Жертва долга

Врач, впрочем, меня поняла. Дала мне адрес перинатального центра и даже записала меня на обследование через два дня.

Эти два дня я провела в метаниях и терзаниях. С тех пор как я мысленно назвала две этих козявки в своем животе детьми, они стали реальными. Я их даже почувствовала, кажется. Я изо всех сил удерживалась от того, чтобы говорить с ними.

Их возможное рождение лишало меня всего завоеванного за эти полтора года. Вместо перспективного студента я автоматически становилась нищей безработной матерью-одиночкой. Я даже поискала в электронной библиотеке, есть ли какая-то помощь от государства для одиноких матерей. Ничего не нашла. Здесь вообще с социалкой было жидко. Так понимаю, не хотели плодить нахлебников бюджета. Да и жители рвались работать, в большинстве своем. Я нисколько не сомневалась, что родственники меня не бросят, но как же мне не хотелось опять зависеть от кого-то! И вообще, одно дело помочь внезапно найденной родственнице, которая и сама прилагает максимальные усилия, и совсем другое, когда эта родственница еще и в подоле принесет. Кроме того, дети – это надолго и дорого, к тому же их сразу двое. А как и кем я буду работать без образования?

Логичнее всего было обратиться к их отцу. Но неизвестность, в которую я решила не лезть в самом начале нового витка наших отношений, удерживала меня от этого шага. Я предполагала, что у Агиля таки есть семья, а я – не то чтобы развлечение, нет. Он и правда меня любил, я чувствовала это, если только не выдавала желаемое за действительное. Но связать со мной жизнь он, видимо, не мог. А еще эта несовместимость… В общем, вариант сдаться Агилю я оставила напоследок. И если совсем недавно я ждала его и скучала, то теперь молилась, чтобы он не пришел в ближайшие дни.

В назначенное время я явилась в перинатальный центр. Пожилой мужчина-врач выслушал меня и покачал головой. Как мне показалось, осуждающе. Придется терпеть. Врач объяснил мне, что исследования на здоровье плода обычно проводятся при плохой совместимости супругов. Могу ли я доказать, что мы с отцом ребенка имеем коэффициент совместимости ниже 50 процентов? Я не могла, потому что не хотела называть имя отца ребенка. Врач почему-то решил, что я его не знаю, и его взгляд стал совсем холодным.

– Вы стали жертвой изнасилования? – дал он мне последний шанс, – Тогда мы можем и назвать вероятного отца, в этом случае такое исследование бесплатно. Дальше этим будет заниматься полиция.

– Я сказала, что не могу называть имя отца, а не то, что я его не знаю, – обиделась я, – Я знаю, кто отец, и знаю, что его нет в списке моих совместимых партнеров, совсем нет. Этого недостаточно?

Врач пожал плечами. Но, видимо, на такой случай у него инструкций не было, поэтому он выдал мне направление на минимальное бесплатное обследование.

Дальше ко мне относились более приветливо, они же не знали, что я тут с нагулянными детьми и ищу повод избавиться от них. Процедуры были неприятными, хотя, может быть, сказывалось мое отношение к процессу. Через час меня уже отправили погулять, сказав вернуться после обеда.

Время ожидания я провела в большом парке, за столиком в кафе. Впервые я не выбрала столик с хорошим видом. Я села спиной ко всем остальным посетителям и просидела несколько часов, глядя в чашку чая. Я даже пить его не стала, горло как сдавило спазмом на выходе из перинатального центра, так и не отпускало. В голове метались мысли, пытаясь найти выход из тупика, в котором я оказалась. Насмешливый внутренний голос напевал внутри меня: “Ну что, гордая независимая самостоятельная женщина? Что ты теперь будешь делать? Ты не справилась! Не справилась! Ты просто бездарность, слабая и никчемная! Возможно, ты сейчас избавишься от детей, но это не отменяет того факта, что без помощи ты ничего не можешь и никогда ни с чем не справишься!”

На данный момент это было правдой. Я не справлюсь сама. И от этого факта мне становилось очень горько. Мне казалось, что я так хорошо выстроила свои защиты. Я принимаю помощь только временно и только при условии, что это не помощь, а займ. Я ничего не требую в отношениях, мы вместе, пока нам хорошо, я даже не спрашиваю твою фамилию и не требую от тебя отчета. Я сама, все сама. А теперь два сгустка клеток в момент разметали все, что я нагромоздила вокруг себя. И я осталась на всех ветрах беспомощная и жалкая.

