До того как меня не станет. История человека на грани

Глава 13

Дверную ручку дёрнул. Не поддалась. Намертво сидит.

Постучался. Огляделся… проехал «уазик» с местными, облако пыли поднял.

Стучу ещё раз, на этот раз погромче.

Заношу кулак, дверь резко открывается.

— НУ? — седой дед уставился на меня.

— Библиотека?

— НУ!

Я вам скажу: «ну» вопросительное и «ну» восклицательное через усатый рот по-разному звучат…

— Можно?

— ОБЕД! НЕ ПО ГЛАЗАМ?! — дедок в камуфляже вышел на крыльцо, блеснув одним торчащим пальцем из порванного носка, и указал на табличку, где значился обед с 13 до 14.

— Володька, не зверюкай! — за дверью послышался шорох. Прошмыгнув под боком дедка, выглянула миловидная бурятка.

— Обед же? — обиделся Володька и, махнув рукой, вошёл в библиотеку.

— Не обращайте внимания, он всегда такой, — женщина, сияя улыбкой, оглядела меня. — Заходите. В дверях знаний не стоим, а входим.

Я вяло улыбнулся и прошёл следом.

— ДА НОГИ ХОТЬ ВЫТРИ!

— Володька, ЦЫЦ!

Володька насупился, обхватил себя руками и, бухтя что-то себе под нос, вышел на крыльцо.

Я, пока эта сцена происходила, огляделся.

Опрятно. Бежевый линолеум под ламинат. Стены и потолок из светлых пластиковых блоков… точно в школу вернулся. Да, точно — и свет такой, как в классах был. Люминесцентный (до сих пор не пойму, как это сложное слово пишется). Перед читальным залом над проходом слова Пушкина: «Чтение — вот лучшее учение». И не поспоришь.

— ВОЛОДЯ, ДВЕРЬ ЗАКРОЙ, СИГАРЕТКОЙ ТЯНЕТ! — крикнула из читального зала женщина.

Дверь хлопнула.

Я прошёл под словами Пушкина. Перекрестился смеха ради.

Читальный зал оказался небольшим. В одну стену книжные полки. Семь ярусов… всё по буквам расставлено. Справа у окна стоял стол, из которого торчал монитор. Даже кулер с водой был.

— Вы же не местный, да?

Женщина заговорщицки подмигнула, заставив мои глаза остановиться на ней.

Я почесал затылок.

— Да, сразу видно. Дайте угадаю… москвич?.. Что, из Питера?.. Иркутск? — с каждой попыткой библиотекарша грустнела в голосе. — Улан-Удэ?..

— Новосибирск.

— А-а… добро пожаловать! Сибиряков мы любим! — поправила манжет на блузке. — Какую книгу ищете?

— Да, в общем-то, никакую… — я заметил, как библиотекарша изменилась в лице. Включила подозрительность. — Я ищу человека… гхм… писателя.

— На полках все писатели. Графоманов мы не держим.

— Да понимаю, но мне нужен писатель, который живёт здесь.

Дверь в библиотеку открылась, и Володька прокричал:

— Я В ГАРАЖ, ЛЮДКА!

Хлоп. Снова тишина.

— Писатель, который здесь живёт… — библиотекарша зашла за стойку с компьютером, но к клавиатуре не притронулась. — А с чего вы взяли, что у нас есть писатель?

Врать мне не хотелось, и я ответил, не подумав:

— Знаю это… и хочу обучиться у него.

— А-а… ммм…

Когда прошло секунд тридцать, а Люда так и продолжала мягко покачивать головой, я всё же переспросил:

— Так вы знаете, где он живёт?

— Адрес я не могу вам дать.

У меня в желудке хлопнула петарда.

Немного помолчав, она добавила:

— Но передам ему, что вы его ищете. И если он сам захочет — он с вами свяжется.

Почувствовав надежду, я засуетился в поисках ручки:

— Вот, запишите название моего отеля…

— Не стоит. Он сам вас найдёт.

Оу… вот как.

Я поблагодарил Людмилу, откланялся и пошёл на выход. Открыв дверь, я, видимо, косяком зарядил деду по уху. Тот ойкнул и свалился на крыльцо. Володька меня тремя слоями трёхбуквенного слова покрыл.

