Маршрут без боли

Телефон снова начал вибрировать. На экране высветилось: Денис.

Максим нажал на громкую связь.

— Ты едешь? — спросил Денис.

— Еду.

— Слушай, клиент уже в офисе.

— Как в офисе?

— Вот так. Они приехали раньше. Говорят, у них потом совет директоров, хотят провести сейчас. Марина бледная, Павел пересчитывает цифры, я изображаю уверенность. Получается хреново.

Максим посмотрел на поток впереди. До МКАД навигатор обещал сорок минут. Потом ещё выбираться. Потом трасса, поля, заправки, больница, мать, неизвестно живая или уже лежащая в том месте, где люди становятся телами быстрее, чем родственники успевают привыкнуть к словам.

— Денис, я же сказал. Мать в реанимации.

— Да я понимаю, Макс. Я не прошу вернуться. Просто подключись на двадцать минут с телефона. Ты вступление скажешь, мы дальше подхватим. Без тебя они начнут копать и разнесут всё к чёрту.

— Я за рулём.

— Остановись на заправке.

— Я ещё из города не выехал.

— Тогда на обочине. Макс, это сто восемьдесят миллионов. Это не просто презентация. Это полгода работы.

Максим сжал руль. Кожа на нём была старая, местами гладкая, местами шершавая, как ладонь отца. Он вдруг вспомнил, как отец вёл машину одной рукой, а второй ел пирожок с картошкой, купленный у женщины возле автостанции. Пирожок был жирный, завёрнутый в серую бумагу. Мать шипела: «Игорь, двумя руками держи». Отец отвечал: «Тамар, я эту дорогу с закрытыми глазами знаю». Через год он перевернулся на этой дороге в кювет. Не насмерть, просто помял машину, сломал ребро и три месяца говорил всем, что виновата не скорость, а козёл на дороге. Козла никто, кроме него, не видел. Но в семье козёл остался официальной версией.

— Макс? — сказал Денис.

— Я подумаю.

— Только быстро. Тут люди с такими лицами, будто им вчера удалили чувство юмора.

— У них его никогда не было.

— Я рад, что ты в форме.

Максим сбросил. Навигатор тут же мягко сказал:

— Через восемьсот метров держитесь левее.

Голос был обычный. Женский. Умеренно приятный. Такой голос мог сказать «держитесь левее», «через двести метров поверните» и «ваша жизнь пошла по неверной полосе» с одинаковой интонацией. Максим вдруг понял, что ненавидит этот голос. Не конкретно этот, а вообще все голоса, которые делали вид, что знают путь. Врач из больницы. Рита. Денис. Навигатор. Мать в его голове. Все говорили: езжай, звони, будь, решай, не обещай, сделай. А он был один в старой машине посреди Москвы и хотел, чтобы кто-нибудь на пять минут заткнулся.

На следующем светофоре он открыл переписку с Артёмом. Последнее «Пап, норм» висело там маленьким камнем. До него были сообщения за неделю: «Ты в субботу сможешь?» — «Посмотрим». «У нас в школе спектакль, я там не главный, но всё равно». — «Класс». «Мама сказала, ты занят». — «Я постараюсь». «Тебе скинуть адрес?» — «Да». Адрес он не открыл. Он вспомнил это сейчас внезапно и так ясно, будто кто-то сунул ему лицо в грязную воду. Сын прислал адрес, а он даже не нажал. Потому что тогда звонил клиент, потом ужин, потом поздно, потом уже неудобно, потом можно было извиниться, потом наступило сегодня.

Он набрал: «Артём, прости за вчера. У меня бабушка в больнице. Я еду к ней. Позвоню тебе по дороге». Посмотрел. Слово «бабушка» показалось странным. Для Артёма она действительно была бабушкой, хотя видели они её раза три. Максим сам отрезал их друг от друга, как отрезают старую пуговицу: вроде держалась, но некрасиво. Он нажал отправить.

Ответа не было.