Конечно, если бы у меня было время… Немного времени, еще два или три года, я бы встала на ноги. И тогда я, возможно, справилась бы. Но не сейчас. Не сейчас.

Звонок связного браслета заставил меня очнуться от горьких размышлений. Меня приглашали за результатами обследования. Я пошла и дорогой все пыталась понять, чего я хочу больше – чтобы с детьми все было хорошо или плохо? Если с ними хорошо, то плохо мне. Если плохо с ними, то у меня есть шансы продолжить свою привычную жизнь. Ну… почти. Почему-то горько мне было при обоих раскладах.

В перинатальном центре меня принял тот же врач, что и в начале. Я молча уселась в кресло напротив него. Врач, неприязненно посмотрев на меня, развернул ко мне экран планшета. Я всмотрелась – цифры-цифры-цифры.

– Я не понимаю, – сказала я, – Что это означает?

Врач повернул планшет обратно к себе и пробурчал, отправляя документ на печать:

– С вашими детьми все в полном порядке. Такого не бывает при несовместимости партнеров. Что-то было бы – непропорциональность строения, склонность к миопии, аллергии. Хоть что-то было бы. У ваших же детей ничего нет. Возможно, какие-нибудь мелочи еще появятся, но основная информация есть уже сейчас. Вы обманываете, когда говорите о несовместимости с отцом детей. Ну, или вам фантастически повезло, хотя я о таком не слышал никогда. Заберите результат обследования и удачи. Кстати, у вас мальчики, однояйцевые близнецы.

Он толкнул ко мне несколько листов и сделал вид, что меня не существует. Оглушенная, я взяла распечатку и вышла из кабинета.

Я шла по улице и соображала. Надо сказать, соображала с трудом. Миллион мыслей и чувств теснились в моей голове. Дети здоровы. Совсем-совсем здоровы. Как атлеты. Как олимпийские чемпионы. А такого не бывает. Но результаты – вот, в моей руке. Значит, нам повезло. Мне и детям повезло. Потому что они здоровы и потому что они мальчики. А это тут при чем? Ни при чем. Просто ваша мама, дети, сходит с ума. От радости, от горя, какая разница. Кому еще повезло? Может, вашему папе, дети? А вот этого я не знаю. Не уверена, что он будет рад. Что же нам делать, дети, а?

В смятении чувств я слишком поздно спохватилась, что делаю то, что запрещала себе последние дни – разговариваю с детьми. Теперь они уже не были зародышами, а были мальчиками. Маленькими мальчиками. Маленькими беспомощными мальчиками. Гораздо беспомощнее меня. Черт, черт, черт!

Вернувшись домой, я обнаружила в двери свернутую записку. “Приходил, ждал, больше не могу. Приеду завтра. Поздравляю с окончанием учебного года. Агиль.” А, у меня же каникулы… Как все это теперь неважно. Завтра все решится. Как-то решится.

Остаток вечера я приводила в порядок свои вещи. Мне надо было что-то решать с работой на время до родов, с жильем и с деньгами. Немного средств у меня было, но хватит очень ненадолго. Работать начинать лучше сразу, уже сейчас, чтобы хоть запас какой был. Жить опять попрошусь к Диусу и Гленне, а ближе к родам буду искать что-то скромное. Я опять была в начале, опять была отброшена к старту. Только теперь на мне еще была ответственность за два маленьких существа. Я еще не призналась себе окончательно, но, похоже, даже если завтра Агиль предложит оплатить аборт, я не пойду на это. Дура, да. Редкостная.

Глава 19

Спала я, как ни странно, хорошо. Принятые решения и предварительные планы всегда как-то успокаивают, хотя бы на время. Когда приехал Агиль, день был уже в разгаре, но я все еще не вставала. Соскучившийся за месяц, Агиль принялся тормошить меня, хватать холодными руками и делиться своими планами на мои каникулы. Я крепко-крепко обняла его и долго так сидела. Я боялась, что делаю это в последний раз и хотела запомнить это чувство. Агиль притих, почувствовал, что что-то не так.

– Ты чего, Оксана, а? – заглядывал он мне в глаза, – Что произошло?

– Я сейчас, – отпустила я его, – Я сейчас все расскажу, только умоюсь и оденусь, ладно?

Вряд ли раньше мне дали бы одеться, особенно после такой долгой разлуки, но мое настроение Агиль всегда считывал точно. Поэтому он отпустил меня и встал с кровати, отошел к окну. Я пошла в ванную.