Помогаю ему встать:

— Я думал, вы в гараж ушли…

— Я И УШЁЛ! Но потом… — было слышно, как хрустнули его колени. — Передумал. — И выпятил вперёд подбородок с седой растительностью.

— Ещё раз извините.

— Замучаешься извиняться, молодёжь… — дед махнул рукой и достал папироску, запрятанную за ухом. Папироска помялась. — А вот это обидно.

Я, чтобы не покрыться четвёртым слоем, свалил быстро-быстро… и отправился туда, куда стекались все туристы. К Тринадцати столбам. Что бы это ни значило.

Глава 14

Почему их было тринадцать — я не знал… узнать не успел. Глазел.

Вид волшебный открывался. Столбы, как воткнутые копья, громоздились почти у обрыва, а под ним раскинулся папа Байкал. Величественный. Всё понимающий и терпеливый.

Все столбы стояли нарядные, обвязанные пёстрыми верёвками. На ветру верёвочки шелестели узловатыми краями. Вокруг толкотня. Туристы землю вокруг вытаптывают, фотографируются. Кто подальше, с вытянутой ладошкой — «сфоткай, типа держу». Кто ближе, обхватив один из столбов — «сфоткай, типа обнимаю». Я тоже подошёл… чем хуже. Руку в карман сунул, телефон оттопырил, улыбочку на морду натянул и щёлкнул. Фотку Жеке отправил. Чтобы ракурс не портить остальным… отошёл к обрыву.

Что-то в этом месте было… не описать словами. Эзотерики бы нарекли «местом силы». Я не против, хоть и не эзотерик. Сила так сила. Свободным себя чувствуешь, и хорошо так.

Может, Байкал так действует? Или цепь зелёных холмов по ту сторону? Не знаю… говорю же — не эзотерик. Чакра моя замылилась. Я из тех, кто в слово «красиво» умещает все соцветия и полутона. Красиво, правда.

Помню, читал, что Байкал — самое глубокое и чистое озеро в мире. Хотя в него впадает 330 рек… чудо-рачки, обитающие в его водах, работают не покладая рук… или что там у них — щупалец?

Выбрав клочок не вытоптанной земли, сажусь на травку.

Интересно… А может, дело в месте? Писатель этот… как его… Алексей Петрович… не просто так остался тут жить. Понимает, значит, как место на творчество влияет? Я вот пишу с 2021 года, и всё, что наблюдаю из окна — это серые скелеты многоэтажек. Бездушные коммуналки с купленными в кредит плазменными телевизорами.

Сам был таким. Помню, как в 18 лет… после работы заходил в пивнушку, брал тёмного нефильтрованного, пакет чесночных гренок и пачку сигарет. Иногда рыбку брал копчёную, завёрнутую в газетный лист.

И домой, к нелюбимой жене…

И так каждый день.

В 18 лет.

С утра до вечера — смазанные рабочие будни. С вечера до ночи — пиво, гренки и телек. До тумана в голове. До приятного отупения. Пепельница полная окурков. Жёлтые от никотина пальцы. Пролитое пиво на журнальный столик. Шелуха от семечек. Вот и весь я. Как говорится, мой бэкграунд. Скудный… никудышный… И как из этого писатель вылупился — не пойму.

С Байкала ветер подул… заершился… рябь по воде пробежала…

Головой махнул, вытряхивая из темницы воспоминаний те события. И всё же никуда от них не деться… Я — это я. Со всем тем неприглядным дерьмом, с которым жил и мирился. С которым шёл бок о бок. Пока жизнь вылепляла из меня то, кем я стал в 34 года.

Сел по-турецки, спину выпрямил.

А что, если бы я к писательству раньше пришёл? Не в 29 лет, как случилось… а, скажем, в 18? Эх… если бы да кабы…

Солнце выглянуло из-за туч… осторожно лучики пульнуло на макушку. Пригрело… Хорошо-то как…

Может, мне не писатель опытный нужен, а психолог?.. Проблемы же во мне. В уверенности. В самоопределении. Проблемы сорняком поросли… выкорчевать бы их… да не знаю, с какой стороны взяться.

Назад отклонился… на локти опёрся, подставив шею лучам.