Ну конечно. Что он хотел? Чтобы ребёнок, который вчера ждал его в актовом зале, между чужими родителями и запахом пыли от кулис, немедленно прислал сердечко? Чтобы написал: «Папа, не переживай, я всё понимаю, ты просто эмоционально недоступный продукт позднего капитализма и семейной холодности»? Дети не были обязаны формулировать травму красиво. Они просто закрывались. Становились маленькими дверями с табличкой «норм».

Телефон завибрировал снова. Теперь Рита.

Максим не хотел брать. Очень не хотел. Внутри сразу поднялось это старое, липкое: сейчас она начнёт. Сейчас будет про Артёма, про обещания, про его мать, про то, какой он всегда. Рита умела собирать его грехи в аккуратную стопку и класть перед ним, как бухгалтер — документы перед налоговой. Причём делала это не потому, что была жестокой. А потому что слишком долго ждала, когда он сам посмотрит.

Он нажал принять.

— Ты написал ему? — спросила она.

— Да.

— Что?

— Что еду к маме. Что позвоню.

— И всё?

— Рит, я за рулём.

— Он не ответит сразу.

— Я понимаю.

— Нет, ты не понимаешь. Ты сейчас опять ждёшь, что одним сообщением отменишь вчерашний вечер.

— Я ничего не жду.

— Врёшь. Ты всегда ждёшь, что если сказал правильную фразу, то человек должен перестать болеть. Как будто у тебя не разговор, а обезболивающее.

Максим усмехнулся, хотя смешно не было.

— Спасибо за консультацию.

— Не язви.

— А что мне делать? Остановиться посреди проспекта и начать исправлять жизнь?

— Хотя бы перестать говорить так, будто все вокруг мешают тебе быть нормальным.

— Рита, у меня мать в реанимации.

— Я знаю.

— Тогда может не сейчас?

— А когда, Максим? У нас всё «не сейчас». Сын — не сейчас. Я — не сейчас. Твоя мать — не сейчас. Ты сам — вообще когда-нибудь потом, если останется время после людей с деньгами.

Он молчал. Машина впереди резко тормознула, он тоже нажал тормоз, и где-то справа заскрипела старая колодка. В этом скрипе было больше честности, чем в нём.

— Я не могу сейчас это тянуть, — сказал он.

— Тебя никто не просит тянуть. Тебя просят не бросать.

Он хотел ответить, но навигатор вдруг вмешался:

— Впереди эмоционально напряжённый участок. Доступен объезд.

Максим замер. Рита тоже замолчала.

— Что это было? — спросила она.

— Навигатор.

— Что он сказал?

— Ничего. Глюк.

На экране появилась тонкая синяя линия, уходящая вправо через боковую улицу. Обычный маршрут продолжал идти прямо, красный от пробки. Альтернативный светился голубым, почти чистым. Под ним надпись: Снижение эмоциональной нагрузки: 31%. Экономия: 18 минут.

— Максим, — сказала Рита.

И вот в том, как она произнесла его имя, было всё. Не обвинение. Не любовь. Не раздражение. Усталое знание человека, который много лет видел, как ты исчезаешь в самый момент, когда надо остаться.

Навигатор повторил:

— Через сто метров поверните направо, если хотите избежать осложнения маршрута.

— Я тебе позже перезвоню, — сказал Максим.

Он не планировал произносить именно это. Оно выскочило само, как рвота. Родовая фраза. Семейный герб. Мантра труса.

Рита ничего не ответила. Просто сбросила.

Максим резко вдохнул и ударил ладонью по рулю.

— Да что ж такое.

Справа был поворот. Обычная улица: продуктовый магазин, аптека, мусоровоз, женщина с пакетом, два голубя, которые дрались за нечто, похожее на кусок человеческого достоинства. Прямо — пробка, МКАД, трасса, Северск. Справа — объезд. Просто объезд. Ничего мистического. Навигаторы всё время предлагают объезды. Для этого они и нужны. Человек изобрёл технологии, чтобы меньше стоять, меньше думать и реже спрашивать дорогу у живых людей.

