Дом культуры несбывшихся ролей

— Твоя.

— Какой спектакль?

— Тот, который ты должен был сыграть.

— Я не знаю текста.

— Ты всю жизнь его репетировал.

В глубине сцены прозвенел звонок. Один раз. Зал затих. Павел попятился.

— Нет.

— Сейчас поздно быть скромным.

— Я не готов.

— Ты никогда не был готов. Это не помешало тебе считать себя непризнанным.

Второй звонок. За кулисами возникли люди. Актёры в костюмах, рабочие сцены, помощник режиссёра с гарнитурой. Они проходили мимо Павла, здоровались, кто-то хлопнул его по плечу.

— Ну что, Павел Андреевич, добьём сегодня столицу?

— Вы кто? Молодой актёр рассмеялся.

— Всё, вошёл в образ. Не трогайте его. Помощница режиссёра подбежала с маленькой бутылкой воды.

— Пять минут. Где вы были?

— В костюмерной.

— Разумеется. Там вас и искали. Первый выход через левую кулису. После реплики Ольги Николаевны пауза, не затягивайте, вчера провисло.

— Какая реплика? Она посмотрела на Павла.

— Очень смешно.

— Я серьёзно.

— Тогда ещё смешнее. Пять минут.

Она убежала. Третий звонок прозвенел раньше, чем Павел успел решить, куда бежать. Свет на сцене погас. Занавес открылся. Декорация изображала кухню в старой квартире. Стол, два стула, окно, холодильник с магнитами. В углу стоял телевизор. Всё было настолько обыкновенным, что Павел почувствовал себя обманутым. Для премьеры его несбывшейся жизни могли хотя бы поставить дворец, тюрьму или корабль. Вместо этого ему предложили кухню, похожую на квартиру матери, только с хорошим светом. На сцене сидела пожилая актриса. Она смотрела в окно.

— Ты всё-таки приехал, — сказала она.

Павел стоял за кулисой. Помощница режиссёра толкнула его в спину. Он вышел. Зал встретил его тишиной. Не пустотой — вниманием. Это была особая тишина, в которой тысяча людей временно согласилась не кашлять ради одного человека. Павел почувствовал её всем телом. Актриса повернулась к нему.

— Я уже не ждала.

Павел открыл рот. Текст пришёл сам.

— Ты никогда не ждала. Ты сидела у окна и делала вид, что это ожидание.

Голос прозвучал глубоким, спокойным, без привычной хрипоты. Зрители замерли. Актриса усмехнулась.

— А ты всю жизнь делал вид, что уехал. Следующая реплика уже была внутри Павла. Он не вспоминал её. Она существовала в теле: в дыхании, в положении рук, в шаге к столу.

— Я уехал.

— Нет. Ты просто долго отсутствовал.

Они играли. Павел не понимал, о чём пьеса, но знал каждое слово. История касалась сына, который стал знаменитым, вернулся к старой матери и обнаружил, что все его достижения не дают ему права переписать прошлое. Сюжет показался Павлу немного прямолинейным, однако публика принимала его всерьёз, а публика в таких залах обычно имела высшее образование и шарфы, которые невозможно купить в обычном магазине. С каждой репликой Павел чувствовал, как тело вспоминает то, чего никогда не делало. Поворот головы. Пауза. Способ не смотреть на партнёра, когда это важнее прямого взгляда. Он не изображал героя. Он был им и одновременно наблюдал со стороны, как хорошо у него получается. В конце сцены актриса сказала:

— Ты хотел, чтобы я гордилась тобой?

— Да.

— А я хотела, чтобы ты иногда звонил.

В зале кто-то тихо вздохнул. Павел сделал паузу. Он знал следующую реплику. Простую, сильную, правильную. Что-то о цене мечты и расстоянии между близкими. Реплика уже поднималась к горлу. Но вместо неё Павел неожиданно увидел сообщение дочери. «Пап, ты в субботу точно придёшь?» На секунду кухня исчезла. Перед ним был телефон на вахте, погасший экран и два неотправленных ответа.

— Я… — сказал Павел.

Актриса ждала. Публика ждала.