Спасибо тебе, Байкал… Ветер мудрый зашуршал в ушах намёками — вот я и понял первопричину своих невзгод.

Чёрт с тобой, дед! Даже если ты на меня выйдешь, я сам поучусь уму-разуму. У ветра, у озера… И, глядишь, сам до истины окольными путями дойду. Может быть…

Глава 15

Время сжалось и разжалось. Солнце за горизонт завалилось.

Холодно так стало, зябко. Ольхон укрылся вечерним одеялом.

Я стучал зубами и шёл по посёлку. Из труб домиков струился дым.

Где-то лаяли собаки. То одна заговорит, то другая на своём собачьем.

В окнах горел жёлтый свет, очерчивая силуэты жильцов.

Обхватив себя руками, я брёл к своей гостинице.

В одном из домиков топили баню — даже отсюда пахло берёзовым веником и вылитым на камни пивом. Вкусно-то как… прикрыл глаза, затянулся воздухом, как сигареткой.

А я когда в бане последний раз был? Не в сауне с пивом и бухими приятелями, да завёрнутыми в простыни блядями, а именно в бане? Чтобы так по-доброму попариться? Да чай с малиновым листом попить…

В детстве, у бабушки на даче…

Помню, предбанник крохотный… места ровно столько, чтобы калоши сбросить и на гвоздик верхнюю одежду повесить. А внутри печь… пыхтит, трещит… рейка деревянная смолой кровоточит. В тазике в горячей воде венички отмокают. И дед проскочит быстро-быстро, дверь за собой закроет, чтобы тепло не выпускать в шляпе своей с подвёрнутыми краями… как всегда, жара ему мало, вот он и на камни водички плеснёт. Пар поднимется густой… так, что кожа мурашками пойдёт.

Я внизу всегда сидел… а дед наверх. Сядет — и хорошо молчится с ним. Он умел так тишину поймать и держаться за неё. И меня учил: «Это чтоб дух бани не вспугнуть. Когда паришься — мы не разговариваем. Сиди и наблюдай за собой». Вот я и сидел, наблюдая, как по коже бусинки пота катятся. А когда невмоготу было — соскакивал зайцем и на улицу. А потом щи с щавелем ели и картошку на сале, приготовленную, свежим лучком закусывая.

У деда такая чугунная сковородка была, тяжеленная… снимешь её с печки — а картошка ещё долго шкворчит, доготавливается. И помидоры были такие… как сейчас помню… «бычьим сердцем» назывались. Здоровенные.

…Да что за остров такой? На воспоминания пробивает…

Так я до отеля и добрёл, копошась в прошлом. Приятно было на аттракционе ностальгии прокатиться… Тогда, в юности, из плохого — только заданная на лето литература. Чехова, вот, с пятого класса заставляли читать… Смешно, что я только в прошлом году отважился к нему подступиться. Достоевского — с десятого. Фёдора Михайловича я до сих пор откладываю. А что там в голове у пятиклассника? Ветер… и ощущение, что ты никогда взрослым не станешь. Но в итоге становишься, одно лето сменяется другим. В школе тебе вручают аттестат — и вот она, развилка… куда дальше тебя заведёт судьба, зависит от случайности и настояния родителей. Им же виднее, в какой институт тебе документы подавать.

— Ну… — женщина на стойке регистрации встала, поправив очки на переносице. — Как вам первый день на Байкале?

— Замечательно, — искренне ответил я.

Я уже было прошёл в коридор, как администратор меня окликнула:

— Кстати, мне тут письмо на ваше имя передали.

Я замер…

Глава 16

Зайдя в свой номер, я с размаху плюхнулся на кровать. Шурша, развернул письмо… подцепил ногтями свёрнутый лист. Ладошки вспотели… развернул, под свет лампы подставил…

«Возвращайся домой, писатель».

Выпустил послание из рук. На колени упало.

Голова закружилась… свет в комнате замерцал. Что-то капнуло на листок. Опускаю взгляд… кап… кап… ещё две капли алым цветком припечатались. Подношу пальцы к носу. Чувствую тёплую кровь. Запрокинул голову. На ощупь нашарил салфетки. Скрутил трубочки… утрамбовал как следует. По горлу кровь проскользила. Кадыком дёрнул, сглатывая… Дышу… дышу… о стену опёрся.