Он включил поворотник.

— Маршрут перестроен, — сказала женщина в телефоне.

Голос прозвучал чуть мягче. Или Максиму показалось.

Улица оказалась узкой, но свободной. Машина поехала между старыми домами, где на первых этажах были «Ноготочки», «Шаурма у Ашота», «Стоматология без боли» и магазин ритуальных услуг с вывеской «Покой». Москва любила такие соседства. Маникюр, мясо, зубы, смерть — весь человек за один квартал. У входа в «Стоматологию без боли» курила девушка в медицинском халате. Молодая, усталая, с красной резинкой на запястье. Она держала сигарету двумя пальцами так, будто это был не никотин, а последняя нитка, связывающая её с терпением. На секунду Максим поймал её взгляд. Девушка посмотрела на старую «семёрку», на него, потом на вывеску над собой и усмехнулась. Не ему. Миру. Или слову «без боли», которое, видимо, давно всех обмануло.

Максим проехал дальше.

Через пару минут поток действительно стал свободнее. Навигатор был прав. Он объехал пробку. Экономия росла: двадцать две минуты, двадцать семь, тридцать одна. На экране маршрут сиял чистым голубым. Телефон молчал. Рита не звонила. Артём не отвечал. Денис не писал. На короткое время в машине стало так тихо, что Максим услышал, как под панелью что-то дребезжит на каждой кочке. Маленький металлический звук. Будто где-то внутри машины сидел старый сверчок и точил нож.

Тишина оказалась приятной. Вот в чём был ужас. Не торжественной, не просветлённой, а обычной приятной тишиной человека, который только что сбежал от разговора и получил за это свободную дорогу. Максим почувствовал облегчение. Настоящее. Тёплое. Неприличное. Оно расправилось внутри, как кот на батарее.

Он тут же начал себя оправдывать. Рита сама бы завела этот разговор в стену. За рулём нельзя выяснять отношения. Он всё равно потом перезвонит. Артёму надо дать время. Мать сейчас в реанимации, ей не лучше от того, что он будет страдать на светофорах. В жизни есть приоритеты. Сначала доехать. Потом всё остальное. Очень разумно. Очень взросло. Очень удобно.

Через десять минут пришло сообщение от Дениса: «Мы начали без тебя. Пока живы».

Максим хотел ответить что-то бодрое, но заметил, что сообщение от Риты исчезло с экрана последних вызовов. Он открыл журнал. Последний звонок — Денис. До него больница. До него Марина. Ритиного звонка не было.

Он нахмурился. Открыл переписку с Ритой. Сообщения на месте. Вчерашние, утренние. Но звонка не было. Может, он говорил через мессенджер? Он открыл мессенджер. Нет. Никакого звонка. Только его сообщение Артёму и серый кружок без ответа.

Максим почувствовал, как приятная тишина в машине меняет температуру. Становится не тишиной, а ватой.

— Нет, — сказал он. — Это просто не обновилось.

Навигатор молчал.

Он перезагрузил журнал вызовов. Ничего. Как будто Рита ему не звонила. Как будто он не сказал ей «позже перезвоню». Как будто не было этого разговора, её усталого голоса, фразы про обезболивающее, навигатора с «эмоционально напряжённым участком». Остался только факт: он едет, маршрут свободнее, время в пути меньше.

Максим попытался вспомнить разговор полностью. Начало помнил. «Ты написал ему?» Потом про Артёма. Потом… дальше память вдруг пошла пятнами, как стекло после плохой мойки. Были слова. Какие? Что она сказала про «обезболивающее»? Или это он сам придумал? Навигатор вмешался? Точно вмешался. Рита спросила: «Что это было?» Или не спросила? Может, это было в голове. Он же не выспался. Стресс. Мать. Сын. Клиент. Старая машина. Мозг мог выдать что угодно, если его достаточно долго кормить кофе, виной и корпоративными презентациями.

