрес.

На лице рядового на секунду проскользнула улыбка. Не мешкая, он подбежал к столу, где наспех накорябал карандашом адрес и имя получателя.

– Товарищ капитан, могу я вас еще попросить кое о чем…

Тот грозно посмотрел на него.

– Рядовой, ты в курсе, что у нас фрицы в паре километрах?

– Так точно, товарищ капитан, в курсе. – Из-за пазухи он вынул прямоугольный сверток из ткани, перевязанный бечёвкой. – Можно это моему отцу как-то передать? По этому же адресу?

– Ты охренел, рядовой? Я тебе что, почтовая служба?

Максим ничего не ответил, лишь продолжая держать в вытянутой руке лёгкую посылку размером чуть больше его ладони.

– Ладно, пёс с тобой, Медведев. – Капитан выхватил посылку из рук Максима, – Теперь марш на расчёт!

– Есть, товарищ капитан!

Рядовой, как и приказано, пулей вылетел из блиндажа.

Танковой дивизии и стрелковому батальону 13-й армии, в которой состоял Максим, была дана чёткая задача – остановить приближающиеся немецкие силы, с каждым днем пробивающийся в глубь Брянщины. И даже несмотря на успешное оттеснение немецких войск меньше месяца назад, те продолжали наступать. Уж чему-чему, а упорству этих гадов можно было только позавидовать.

Невзирая на упрямый натиск фашистов, многие бойцы были в приподнятом настроении. Успешное отражение большинства атак немцев и рассказы ребят, побывавших в парочке боев, воодушевляли и придавали веру в победу. Максим легко убедился в этом, когда взглядом скользнул по траншее, где такие же молодые, как и он, солдаты лежали на животе в грязи, слушая рассказы бывалых. Даже ребята-танкисты, обычно серьёзные и суровые мужики, подбадривали друг друга и обменивались табачком. Одним словом, обстановка стояла уверенная. Чутье подсказывало, что в этом бою он обязательно проявит себя и, быть может, заслужит похвалу капитана Злобина. Максим знал, что не только выживет, но и совершит какой-нибудь подвиг. Он мечтал о подобном дне, и теперь обязательно выложится до предела, чтобы не подвести товарищей по оружию и себя в первую очередь.

Максим предвкушал предстоящую битву, как и многие рядом.

Пару дней назад, прежде чем занять этот оборонительный участок, их батальон остановился в небольшом селе в тридцати километрах отсюда. Пасущиеся на лугах стада коров, кричащие петухи и запах сена напомнили ему родную деревушку, из которой он ушел на фронт. Увиденное вызвало неимоверную тоску. Он точно вернулся обратно в это захолустье, где, окромя вонючей скотины да четырех углов его хижины, не было ничего. Подлинная тоска – гнить до самой старости как его отец в таком месте. Уж лучше война.

Но, чего не отнять у того поселка, где они остановились, так это девчонок: краснощекие, с пухленькими губками – ай, как хороши! Стесняясь, прятали глазки и угощали солдат холодным молоком со свежеиспечёнными пирожками. Запомнил он и бабок, которые, не отрывая взгляда от юношей, сидели на крыльцах и, прикладывая свои костлявые ладони ко рту, покачивали головой и все бубнили:

–Что же это делается-то, господи! Молодые такие!

Были и мальчишки, которые подбегали с вытянутыми руками и умоляли дать потрогать оружие. Храбрые сорванцы просили взять их с собой на фронт, чтобы помочь мочить фашистского гада, но после упрекающего материнского взгляда тут же убегали домой.

Из головы Максима не выходил и еще один человек, которого он видел тогда, несколько дней назад. Миленькая, худенькая как тростинка девушка с косынкой на голове. Он заметил ее, когда прогуливался вдоль села ранним утром. Она сидела на пеньке и доила корову на небольшом пустыре в поле. Худенькие ручки умело обхватывали вымя – сразу видно, заниматься этим ей не впервой. Вокруг не было ни души, и одинокая девушка в пустом поле показалась ему вначале не иначе как миражом. Словно он смотрел на картину какого-нибудь живописца. Но доярка отвлеклась, чтобы протереть лоб от пота, – тогда выдалось жаркое утро, – и посмотрела в его сторону. Большие голубые глаза так пленили молодого солдата, что он, казалось, прямо сейчас потеряет сознание и упадет. В глазах этих был весь мир. Она нежно улыбнулась ему, помахала ручкой и вновь вернулась к работе.