Это уже четвёртый раз в этом месяце, когда кровотечение открывается. Раньше реже было… покапает да перестанет. Сейчас обострилось. На МРТ полгода назад ходил. Ничего не нашли. Списали всё на чувствительность к магнитному полю Земли. Ага, как же.

Таблетки пил, от которых полночи ворочался и кожа шелушилась. Кровь носом шла только когда нервничал, вот я и оградил себя от внешнего мира. Перестал за новостями следить, отрезав себя от повестки. Сначала ломало, мол, как же так — не в курсе быть? А потом свыкся. Продышался. Оказалось, мир живёт себе и живёт — и не важно, поспеваю ли я читать посты в Телеграм или нет.

Вытащил затычку из носа. Бордовая вся. Разбухла. Пропиталась.

Воды отхлебнул.

Какого чёрта… Я же сам навстречу своей судьбе пошёл, так почему же двери не открываются? Лбом прошибать или сдаться? Ничего не стоит вернуться обратно и зажить так, как жил. Да, попробовал. Не получилось, не срослось.

Сходил умыться. Кожа бледная, капилляр на правом глазу лопнул. Заплыл.

Да, писатель, может, правда тебе домой отправиться? Геройствовать — не для всех. Это только в сказках и в фильмах всё легко и просто случается. Сюжетная линия стрелой проскакивает от неудачника к победителю. У меня не так… увы…

Лёг на кровать. Крест-накрест ноги сложил и крепко задумался. Буду ли я себя уважать, если с пути сверну? Да, уважительная причина у меня есть, попытка засчитана… но свыкнусь ли я с проигрышем, так и не выложившись по полной?

Щёлкнул выключателем. Комнату в мрак переодел.

Перед тем как заснуть, решил, что завтра вернусь в читальню и дам просраться и библиотекарше, и деду этому строптивому.

Глава 17

Луч солнца пробрался сквозь неплотно зашторенные окна. Протиснулся в щёлку и лёг точно на глаз. Разбудил. Зеваю, вытащив руки из верблюжьего одеяла, поднял пыль. Пылинки заметались в полоске света.

Ещё раз зевнул до хруста в челюсти. Вспомнил, как план перед сном наметил: наутро соскочить с кровати и пойти скандалить. Только вот так хорошо под одеяльцем… на бок перевернулся, веки сами прикрылись…

Разбудило меня чириканье за окном. Голова болит — так всегда, когда пересплю лишнего. Опускаю ноги на дощатый пол. Пить хочу — вот и пью: минералка выдохлась, пузырями нос защекотала.

Себя в порядок привёл и спустился на запах. Пахло сбежавшим молоком.

— О! — поприветствовала тётка. — Так всю жизнь проспать можно.

— Мне так же мама говорила.

— Мудрая женщина, значит.

Зеваю в кулак:

— Что на завтрак?

Администратор снимает очки и, покусывая дужку, перечисляет, что в меню. Остановился на рисовой каше. Рассчитался.

Кухня отеля находилась в пристройке. Нужно было выйти во двор, пройти по выложенным на земле камням и зайти в другое помещение. Окна кафе были раскрыты, занавески гонял сквозняк. За дальним столом сидел старик в пиджачке, чаёвничал.

Выбрал стол поближе к окну, чуть было не сел на кота, клубком лежащего на скамейке. Котяра мякнул и уткнул морду в рыжую шерсть.

— А это наш завсегдатай, — незаметно подошла официантка. — Сидит только здесь.

— Ага, вижу… — я проскользил взглядом по подушке и по тому, сколько на ней кошачьей шерсти. — Рисовую кашу, пожалуйста.

— Сделаем.

Я сел рядом с котом. Он посапывал, поддёргивая усом. За стойкой бара мягко пел Агутин. Вроде он, что-то про «оп-лэй-лалалэй». Эх, вот же разница: текст писать для песен — «оп-лэй-лалалэй», и роман создавать, персонажей продумывать, сюжетную коллизию выстраивать…

Принесли чай.

— Не заказывал, — говорю.

— Это от джентльмена, — сообщила официантка.