Он ткнул пальцем в контакт Риты. Хотел набрать. Не набрал. Потому что если звонка не было, она спросит: «Что случилось?» И придётся либо объяснять чушь про навигатор, либо снова начинать разговор, от которого он только что сбежал. А если звонок был и исчез, тогда вообще лучше пока не трогать. Так люди обычно и входят в катастрофу: не потому что не видят знаков, а потому что решают посмотреть на них позже, при хорошем освещении.

Он бросил телефон на сиденье. Машина выехала на широкую магистраль. До МКАД оставалось пятнадцать минут. Москва редела, но не сдавалась: торговые центры, мойки, склады, заборы с рекламой жилых комплексов, где счастливые нарисованные семьи жили среди сосен, которых на месте ещё вчера не было даже в виде палок. На одном щите огромными буквами было написано: «ЖИВИТЕ БЛИЖЕ К ГЛАВНОМУ». Под щитом стоял мужик в грязной куртке и мочился на забор, глядя в сторону будущего квартала бизнес-класса. Реальность, как всегда, не подписывала согласие на участие в рекламе.

Максим включил радио. Сначала шипение. Потом голос ведущего, слишком бодрый для этого утра: «…и помните, друзья, всё, что с нами происходит, ведёт нас к лучшему!» Максим выключил. Есть виды оптимизма, за которые надо штрафовать.

Телефон снова завибрировал. Северский номер. Больница.

На этот раз он взял сразу.

— Да.

— Максим Игоревич? Это приёмное. Врач просил передать, что после обследования вашу маму перевели в отделение интенсивной терапии. Состояние без изменений.

— Это хорошо или плохо?

— Это без изменений.

— Я еду.

— Хорошо.

Женщина собиралась положить трубку, но Максим вдруг спросил:

— Она в сознании?

Пауза.

— То приходит, то уходит. Речь нарушена. Врач подробнее скажет.

— Можно… — Он запнулся. — Можно ей что-то передать?

Женщина вздохнула. Не раздражённо. Просто она была человеком, которому каждый день задавали вопросы, на которые не предусмотрены нормальные ответы.

— Сейчас нет. Позже попробуйте.

Он хотел сказать «спасибо», но вместо этого спросил:

— Она что-нибудь говорила?

— Когда поступила?

— Да.

На том конце что-то зашуршало. Может, женщина смотрела запись. Может, просто думала, стоит ли говорить.

— Говорила: «Сыну не звоните, он занят». Потом всё равно нашли номер в карте.

Максим молчал.

Машина впереди мигнула аварийкой, поток замедлился. Мир продолжал выполнять свои мелкие процедуры. Люди перестраивались, матерились, слушали музыку, ели круассаны, везли детей, опаздывали к стоматологу, проверяли курсы валют. А в каком-то северском приёмном покое его мать, перекошенная инсультом, с проваливающимся сознанием, сказала чужим людям: «Сыну не звоните, он занят».

Это было так похоже на неё, что у Максима внутри что-то не выдержало. Она всю жизнь могла одним предложением одновременно пожалеть и ударить. «Не звони ему, он занят» — это была забота. И обида. И обвинение. И гордость. И её вечная манера поставить себя на край стола, как тарелку с остывшим ужином: не хочешь — не ешь, я не навязываюсь, но запомни, что я готовила.

— Алло? — сказала женщина.

— Я понял. Спасибо.

Он сбросил и сразу захотел позвонить матери. Абсурд. Она не могла взять. Телефон, наверное, лежал дома на кухне, возле сахарницы или на тумбочке, где она держала лекарства, старые квитанции и записку с его московским адресом, написанным её крупным школьным почерком. Он представил этот телефон: дешёвый, с треснутым стеклом, в чехле-книжке, который он сам ей купил три года назад. Мать тогда сказала: «Зачем такой дорогой?» Хотя телефон был недорогой. Просто в её мире всё, что покупал сын в Москве, автоматически становилось дорогим и немного подозрительным.