— Я всё время думал, что позвоню, когда мне будет что рассказать.

Этой фразы в пьесе не было. Павел почувствовал это сразу. Как музыкант чувствует неправильную ноту, даже если никто больше не заметил. Актриса чуть прищурилась.

— И теперь есть?

— Теперь поздно звонить. Она выдержала паузу.

— Поздно — это тоже история, Павел. Просто самая дешёвая.

В зале стало совсем тихо. Павел не знал, была ли её реплика написана заранее или появилась вслед за его ошибкой. Но дальше текст снова повёл его. Сцена закончилась. Свет погас. Раздались аплодисменты. Первые хлопки были осторожными. Потом зал поднялся. Павел стоял в темноте, а шум накрывал его со всех сторон. Люди аплодировали не зданию, не юбилею завода, не детскому ансамблю, который надо было поддержать. Ему. Только ему. Занавес закрылся, затем снова открылся. Актёры вышли на поклон. Павел оказался в центре. Пожилая актриса взяла его за руку. Кто-то подал цветы. В первом ряду плакала женщина. Мужчина рядом с ней выкрикивал «Браво!», причём выглядел достаточно обеспеченным, чтобы его мнение что-то значило. Павел кланялся. Он ждал этого момента тридцать лет и сразу понял, что недооценивал его. Аплодисменты не просто радовали. Они объясняли всё. Завод, развод, ночные смены, дешёвую квартиру, обиду, с которой он просыпался, — всё можно было считать временной ошибкой, потому что настоящий Павел наконец вышел на сцену. Занавес закрылся ещё раз.

Актёры начали расходиться. Кто-то поздравлял Павла, кто-то просил его задержаться для фотографий. Помощница режиссёра сообщила, что в фойе ждут журналисты.

— Как вы это сделали в финале? — спросила она. — Новый текст?

— Я не знаю.

— Оставьте. Это было лучше.

Павел хотел спросить, где находится его гримёрная, но знал дорогу. Коридор за сценой выглядел новым и дорогим, однако повороты совпадали с Домом культуры. Только вместо облупленных дверей стояли дубовые, вместо линолеума — мягкое покрытие, а на стенах висели фотографии спектаклей. На каждой был Павел. Молодой. Зрелый. В форме офицера. В костюме короля. В майке и с разбитым лицом. Рядом с известными артистами, чьи имена знала даже Марина, хотя она считала театр способом неудобно сидеть за большие деньги. На одной фотографии Павел стоял на красной дорожке. Подпись: «Лауреат Государственной премии Павел Курбатов с супругой». Рядом с ним была незнакомая женщина. Павел остановился. На следующем снимке он получал награду. На третьем смеялся за столом в окружении людей, которых видел по телевизору. На четвёртом выходил из автомобиля возле огромного дома. Ни Марины, ни дочери, ни матери на фотографиях не было. Он пошёл быстрее. В гримёрной его ждал стол с цветами. На зеркале висели записки. «Гениально». «До встречи после премьеры». «Позвони, когда освободишься». Телефон лежал рядом. На экране — десятки сообщений. Ни одного от Лены.

Павел открыл контакты. Имя дочери отсутствовало. Он набрал её номер по памяти. «Номер не существует».

— Что за ерунда?

В зеркале появилось отражение. Теперь оно было в обычной одежде Павла: дешёвый свитер, тёмные брюки, старые ботинки. Оно сидело на стуле и смотрело на него с выражением человека, которому досталась худшая часть обмена.

— Она здесь не родилась, — сказало отражение.

— Почему?

— Потому что ты уехал.

— А Марина?

— Вышла замуж за другого.

— За кого?

— Какая разница? За человека, который был рядом. Павел опустил телефон.

— Мать?

— Умерла.

— Когда?

— Раньше, чем в твоей жизни.

— Я приезжал? Отражение не ответило.

— Я спросил: я приезжал?

— У тебя была премьера. Павел смахнул со стола букет. Ваза упала, вода разлилась по полу. Цветы рассыпались.

— Это не моя жизнь.

— Твоя.

— Нет.

— Ты же хотел уехать.

— Я хотел стать артистом.

— Стал.

— А всё остальное?