Дедок поднял стакан, я повторил за ним. Ладно, скучно старому.

Чай крепкий, ароматный. Попивая малюсенькими глотками, ждал кашу и поглядывал на кота. Ему точно что-то снилось, ус беспрестанно дёргался, обнажая жёлтый клык.

Вот и каша. На полный желудок скандалить проще. А что… приду в библиотеку и истеричку включу — что мне терять? Ну мужик её, в той камуфляжке, оплеуху отвесит максимум, а так, может, адрес получу.

По каше желтком растеклось масло. Дотянулся до сахарницы, посыпал крошкой, размешал, чаем прихлебнул. Краем глаза вижу — дед улыбается, на меня поглядывает. Может, у меня зубная паста на щеке осталась… Протёр на всякий случай.

Доел, ложкой о пустую тарелку звякнул. Чая на донышке осталось. Встаю, дед тоже поднимается, торопливо подходит и с прищуром спрашивает:

— А вы, молодой человек, с какой планеты? Гагасюн или Прокасюн?

Выжидает, я через плечо поглядываю, моргаю разок, чтобы деда развидеть.

— Ну?

Дедок, заложив руки в карманы широких брюк, раскачивается.

— Гагасюнцы вымерли, а Прокасюнцы никогда не скажут правду, — подыгрываю старику.

Дедок выжидающе смотрит, а потом вдруг, как лопнувшая труба, разливается смехом. Хохочет так, что слюни летят. Я, воспользовавшись заминкой, вышел из кафе, не догадываясь, что это была проверка и прошёл ли я её — совсем скоро узнаю.

Глава 18

Гагасюнцы — надо же придумать такое… Если в его возрасте мой чердак отклеится, течь даст, то не знаю, стоит ли дальше так жить. От пенсии до пенсии, а в перерыве инопланетян искать.

Улица дыхнула свежестью, принеся с огородов запах цветущих яблонь.

Помню, помню «Белый налив», яблочки… Как зубами вопьёшься — сок во все стороны летит. Аж слюна выделилась. А ранетки… подрумяненные… ух… главное, чтобы не червивые, не червячком подточенные.

В общем, пока дошёл я до библиотеки, скандалить расхотелось. На языке всё ещё стоял привкус кислых яблок. На крыльцо взобрался. Ручку дёрнул — заперто. На этот раз сверился с графиком работы: воскресенье — выходной. Затылок почесал… совсем в днях недели запутался. Вот и скандалить не пришлось, но делать-то что-то надо. Заглянул в окна — свет не горел, на подоконнике стоял горшок. В горшке цветок. В цветке семя… что-то я увлёкся.

Решил пройтись, пройти улицами нехожеными. Открыл для себя новые ларьки, кафешки, турбазы… А что, тут не пропадёшь. Даже на дом культуры набрёл… что бы это ни значило. Культуры во мне мало, вот я и мимо прошёл. Захотелось на этот раз к воде спуститься.

С картой на телефоне сверился — значит, недалеко была полоска пляжа, но интуиция подсказывала туда не соваться. От курортников продыху не будет.

А что это тут… Потискал экран телефона пальцами и нашёл недалеко мыс Богатырь. Красотища. Туда и направился.

Пока шёл, поймал чувство скуки. Странно всё это… Современный человек, зажатый в бетонной коробке под названием «квартира», лишён скуки. Когда есть интернет, палец то и дело ёрзает по сенсору, добывая дешёвый дофамин. Скучно? Перемахнул. Опять скучно — ещё один взмах… Палец уничтожает скуку. Искореняет саму идею скуки. Нет скуки — нет пространства для саморефлексии… Нет саморефлексии — нет личности. Есть только банка с сознанием, что умеет только булькать на тему кайфа. Быстрый-быстрый кайф, кайф, кайф… На Ольхоне всё не так… интернет мигал одной куцей палочкой сигнала — пальцем не поработаешь. Трафика не хватит.

Мыс Богатырь оказался двумя сросшимися каменистыми глыбами. Спуск показался крутоватым… или я выбрал не ту тропинку?

Огляделся. К глыбам тянулась песчаная кромка. Людей не было. Вдалеке только дрейфующая лодка.