Когда я закончила и открыла дверь ванной, то чуть не угодила этой дверью Агилю в лоб. Он стоял практически на пороге, в руке его были результаты вчерашнего моего посещения перинатального центра. Да, я оставила их вчера на подоконнике. И забыла про них, да. У Агиля даже слов не было, он потряс передо мной листками. Вот и слова подбирать не надо.

– Ну да, – вздохнула я, – Ты правильно понял. К сожалению, средства контрацепции меня подвели.

Я отошла к окну и стала в него смотреть. На глаза наворачивались слезы, я изо всех сил старалась не шмыгнуть носом. Я чувствовала себя униженной. Какого черта вообще!

Агиль за моей спиной шуршал бумагами. Через некоторое время послышалось: “Двойняшки! Ух ты!” Я не выдержала и обернулась в гневе, закричала:

– Да! Да, двойняшки! Это мальчики и они абсолютно здоровы! И я не знаю, что теперь с этим делать! – сдерживать слезы дальше я уже не могла.

Агиль слегка оторопел, но потом кинулся ко мне, обнял, начал гладить по голове, приговаривая:

– Ну что ты, все хорошо, хорошо. Все будет хорошо, не рыдай, это вредно для беременных, я слышал. Да перестань же!

Потом он вытянул руки, слегка отстранив меня от себя. Держа меня за плечи и глядя прямо в глаза, он произнес:

– Мы слегка заигрались в недомолвки и загадки. И виноват в этом я. Но теперь хватит. Собирай вещи, мы уезжаем.

Я нервно всхлипнула:

– Куда это?

– Домой. Мы едем домой. Мы делаем то, что давно надо было сделать. Но я боялся. А теперь уже бояться нельзя. Поэтому мы едем домой. Сегодня уедем, а на днях все оформим как положено. Ты не против, если не будет торжественной церемонии? Быстро ее не организовать. Но можно сделать запись о браке сейчас, а церемонию потом. Так не делают, конечно…

Я даже плакать перестала. Ничего не понимаю. Домой, давно надо было, он боялся… Новые загадки в темноте? Сколько ж можно? Но мой издерганный мозг, которому опять поломали все планы, отказался иметь дело со всем этим бардаком. Я просто молча смотрела на Агиля, который пытался собирать мои вещи, спрашивал, где мои документы, нужен ли мне планшет и прочие глупости. Он кое-как покидал в сумку документы, планшет, первые попавшиеся под руку учебники и содержимое одной полки в гардеробной, проигнорировав остальные, взял меня за руку и повел за собой. Наверное, он тоже был слегка не в себе. Может быть, от радости мозгами потек? Слышите, дети, у вас два больных на голову родителя, вы рады?

Тем временем, Агиль усадил меня в свой рольд, уселся сам и поднял рольд в воздух. Опять прямо с парковки, как когда-то.

– С тобой все в порядке? – спросила я, – Не хотелось бы попасть в крушение. Ты точно можешь управлять рольдом?

– Да, могу, – ответил Агиль, сосредоточенно о чем-то думая. Потом пропищал экран на панели управления. Пришел штраф за полеты в неположенном месте.

Некоторое время мы летели молча, потом Агиль перевел рольд в режим автопилота и повернулся ко мне.

– Оксана… Я могу попросить тебя… – Он долго подбирал слова, потом медленно начал снова, – Я могу тебя попросить… Не делать выводов сразу, не принимать решение сгоряча, немножко помолчать, подумать, может… может, даже несколько дней подумать и только потом…

Я удивилась. Я вроде и так молчала, хотя ничего не понимала в происходящем. Так ему и сказала. Он вздохнул:

– Не сейчас. Потом, когда мы прилетим. Можно не сразу меня убивать, а сначала выслушать? Я люблю тебя, – добавил он и улыбнулся.

Я осторожно пообещала не убивать сразу. Конечно, лучше бы он рассказал все сразу, но он не рассказывал, а что спрашивать, я не знала. К тому же, я все еще плохо соображала. Летели мы недолго, до ближайшей кабины перемещения. Значит, ехали куда-то далеко.

Мы оставили рольд на стоянке, прошли через кабину и снова сели в рольд, уже другой. Старый синий знакомец стоял неподалеку на парковке. Видимо, мы проехали тем путем, который приводил ко мне Агиля все это время. На этом отрезке пути Агиль начал нервничать сильнее, часто поглядывал на меня искоса. А я, кажется, начала узнавать места…

Да, определенно, мы приближались к дому Горгия. Но я все же не до конца доверяла своей памяти. И только когда я увидела прямо по курсу знакомый дом, я поверила себе, вскинулась и посмотрела на Агиля.