В этот день Максим осознал, что воюет не за себя, не за кусок земли, не за своих командиров, вовсе нет. Он воюет за таких, как вот эта девушка, сидящая на пеньке в пустом поле и доящую корову.

Та странная встреча отпечаталась в его сознании подобно глубокому шраму и не выходила из головы. До сих пор как святой образ ему иногда чудились эти яркие голубые глаза. Яркие настолько, что способны прогнать всю тьму…

Теперь эта деревня стояла за его спиной за несколько верст от их позиции, и если немец надеется дойти до нее, то он глубоко ошибается. Максим не позволит.

Ни шагу назад!

Впереди, за холмом, послышался звук, который он безошибочно определил как шум двигателя одного из фашистских танков. Идут…

Солдаты в траншеях всполошились, прицелы на их винтовках заходили ходуном. Прежнюю уверенность как ветром сдуло. Сержант громким шепотом приказал всем соблюдать спокойствие и слушаться его, если хотят выжить.

Максим крепко сжал рукоять ДП-27, закрыл глаз и прицелился в сторону холма, откуда с минуты на минуту должен был появиться противник. Он жаждал этого. Ему хотелось, чтобы в прицеле его пулемёта поскорее оказался фашист, которого он прошьет пулями насквозь, и приступит к следующему. Он сработает четко – как часы.

Гришка, его напарник, помогающий перезаряжать пулемет, уже держал наготове дисковый магазин.

Двигатели танков неожиданно заглохли, земля перестала дрожать.

– Чего они остановились? – спросил Гришка.

– Не знаю…

Сердце его заколотилось от волнения. До чего же жуткая тишина! Что-то было не так.

Воздух разорвал свист, с каждой секундой становившийся все громче. И в этот миг Максим понял, что сегодняшний бой будет не таким, как он себе представлял.

– Артиллерия, ложись!

Череда взрывов разнесла нехилую часть батальона. Напуганные солдаты бросились врассыпную, пытаясь спастись от сбивающей с ног волны. Из храбрецов они превратились в муравьев, разбегающихся в разные стороны. Во всей этой вакханалии тяжело было разобрать, что кричал сержант.

Мальчишки, только вчера закончившие учебку, бросали винтовки, убегали в окопы и, пряча голову в руках, звали матерей и отцов, чтобы те забрали их отсюда. Были еще и те, кого взрывы пошатнули так, что они начинали голыми руками рыть землю, чтобы спрятаться от этого оглушающего свиста и грохота.

Немцы появились из-за холма. Уверенно они двигались к их линии обороны, используя танки в качестве укрытий. Железные монстры, которые большинство из солдат увидели впервые наяву, внушили им неимоверный страх.

Прямо над головой у Максима раздался свист, после которого все лицо его оросила кровь. Из-за льющего ручьями пота он не сразу понял, чья именно кровь оказалась на его щеках. И только тогда, когда он машинально потянулся рукой к Гришке, чтобы получить очередной диск-магазин для пулемёта, все понял. Тот лежал мертвый, оперевшись спиной на стену траншеи. Пуля угодила ему прямо в лоб, убив мгновенно.

Пьянящая и слепая ненависть завладела Максимом. Ему стало плевать на приказы и на то, что с ним будет. Он схватил лежащий на земле диск, зарядил ДП – на это ему понадобилось около десяти секунд – и начал палить в немцев. Большинство пуль из его ДП не достигало цели, вонзаясь либо в рыхлую почву, либо в сверхпрочную обшивку наступающего танка.

Максим даже не заметил, как в сторону его пулеметного расчёта медленно повернулся ствол танка. Невидимая волна от выпущенного снаряда с невероятной силой отбросила его в сторону и похоронила под землей.

Все было кончено.

Часть 1. Старый волк

Как и положено, Борька залаял в пять утра – ни минутой позже или раньше. Лай эхом разнесся по всему лесу, не оставив без внимания местных обитателей. Снегири и синицы, щебечущие на верхушке сосны, слились в одну кучку и улетели подальше от нарастающего лая. Белка, умывающая мордочку черными лапками, тут же скользнула в норку подальше от возможных неприятностей. Даже ветка сосны с полоской снега шелохнулась и обронила свою ношу прямо на черный нос нарушителя спокойствия. Внутри псины, наверное, существовал специальный механизм, отвечающий за гавканье в определенное время, который еще ни разу не давал осечку. Ибо как это еще объяснить, ей-богу!