Он открыл её контакт. «Мама». Простое слово. Странно, что оно ещё было в телефоне. Под ним — последние вызовы. Она звонила ему в понедельник. В 19:42. Он не взял. Потом ещё в среду. В 12:16. Он сбросил, потому что был на совещании. Потом вчера вечером. В 21:08. Он вообще не видел. Или видел и решил потом. Теперь уже не понять. Память защищала его, как плохой адвокат: врала неубедительно, но с энтузиазмом.

Он нажал на последний голосовой файл в мессенджере. Мать прислала его неделю назад. Он так и не прослушал. Тогда у него был ужин с клиентом, потом усталость, потом утро, потом всё это стало одним из тех маленьких непрочитанных хвостов, которые не мешают жить, пока человек на другом конце не оказывается в реанимации.

Файл загрузился. Секунда. Вторая.

— Максим? — сказала мать.

Он вздрогнул. Голос был обычный. Живой. Чуть хриплый, с северским растягиванием гласных, с вечной претензией к связи, погоде и его способности вовремя есть.

— Максим, ты когда сможешь, перезвони мне. Не срочно. Я просто хотела спросить, ты документы отцовские тогда забрал или они у меня где-то лежат, я не найду. И ещё… — Она замолчала, где-то рядом стукнула посуда. — Да ничего. Ладно. Ты занят, наверное. Перезвони, когда будет время.

Голосовой закончился.

Максим смотрел на дорогу. Машины впереди расплывались. Не от слёз даже. Слёзы были бы слишком красиво. Просто глаза вдруг стали влажными, как окна в старом автобусе. Он включил дворники, хотя дождя не было. Щётки скрипнули по сухому стеклу. Отлично. Теперь он ещё и идиот.

Он нажал воспроизведение снова.

Файл не открылся.

На экране появилось: Аудиосообщение недоступно.

— Нет.

Он нажал ещё раз. То же самое. Недоступно.

— Да вы издеваетесь.

Он перезагрузил мессенджер. Голосовой исчез. В переписке после среды теперь сразу шло старое сообщение от матери: «Купила тебе варенье, только не смейся». Потом фотография трёх банок на клеёнке. Потом пусто. Никакого голосового. Никакого «перезвони, когда будет время». Как будто мать не оставляла ему последний бытовой, глупый, живой кусок своего голоса. Как будто он не прослушал его минуту назад. Как будто сама жизнь сказала: ну что, хотел позже — вот тебе позже.

Максим съехал к обочине так резко, что сзади кто-то посигналил. Машина дёрнулась и остановилась возле бетонного отбойника. Фуры проходили мимо, качая воздух. Каждая била по старой «семёрке» боковой волной, и кузов чуть вздрагивал, как человек от плохих новостей.

Он сидел, сжимая телефон. Открыл переписку снова. Провёл вверх, вниз. Ничего. Позвонил на мамин номер. Длинные гудки. Один, второй, третий. Где-то далеко, в пустой северской квартире, телефон, может быть, лежал и звонил в темноту кухни. Или не звонил. Может, звук был выключен. Может, соседка Нина Павловна слышала через стену и ворчала: «Тамара, возьми уже». Может, никого там не было, кроме холодильника, который гудел, и банки варенья, которую он не забрал.

Гудки оборвались. Автоответчик.

— Абонент временно недоступен.

Максим засмеялся. Коротко, некрасиво. Абонент временно недоступен. Какая деликатная формулировка для всего человеческого существования. Мать временно недоступна. Сын временно недоступен. Отец постоянно недоступен. Сам Максим сорок один год временно недоступен для всех, кто почему-то решил, что он им нужен.

Навигатор сказал:

— Остановка на обочине повышает риск задержки. Продолжить движение?

Он посмотрел на экран. Строка «Маршрут без боли» снова появилась внизу. Теперь рядом была маленькая галочка, будто режим уже частично активирован.

— Я не включал тебя, — сказал Максим.

— Для некоторых участков маршрута применяются автоматические настройки, — ответил навигатор.