Спустился, по песку пошёл, проваливаясь. Вода солнечные блики ловила, отражала. Сел, ноги к Байкалу развернул. Камешек в песке нашарил, размахнулся… передумал и отбросил рядом валяться.

Хорошо так… спокойно. Скука как-то сама собой в спокойствие перетекла. Кромку берега облизывал Байкал, шурша песком. Тело моё здесь, сознание где-то там… одна мысль сменяла другую.

…что я здесь делаю, лучше бы за письменным столом сидел… или… А на что я рассчитывал, приехав сюда? На чудо? Так чуда нет и не было… или… неужели я поверил, что может всё в моей жизни поменяться…

Краем глаза я увидел силуэт мужчины, направляющегося в мою сторону. Он шёл неторопливо, уверенно, как хозяин здешних мест. И что-то мне подсказывало — он по мою душу…

Глава 19

Дедок был бодр, свеж, светился — или солнце так светило. Или ветер так кинематографично трепал его седые волосы. Или мне просто показалось. Я не знаю, запутался… Мне всегда было сложно определить возраст. Когда я вижу морщины на лице, мой «определитель» хромает. Подытожу: мужик выглядел на крепкие 55+. Стоял уверенно на двух ногах. Рахит, радикулит, простатит и прочие неизвестные мне пенсионерские «обвесы» прошли мимо него. Почему я зациклился на этом описании? Всё просто: дедок выбил опору из-под меня этой фразой:

— Ты хотел учиться? Так вот тебе первый урок. Не всем дано стать великими писателями.

…развернулся и пошёл. Я бы добавил для красоты «ушёл в закат», но время было обеденное. В общем, дед потопал туда, откуда пришёл.

У меня же челюсть разомкнулась и так и осталась в открытом состоянии.

Чёртов дед. Придя в себя, я соскакиваю — песок летит во все стороны… бегу, точнее, догоняю. Дедок успел пройти не так далеко. Он всё ещё тут, всё ещё в поле моего зрения.

Останавливаюсь. Резкий спринт вызвал лёгкую одышку, а потом отрыжку. В кроссовках море песка. Облизываю губы, спрашиваю:

— Так это вы?

— Смотря кого ты ищешь, — отвечает он, не сбавляя шага.

Я готов выдать сбивчивое «Э-э-э…», но проглатываю слог. Соберись, скажи что-то по делу. Мысли вихрем носятся в сознании, но ничего… ничего… НИЧЕГО ПУТНЕГО! Чёрт, я выпаливаю:

— Прошу вас, постойте.

Старик останавливается.

— Мне очень нужно, чтобы вы мне помогли…

— Ты не по адресу, — и снова идёт.

Мы взбираемся вверх. Кажется, из нас двоих я больше запыхался.

— Но вы же… вы опытный писатель. Неужели вы не можете мне помочь?

— Я уже помог тебе. Ты забыл первый урок?

Мои лицевые мышцы сводит судорогой:

— Да, но…

Он не останавливается. Чёрт, карабкается как кошка, а не старик.

— Это всё?

— Тебе нужно что-то ещё? — он держит руки в карманах, ветер раздувает его олимпийку чёрного спортивного костюма. Если бы не седина и хрипотца в голосе, его вполне можно было бы принять за крепкого студента, приехавшего отдохнуть на Байкал.

— Но что мне делать с этим уроком? — останавливаюсь.

— Принять его и отступить, — бросает старик и удаляется. Теперь уже окончательно.

У меня ощущение, что я только что сыграл в сквош: интенсивно работал ракеткой, но стена оказалась проворнее. Раунд. Я бессильно роняю свою метафорическую ракетку и стою немой рыбой, глотая воздух. Мне хочется закричать, хочется пнуть невидимый пуфик, хочется в туалет — и всё одновременно. Вместо этого я делаю то, что умею лучше всего.

Собрав волю в кучу, я возвращаюсь в номер. На письменный стол приземляется ноутбук, наклейки покрывают всю верхнюю часть. Открываю. Заляпанный экран. Смахиваю пылинки с клавиатуры. Вордовский документ. Горизонтальная палочка помигивает, просит, чтобы её накормили буквами, а затем словами, а затем предложениями и, если повезёт, мои пальцы нашпигуют документ жирными абзацами.