– Ты обещала не делать поспешных выводов! – торопливо напомнил он.

Хорошо, не буду. Я вспомнила сотрудников, имевших свои апартаменты в доме Горгия. Может, и у Агиля они есть? Тогда он тоже работает на Горгия? Ну да, мы же познакомились здесь. Значит, да, работает. И как же мы будем жить в одном доме с Горгием? Это совершенно неприемлемо! Но деваться-то мне некуда… Меня регулярно возвращает к этому человеку. Но теперь это было особенно невыносимо!

Мы приземлились, как положено, заранее и поехали к дому по земле. Агиль, похоже, тянул время. Мы вышли у парадного входа, на первом этаже нас встретил изумленный Алвис. Мне показалось или Агиль что-то показал ему? Алвис, хотевший что-то сказать, передумал и молча кивнул головой.

Агиль вел меня за руку по знакомой лестнице, сердце у меня колотилось где-то в горле и я плохо видела, плохо слышала, а уж соображала вообще из рук вон плохо. Мы остановились на втором этаже. На втором! Не пошли на третий, где жили сотрудники и гости! Агиль заглянул мне в глаза и решительно повернул налево. Завел меня в комнату, закрыл дверь, бережно усадил в кресло, уселся в соседнее и сказал:

– Спрашивай.

– Почему мы здесь? – хрипло спросила я.

– Потому что это мой дом и моя гостиная, – нервно ответил Агиль, – А теперь это все и твое тоже.

– Твой дом? – медленно произнесла я. Шестеренки никак не зацеплялись, картинка не складывалась. Не хотела складываться. Долго-долго я молчала, потом спросила:

– Твое имя не Агиль?

– Собственно, это мое имя, – смущенно улыбнулся он, – Но второе.

Шестеренки повернулись, картинка сложилась. Лучше бы не складывалась.

– А полное – Горгий Агиль Фриол, – без вопроса произнесла я, – Понятно.

Дальше я сидела молча, просто не знала, что сказать. Это надо было переварить. Я даже не знала, как к этому относиться. Агиль (или Горгий?) забеспокоился:

– Скажи хоть что-нибудь, Оксана! Прости меня, я все объясню. Только не молчи! И ты обещала подумать!

Я тяжело поднялась с кресла. Агиль вскочил тоже.

– Знаешь, – сказала я, – Я сейчас ничего не соображаю. Мне нехорошо, как-то очень много всего, я не могу сейчас… Можно мне чего-нибудь успокоительного и поспать? А потом будет видно. Наверное…

Агиль отвел меня в спальню. Так понимаю, в его спальню. Бережно раздел и уложил в постель. Принес мне воды с мятно-апельсиновым привкусом и сел рядом на край кровати. Я смотрела на него, в голове не было ни одной мысли, хоть самой маленькой. Я не могла сердиться на него и не могла его простить. Не могла понять даже, что я чувствую. Поэтому я просто смотрела на него, пока не уснула.

Глава 20

Не знаю, сколько я спала, но подозреваю, что проспала весь остаток дня, ночь и следующее утро. Когда я проснулась, было опять светло. Я чувствовала себя неплохо и была в состоянии думать. Какое счастье, что я опять могу думать. Мне предстояло принять много решений.

Я осторожно огляделась и вспомнила свое первое утро в этом доме. Надо же, как забавно, я два года бегала от него и я опять здесь. В другой комнате, но в том же качестве. Конечно, я теперь понимала в здешней жизни гораздо больше, но и положение мое стало сложнее.

На кресле рядом я нашла свою вчерашнюю одежду, аккуратно сложенную. Выбора не было, оделась. Нашла вход в ванную, умылась. Надо идти, искать завтрак и определяться с будущим. Моим, Агиля и наших детей.

Я вышла из спальни и пошла по коридору, разыскивая хоть кого-нибудь, желательно не хозяина этого дома. Просто кого-нибудь, кто меня покормит. Как ни странно, аппетит был отличный. Вообще меня переполняла уверенность, что все будет хорошо. Я не знала, как я поступлю, когда выслушаю Агиля, но он не был женат, наша совместимость была уникально высока и он меня любил. Возможно, учитывая новые два обстоятельства в моем животе, стоит закрыть глаза на обман. Но сначала выслушать аргументы провинившейся стороны. А перед этим – позавтракать.