— Всё остальное мешало.

Отражение произнесло это без злости, почти сочувственно. В этом и заключалась особая мерзость. Павел схватил пиджак за лацканы, пытаясь снять. Пуговицы не расстёгивались.

— Выпусти меня.

— Я тебя не держу.

— Как вернуться?

— Закончить представление.

— Оно закончилось.

— Нет.

За дверью гримёрной продолжались аплодисменты. Они становились громче, хотя зрители давно должны были уйти. Отражение встало.

— Ты вышел на поклон только один раз.

— И что?

— Они хотят ещё. Занавес, которого в гримёрной быть не могло, появился за спиной Павла. Красная ткань закрывала всю стену. Из-за неё лился свет.

— Иди, — сказало отражение.

— Не пойду.

— Тогда останешься здесь.

— Навсегда?

— Ты всё любишь превращать в навсегда. Так решения кажутся серьёзнее.

Аплодисменты усилились. Павел подошёл к занавесу. Коснулся ткани. Она была тяжёлой и тёплой, как дверь в котельную.

— Если выйду, вернусь?

— Возможно.

— Что значит «возможно»?

— То же, что твоё «постараюсь».

Павел раздвинул занавес. С другой стороны находилась сцена Дома культуры. Настоящая. Пыльная. С кирпичами у двери костюмерной, сломанным троном и декорацией берёзовой рощи. В зале горела одна лампа. На первом ряду сидела Ася. Она держала в руках синюю папку и смотрела на Павла.

— Вы что делаете? — спросила она.

Аплодисменты не прекратились. Павел стоял у рампы, всё ещё в костюме. За Асей тянулись пустые ряды красных кресел.

— Вы слышите? — спросил он.

— Что?

Он посмотрел в зал. Шум был оглушительным. Тысячи людей хлопали, кричали, звали его имя. Но кресла оставались пустыми.

— Аплодисменты. Ася медленно поднялась.

— Я слышу, как вы разговариваете сами с собой.

— Не это.

Павел шагнул вперёд. Занавес за его спиной дрогнул. На мгновение в щели показался тот огромный зал — балконы, свет, стоящие зрители. Затем ткань закрылась. Ася увидела что-то. Павел понял по её лицу. Она не испугалась, но её пальцы сильнее сжали папку.

— Вы открыли костюмерную.

— Я только…

— Пломба цела.

— Значит, не открывал.

— Павел Андреевич, я сейчас не в настроении разбирать вашу личную правовую систему. Она поднялась на сцену.

— Снимите костюм.

— Сейчас.

Павел взялся за пуговицы. Они легко расстегнулись. Как только он снял пиджак, аплодисменты оборвались. Не стихли постепенно. Исчезли. Тишина ударила сильнее шума. Павел пошатнулся. Ася подхватила его под локоть.

— Сядьте.

— Я нормально.

— Вы разговаривали с занавесом.

— Он первый начал.

— Сядьте.

Она усадила его на край сцены. Павел посмотрел на свои руки. Они дрожали. На пальцах блестели мелкие золотые частички, будто пыль с дорогих декораций. Ася заметила их тоже.

— Что там было?

— Костюмы.

— Я вижу.

— Нет. Там… люди. Имена. Роли.

— Чьи?

— Всех.

— Это не ответ.

— Мой костюм. На нём написано: «Известный артист».

Ася посмотрела на пиджак, лежавший рядом. Бирка исчезла.

— Где надпись? Павел перевернул воротник. Ничего. Только тёмная подкладка и маленький знак химчистки.

— Была.

— Конечно.

— Не смотрите так.

— Как?

— Будто я напился.

— Вы напились?

— Нет.

— Тогда я смотрю оптимистичнее, чем могла бы.

Она подошла к двери костюмерной. Красная пломба действительно висела на месте, приклеенная к полоске отслоившейся краски. Ася наклонилась.

— Вы сняли её вместе с краской.

— Она сама отстала.

— И ключ сам повернулся?

— Примерно.

— Закрывайте.

— Сначала посмотрите.

— Нет.

— Вы обязаны обследовать помещение.

— Утром. С комиссией.

— Утром там может ничего не быть.