Для Сергея Ерофеевича, охотника с многолетним стажем, лай собаки уже давно слился со звуком собственного дыхания или биением сердца – настолько он привык к нему. Единственное, что могло насторожить старого охотника, – это то, как именно лает его пес. Он готов был поклясться, что Борька умел разговаривать с ним на своем, собачьем языке. К примеру, если во время промысла где-то недалеко бродил хищник, пес тут же начинал скалиться и тихо рычать, не отрывая черных глаз от места, откуда почуял запах. Именно те звуки, что издавал Борька, помогали Сергею заранее продумать дальнейшие действия. Бывало, что пес просто ложился на землю, щетинился и тихо поскуливал, тем самым предупреждая о надвигающейся непогоде. Вот и сейчас Сергей, едва разлепив глаза после сна, по умоляющим ноткам в лае, как всегда, понял, что именно хочет сказать его надежный товарищ.

– Обожди со жратвой, Борька! Дай хоть на ноги встать!

Услышав хрипловатый голос из хибары, Борька тут же замолк и стал покорно ожидать хозяина.

Через силу он разлепил водянистые глаза. Густые брови почти срослись у переносицы, придавая ему хмурый вид. Рот спрятался в зарослях полуседой, жесткой бороды, достающей почти до самой груди. Сальные волосы кое-как подстрижены собственными усилиями и напоминали больше воронье гнездо. Сидя на кровати, он казался жалким, скрюченным стариком, но стоило ему встать в полный рост, как тут же он превращался в высокого мужчину, с длинными волосатыми ручищами и широченными покатыми плечами. Он напоминал медведя, пробудившегося после долгой зимней спячки. Даже в его недовольном ворчании улавливалось медвежье рычанье.

Жил охотник в старой бревенчатой хибарке, построенной давным-давно еще его отцом. Держалась она на добром слове и нуждалась в хорошем ремонте, до которого у Сергея руки так и не доходили. Всему виной была не лень, а скорее отсутствие второй пары рук, без которых починка хижины в его немолодом возрасте была трудноосуществимой.

И все же, несмотря на удручающее наружное состояние, внутри хижины было довольно уютно. В самом центре единственной комнатки стояла буржуйка, основной источник тепла. Рядом с ней разделочный стол с керосиновой лампой, где охотник свежевал добытую им дичь. В остальном, кроме парочки полок, где хранилось все необходимое, в хижине больше ничего не было.

Сергей почувствовал, что ноги его за ночь успели озябнуть. Он приложил руку к бревенчатой стене и, пройдясь по ней ладонью, ощутил холодок. Присмотревшись, заметил небольшую щель, через которую сквозил мороз. Выругавшись, он уже предвкушал утро с непривычной для него чашки горячего чая.

Борька обнаглел и решил нарушить тишину звонким лаем, напоминая о своем присутствии.

– Да иду я, атаман! Иду! – сказал Сергей и откашлялся.

2

Пес сидел возле будки, смиренно наблюдая за хозяином. Черно-рыжая морда жалостливо наклонялась, когда Сергей на секунду отвлекался от заделывания щели в стене, чтобы потянуться за следующим гвоздем из стеклянной банки.

Спустя час отверстие в захудалой хибарке было заделано, и Сергей, отойдя на несколько шагов назад, осмотрел свое творение.

Древние как мир бревна, наложенные друг на друга, создавали удручающее впечатление. Просевшая за множества зим крыша местами прохудилась. Было необходимо каждый месяц хотя бы раз, да заделывать дыры в ней заплатами, как на изношенных штанах. Даже будка Борьки, в которой тот ночевал, давно покосилась и грозилась развалиться в любую секунду. Да еще и снег, внезапно упавший аж в середине октября, создавал большие проблемы.

– М-да… – Сергей оглядел заснеженную за одну только ночь местность. – Промысел обещает быть непростым, Борьк.

Пес тихо заскулил, как бы подтверждая слова хозяина. Он положил морду на землю и всем своим видом давал понять, что ему невыносимо смотреть на пустой металлический тазик возле его лап. Подобный трюк пса сработал бы с кем угодно и тот через минуту дал бы бедняге поесть, но с Сергеем этот приемчик не прокатывал. Уж он-то знал, что нельзя баловать животное, как бы сильно оно не строило тебе глазки. Только строгим порядком и дисциплиной можно сделать из глупой дворняжки настоящего охотничьего пса.