Я спустилась на первый этаж, прошла прямо на кухню и попросила у изумленной поварихи завтрак. О моем прибытии явно знали и она предложила принести завтрак в столовую. Я отказалась и попросила разрешения поесть где-нибудь здесь, пообещав сильно не мешать. Повариха разрешила и, сохраняя изумленное выражение лица, выставила на угол большого кухонного стола кофе, хлеб, масло и тарелку молочной каши. Подумала, посмотрела на меня и добавила два яблока. Учитывая вчерашний голодный день (не считать же едой стакан успокоительного) и два развивающихся организма внутри, я была очень голодна. Я съела все, попросила еще кофе, выпила его, поблагодарила и, прихватив с собой яблоки, отправилась в сад. Кому надо, тот меня найдет. Сегодня я была полна мстительного веселья. Скоро, совсем скоро я узнаю все, о чем не говорил этот негодяй все время нашего знакомства. И перед тем, как простить его, я уж вдоволь покуражусь. Он тоже должен пострадать от неизвестности, хоть немного.

Я добралась до беседки, в которой любила прятаться в дни моего заключения здесь. Она стала еще более запущенной, но вид был по прежнему прекрасен. Я уселась на старую деревянную скамейку, таких сейчас нет в парках, все больше пластиковые стоят. Сидела, любовалась видами, ощущая их своими, грызла яблоки, ждала.

Мой расчет был верен. Агиль пришел довольно быстро.

– Сам догадался, где я? Или сообщили? – спросила я.

– Сам, – буркнул он, заходя внутрь и опускаясь на скамейку рядом со мной, – Ты уж совсем обо мне плохого мнения.

– Так уж получается, – ехидно пропела я, по прежнему глядя вдаль.

Мы помолчали. Первым не выдержал Агиль.

– Ты будешь спрашивать? Ругаться? Призывать на мою голову кары небесные?

Выдержав паузу, я медленно ответила:

– Нет, не буду, мне лень. Ты сам все расскажи. Если что-то не пойму, спрошу.

– Я не знаю, как рассказывать, – сердито сказал он, – Откуда начинать?

Мне стало его жаль. Я с трудом удержалась от того, чтобы посмотреть на него.

– С начала, дорогой. Лучше всего начинать с начала. С аварии, например. Там, на Земле.

– Да ни при чем тут я! – вскипел Агиль, – Алвис тебе уже говорил. Я просто воспользовался случаем, это было, да! Но не убивал я твоего муженька, сдался он мне. И команды такой не давал. Я подходящего случая полгода ждал, между прочим.

Я кивнула. Все-таки посмотрела на него:

– Хорошо. Наверное, я не права в своих подозрениях. Да и черт с ним, с моим мужем. В конце концов, он жив и здоров, при твоем участии. Пусть и дальше будет жив и здоров. Но дальше я не знаю, как тебя спрашивать. Ты просил тебя выслушать. Я слушаю. Ты про меня все знаешь. Я про тебя почти ничего. Вот и расскажи. Почему ты скрывался, почему не захотел просто поговорить, когда я просила, почему потом встречался со мной под другим именем?

Агиль вздохнул, потер лицо руками и начал неуверенно:

– Когда я потерял Аниту, я думал, что всегда буду верен ее памяти. Мы были вместе 10 лет, детей она не хотела, потому что была танцовщицей и рождение детей сказалось бы на карьере. Она все откладывала и откладывала, а я любил ее и был согласен подождать. К тому же совместимость у нас была небольшая, около 45 процентов, риск был велик. У нее были варианты с лучшей совместимостью, но она выбрала меня. Теперь я знаю, что как раз из-за небольшой совместимости и моих перспектив она и остановила свой выбор на мне. Детей она не хотела вовсе, хотела заниматься танцами. Мой же стремительный профессиональный рост с такой же стремительно растущей зарплатой позволяли ей перебирать театрами и предложениями.

– Откуда ты все это знаешь? – перебила его я.

– Одна из ее подруг рассказала через полгода после гибели Аниты. А потом я нашел подтверждение в дневниках, когда разбирал ее кабинет. Но и тогда я не сердился на нее. Она была легкая, веселая. Да, очень эгоистичная, но это у нее было естественно, как у ребенка. На нее никто никогда не сердился. – Агиль вздохнул и продолжил, – Но после того, как я узнал мотивы Аниты, я как-то… почувствовал себя вправе, что ли, попробовать еще раз. Я, конечно, знал, что 45 процентов с ней – это мой предел, но все же в какой-то грустный вечер сделал повторный запрос в Центр. И узнал о тебе. Это было как подарок с небес.