— Тогда сегодняшний вечер окажется ещё глупее. Павел поднялся и взял костюм.

— Я был на сцене.

— Вы и сейчас на сцене.

— В другом театре. Огромном. Я играл премьеру.

— Что играли?

Павел открыл рот. Название спектакля он не знал.

— Неважно.

— Обычно название важно.

— Я знал текст.

— Какой? Он попытался вспомнить первую реплику. Пусто. Осталось только ощущение кухни, пожилой актрисы и фраза о звонке.

— Я был хорош. Ася посмотрела на него.

— В этом я не сомневаюсь.

— Издеваетесь?

— Пока нет. Просто самые плохие решения люди принимают именно после того, как однажды оказались хороши в чём-то.

Павел хотел ответить, но из костюмерной донёсся скрип. Они оба обернулись. В дальней темноте что-то двигалось между вешалками.

— Там кто-то есть, — сказал Павел. Ася взяла с пола обломок деревянной рейки.

— Фонарик.

— Вы же не хотели заходить.

— Я не хотела заходить одна.

— А со мной безопаснее?

— Нет. Но в отчёте будет свидетель.

Павел включил фонарь на телефоне. Они подошли к двери. Свет выхватил ближайшие костюмы. Серое пальто Сергея. Синее платье Марины. Тёмный костюм Тамары. Бирки снова висели на местах. Ася прочитала первую.

— «Хороший отец».

— Я говорил. Она перевела свет на следующую.

— Марина Курбатова — ваша жена?

— Бывшая.

— «Женщина, которая уехала».

— Она живёт на Садовой.

— Далеко уехала.

— Для нашего города почти эмиграция.

Ася прошла внутрь на шаг. Потом ещё на один. Размер комнаты стал очевиден. Она посмотрела назад, на сцену, затем вперёд, в уходящие ряды.

— Этого помещения не может быть.

— Наконец-то мы договорились.

— Оно не помещается в здании.

— Возможно, пристройка.

— За стеной улица.

— Подземный этаж.

— Мы на втором.

— Тогда сложнее.

Ася пошла дальше. Павел держался рядом, хотя хотел остаться у двери. После спектакля костюмерная изменилась. Лампы горели слабее. Манекены словно повернули головы в сторону прохода. Павел понимал, что у них нет лиц и шей, но человеческий мозг способен найти осуждение даже в вешалке, если совесть работает без выходных. Они дошли до места, где висел его костюм. Манекен был пуст. На шее болталась бирка. «Павел Курбатов. Известный артист». Ася прочитала. Потом посмотрела на пиджак в руках Павла.

— Значит, вы всё-таки не придумали.

— Какая трогательная поддержка.

Она взяла бирку, перевернула. На обороте появилась надпись, которой раньше не было. «Первое представление окончено». Ниже стояла дата. Сегодняшняя. А ещё ниже — одна короткая строчка: «До следующего выхода осталось: 23 часа 41 минута». Цифры уменьшились. Стало 23 часа 40 минут. Павел почувствовал, как ткань пиджака в его руках едва заметно шевельнулась. Ася отпустила бирку.

— Закрываем дверь.

— Согласен.

Они повернулись одновременно. Дверь костюмерной находилась не там, где должна была быть. Проход за их спинами уходил в темноту ещё на несколько десятков метров. В самом конце виднелся прямоугольник сцены, но слишком маленький и далёкий, словно помещение вытянулось, пока они читали бирку.

— Мы прошли столько? — спросил Павел.

— Нет.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Не только я сошёл с ума. Ася вытащила телефон. Связи не было. На экране время показывало 00:00.

— Сейчас одиннадцать сорок семь, — сказала она.

— Видимо, здесь другой тариф.

Сзади раздался тихий смех. Не мужской и не женский. Несколько голосов сразу. Павел медленно обернулся. Манекен перед ним больше не был пуст. На нём сидел чёрный пиджак. Тот самый, который секунду назад Павел держал в руках. Он посмотрел на свои ладони. Пусто. Манекен поднял голову. Лица всё ещё не было, но из-под воротника прозвучал знакомый голос Павла:

— В следующий раз зал будет полнее.