Ровно в шесть утра счастливая морда Борьки окунулась в мелко нарезанные кусочки мяса. Хвост-рогалик мотался из стороны в сторону как помело́. Глядя на пса, Сергей подумал, как же хорошо быть таким вот Борькой – жри да спи, и ничего больше не надо для счастливой жизни.

По привычке Сергей сел на полено рядом, погладил пса по спине и принялся завтракать горячей овсянкой. Вокруг стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь чавканьем Борьки. Белый как молоко снег ослеплял, отражая лучи бледного солнца. До чего было приятно просто посидеть и насладиться прохладным утром.

– Ну чего, Борька… – Сергей погладил пса по загривку и закурил махорку. – Идем на второй заход?

Пес довольно рыкнул, и охотник счел это за согласие.

3

До родной деревушки путь был не близким, но благодаря ковру снега, обильно покрывшему весь лес за считаные дни, Сергей намеревался быть на месте уже к вечеру. В этом отлично помогали снегоступы, которые он захватил с собой как нельзя кстати. Чуйка о надвигающемся снеге не подвела.

Борька бежал впереди, давно зная дорогу. Лишь изредка он останавливался возле приглянувшегося дерева, спешно обнюхивал, делал свои собачьи потребности и снова бежал впереди планеты всей.

Ближе к полудню Сергей устроил небольшой привал, чтобы закурить и заморить червячка. Пса тоже не обделил, кинув ему пару заранее заготовленных кусочков мяса. Охотник осенило, что не помешало бы ему в деревне запастись чуть большим количеством махорки, поскольку курил уж он очень много в последнее время. К тому же задуманный им промысел на всю зиму обещал быть не из легких. Нутром он чувствовал, что в этом году будет особенно холодно, и поэтому решил сделать два захода в деревню за всем необходимым, так как не смог увезти всю провизию за один заход. Зимой же оно как, всего нужно в два раза больше: и водочки для согрева, и еды для силы, и патронов для ружья, которые всегда могут отсыреть. Зимушка-проказница неизменно забирает больше всех, поэтому и запасаться надо получше.

Скоро Сергей добрался до речки, еще не успевшей замерзнуть. На берегу стояла лодка для переправы, ей он пользовался еще неделю назад, когда впервые шел в свой охотничий домик. Наученный частыми походами Борька забрался на борт, и Сергею только и оставалось, что бросить весь походный скарб рядом с псом и спустить лодку на воду.

Стоя на носу лодки и вытянув морду вперед, он напоминал гальюнную фигуру старого парусного корабля. С любопытством пес рассматривал собственное отражение в плывущих складках волн под веслами. Любопытство пса забавляло охотника.

Через полчаса вышли на берег возле большого булыжника треугольной формы – эдакого знака для остановки. Сергей оттащил лодку как можно дальше, закрепил снегоступы и продолжил поход в деревню. Идти оставалось всего ничего.

4

Он добрался до деревни, когда солнце намеревалось исчезнуть за горизонтом. Чуть более десятка бревенчатых изб наряду с сараями и хлевами мирно покоились на пустыре, окруженные со всех сторон густым лесом. Несколько мужиков кололи дрова на зиму, складывая их в поленницу. Ребятишки игрались в снежки, прячась за сараем и брошенной телегой. Густой дым, идущий из дымоходов, подсказывал, что хозяйки вовсю готовятся к предстоящему ужину.

Борька, узнав родные просторы, тут же побежал к играющей детворе. Сергей же не торопился, хотелось ему пройтись подольше по окрестностям деревушки, как бы прощаясь с ней на долгие три месяца, в течение которых предстоит ему жить совсем одному в лесной глуши.

– Сергей Ерофеевич, вернулся!

Первым его заметил Генка Петрович, их сельский врач. Внешне он совершенно не вписывался в здешний контингент, состоящий из одних колхозников. Выделяли его не только маленькие очки-половинки на переносице и всегда гладко выбритое лицо с блестящей кожей, но и манера речи, эдакая интеллигентная, городская, с вкраплениями умных словечек, до которых не каждый местный допрет. А еще был он ужасно худым, как скелет, и для своих шестьдесяти с хвостиком выглядел довольно молодо.

Помимо своей основной деятельности, Гена также являлся сосредоточением культуры в деревушке. Кладезем этой самой культуры была его личная библиотека, которой он хвастался при любом удобном случае. С его слов, у него были знаменитые классики, как зарубежные, так и наши. Он охотно делился книжками с местными, при условии, что те будут возвращены в целости и сохранности.