Он помолчал, словно ожидая моих вопросов. Но я молчала. Так что он продолжил:

– У меня есть деньги и есть возможности, ты уже поняла. Я следил за тобой, ждал подходящего случая и воспользовался им. Я поступил некрасиво, но тогда меня это не смущало. После стольких лет убежденности, что для меня хорошей пары нет, я слегка… потерял берега. У нас частенько само собой разумеется, что люди женятся, будучи едва знакомы. Просто у них хороший коэффициент совместимости и они друг друга устраивают. Я думал, что я неплохой жених, обеспеченный, и с этой стороны проблем не будет. Ну не особо красивый, но у меня много других достоинств. Я думал, что ты оглядишься и поймешь, насколько это выгодно – брак со мной. Только я не учел, что ты выросла в другом мире и коэффициент для тебя пустой звук, к тому же твои родители – романтики, и для тебя это будет выглядеть совсем по другому. Для меня это обидный просчет, аналитика и сопоставление фактов – мой хлеб. Но, видимо, на личном это не работает.

Он помолчал.

– Я делал все, чтобы ты не узнала меня до церемонии. Заблокировал всю информацию о себе в твоем планшете. Ее там было немного, но я не хотел рисковать. Делал все, чтобы ты не узнала, что можешь отказаться от своего обещания. Сделал единственное исключение – когда мы ездили в Центр, хотел удостовериться лично в результатах обследования и побыть рядом с тобой. Тогда я был разочарован, ты показалась мне вялой амебой. Подумал, что проблем не будет. Счастья особо тоже.

А вот это было обидно. Я глянула на него исподлобья:

– Конечно. После тяжелого стресса выдернуть человека из привычной обстановки, посадить практически в заключение, а потом ждать от него веселья – очень умно.

Агиль кивнул:

– Я вообще-то уже признался, что дурак.

– Не признавался! – парировала я.

– Хорошо, – покорно согласился он, – Признаю сейчас. Я – дурак. Можно дальше рассказывать?

Я разрешила. Надо же, заблокировал информацию, ушлый какой. Вот почему я тогда ничего не нашла. А потом и не искала. А то бы раньше раскрыла его секреты, наверное.

– После поездки в Центр я занялся своими делами, поручив тебя Алвису и преподавателям. Мне было некогда и уже не очень интересно. Я вообще почти сожалел о содеянном. А потом встретил тебя у гаражей. Это была другая ты. Глаз у тебя горел и морда была хитрая. И я по-другому посмотрел на тебя. И взялся тебя учить. Сначала хотел проконтролировать, назвался вторым именем, хотя ты вряд ли нашла бы другого преподавателя в моем доме. А потом… втянулся. Влюбился, наверное, уже тогда. Но все равно – я плохо тебя понимал. Видел, что ты тоже ко мне хорошо относишься, и подумал, что после свадьбы все будет хорошо. И когда ты перестала приходить, решил ускорить церемонию, чтобы побыстрее быть с тобой.

– А я сбежала, – сказала я.

– Да, – согласился Агиль и вздохнул, – Я думал, что убью Софоса. Ему повезло, что он доложил мне по браслету, а не лично. Но твой побег заставил меня задуматься. Первым моим желанием было броситься за тобой и притащить обратно. Но необычность и даже некоторая наглость твоего поступка меня остановила, – он прервался и сказал, – Ты знаешь, что в Музее множества миров дверь заварили намертво, а стекла усилили троекратно?

Я не знала, но предполагала, что так будет. Агиль тем временем продолжал:

– Я обратился к специалистам по вашему миру и мне растолковали все мои ошибки. Конечно, без тебя они не могли составить твой точный психологический портрет, но все же данные, полученные Центром генетики, и сведения о твоей родительской семье и то, что они знали о мире, в котором ты выросла, позволили сделать некоторые выводы. И я… Я понял, что должен отпустить тебя. Это было неимоверно тяжело и если бы не почти уверенность, что ты что-то чувствуешь ко мне, и надежда, что ты вернешься, я бы, наверное, не решился. Но Алвис, отправленный мной на разведку, вернулся с новостями, которые мне не понравились. Тебе было плохо в твоем мире. И я решил позвать тебя обратно. Я не хотел, чтобы ты страдала. Хоть в каком мире. Там я помочь тебе не мог. А здесь у меня были все возможности. Ну и надежда на то, что ты меня таки примешь, не оставляла меня. Я надеялся все исправить.