Сергею так хотелось избежать встречи с этим чудесным, но до устали настырным человеком! Но, видать, не судьба.

– Здравствуй, Гена, – с натужной улыбкой сказал Сергей.

– Наверное, ко мне на прием?

– Да нет, я тут… Промысел у меня, время жмет.

– Слушай, это уже ни в какие ворота, – голос Гены звучал нравоучительно. – Ты еще месяц назад клялся зайти, а теперь вот дотянул – на охоту убегаешь. Как мальчик маленький, ей-богу! Взрослый же человек! – Он подошел ближе и перешел на шепот: – Нехороший у тебя кашель, Сергей Ерофеевич, в самом деле нехороший. Осмотреть тебя нужно как следует.

И действительно вот уже несколько месяцев у Сергея из раза в раз появлялся неприятный такой кашель с хрипотцой. Иногда, бывало, болела глотка так, что внутри будто кошки драли. И вот с месяц назад, совсем некстати, раскашлялся он перед проходящим мимо Генкой. Тот сразу же его за руку и повел к себе в дом на осмотр, но Сергей в последний миг успел уговорить врача на то, чтобы осмотрел он его вечером. В тот день жутко он был занят подготовкой к предстоящему промыслу. Этим же вечером обещание как-то позабылось, как и все последующие. В сравнении с тамошними окружающими его заботами кашель этот выглядел сущим пустяком.

– Вот что, Ген, я сейчас дойду до хаты…

– Опять ты за свое?

– …и клянусь тебе, что вечерком забегу. Ну правда, дел по горло. Это же хлеб мой!

– А твое здоровье – мой хлеб, знаешь ли! – Гена явно сердился. – Ей-богу, брошу вас всех к чертовой матери и на фронт пойду. Там я куда нужнее, чем здесь с вами, настырными.

– Ген, вот тебе крест, вечером буду! Разгребу все задуманное и как штык буду. – Всеми силами Сергей пытался как можно скорее закончить этот разговор и мирно разойтись.

– Ну, смотри мне, Сергей Ерофеевич… – Врач было поднял руку, чтобы погрозить пальцем, да не стал. – Жалеть потом будешь.

Явно не поверив словам Сергея, Гена ушел обратно в свою хибару. Чтобы не расстраивать сельского врача, без всяких нареканий действительно золотого человека в их маленьком поселении, он все же теперь точно решил зайти этим вечером на прием.

Дойдя до конца двора, где на отшибе стоял его домик, он встретил еще одного друга:

– Серега! Здорово, браток! На второй заход?

– И тебе не хворать, Васька. Второй, второй, приходится вот одному теперь копошиться… Как хозяйство?

– Да какое хозяйство! Муренку пришлось заколоть, совсем она одряхлела, молока не давала. Бес его теперь знает, где вторую корову взять в наше-то непростое время. Война, как-никак…

Сергей остановился, тяжело вздохнул и повторил про себя это мерзкое слово…

Война.

В лесу как-то и забывалось, что сейчас в мире творится черт-те что. В хибарке время шло медленнее, и все чудилось, будто на другой он планете находился. И вот стоило дойти до такой вот маленькой деревушки, как тут же возвращался в жестокую реальность.

Война.

Несколько месяцев прошло с тех пор, как здешнее население убавилось почти наполовину. Молодые ребята, способные держать оружие в руках, стремились убежать как можно дальше от наскучившей им жизни в деревне. С громкими словами о защите родины и скрывая истинное желание бежать в место, о котором только в книжках читали, они обнимали своих матерей и отцов, садились в грузовики, увозившие их то ли на смерть, то ли в ту самую новую жизнь. Сергей прекрасно знал, что такое война и с чем ее едят. До сих пор он помнил каждую секунду окопных боев Первой мировой, слышал по ночам голоса погибших товарищей, которые являлись и во сне и даже наяву, как призраки. О да, ему ведомо, какого это – воевать. Та война изменила его, сделала другим…

Именно поэтому решение отпустить родного сына на фронт далось ему нелегко.

Максимка всегда мечтал выбраться из этого захолустья, и наступившая война вкупе с пришедшей повесткой стала для него отличным поводом. Отца он поставил перед фактом, когда собирал вещи. Тот день до сих пор не выходил у него из головы:

– Ты куда это собрался? – Сергей снял пальто и промахнулся, когда хотел повесить его на крючок, но не обратил на это никакого внимания. Не до пальто ему было, когда увидел он наголо обритого сына, собирающего в мешок свои пожитки.