Он замер. Голос уже не был обычным. Нет, интонация осталась та же, мягкая, сервисная, но теперь в ней была фраза, которой не могло быть в стандартном приложении. Или могло? Сейчас приложения разговаривают так, будто их учили психологи с доступом к твоей переписке. Может, это новая версия. Может, он сходит с ума. Может, старая машина, мамино голосовое, Ритин исчезнувший звонок и больничная фраза просто собрались в одну кучу и нажали ему на череп изнутри.

— Какие настройки? — спросил он.

Навигатор помолчал ровно столько, чтобы это стало похоже на задумчивость.

— Вы выбрали объезд эмоционально напряжённого участка.

— Я выбрал объезд пробки.

— Иногда это одно и то же.

Максим медленно положил телефон на приборную панель, как кладут на стол нож, который вдруг оказался живым.

— Слушай, — сказал он. — Я не знаю, что ты такое, но мне надо доехать до больницы. Поняла? Просто доехать. Без ваших фокусов, без психологического обслуживания, без удаления сообщений. Мне надо к матери.

— Цель маршрута: городская больница №2, Северск. Приоритет сохранён.

— Тогда веди туда.

— Доступны два режима.

На экране снова возник выбор. Теперь крупно, на весь экран.

Обычный маршрут.

Время в пути: 11 ч 18 мин.

Эмоциональная нагрузка: высокая.

Вероятность конфликтов: 74%.

Вероятность восстановления связей: 12%.

Маршрут без боли.

Время в пути: 9 ч 46 мин.

Эмоциональная нагрузка: низкая.

Вероятность конфликтов: 8%.

Вероятность восстановления связей: не требуется.

Последняя фраза была хуже любой угрозы.

Максим сидел на обочине, пока мимо шли фуры, такси, семейные машины, грузовики с овощами, автобус с мутными окнами. Люди ехали по своим делам: кто-то на дачу, кто-то на склад, кто-то на похороны, кто-то к любовнице, кто-то просто подальше от дома, потому что дома стало невыносимо тихо. У каждого был маршрут. У каждого была боль, которую он не называл болью, а называл делами, пробками, возрастом, погодой, работой, характером, семьёй, обстоятельствами. И, наверное, если бы каждому предложили ехать без неё, многие нажали бы не думая. Потому что боль редко выглядит как путь к себе. Чаще она выглядит как дрянь, которая портит расписание.

Максим поднял руку к экрану. Палец завис между двумя вариантами.

Позвонил Артём.

Имя сына вспыхнуло поверх маршрутов. Маленькое, настоящее. Без процентов и расчётов.

Максим уставился на экран. Сердце снова поднялось к горлу. Он должен был взять сразу. Просто взять. Сказать: «Я здесь». Но в голове мгновенно началось: он сейчас спросит про вчера, он будет молчать, я не справлюсь, я на обочине, мать в реанимации, навигатор говорит человеческим голосом, я не в состоянии быть отцом прямо сейчас, я потом, через час, когда выеду, когда соберусь, когда станет легче.

Звонок продолжался.

Навигатор тихо сказал:

— Вызов может увеличить эмоциональную нагрузку.

Максим заорал:

— Заткнись!

В соседней машине, которая тоже стояла на обочине чуть впереди, женщина испуганно посмотрела в его сторону. Она ела банан и держала его у рта, как улику. Максим отвернулся.

Звонок оборвался.

На экране осталось: Пропущенный вызов: Артём.

Секунда. Две.

Пропущенный вызов исчез.

Максим вскрикнул так, будто его ударили. Открыл журнал. Нет звонка. Открыл переписку. Нет звонка. Последнее — его сообщение: «Артём, прости за вчера. У меня бабушка в больнице. Я еду к ней. Позвоню тебе по дороге». Под ним одна серая галочка. Ни ответа, ни звонка. Ничего.

Теперь он уже не мог объяснить это стрессом. Не полностью. Человек может придумать голос навигатора. Может перепутать журнал вызовов. Может не найти сообщение. Но невозможно не почувствовать эту маленькую дырку, которая образуется в реальности, когда из неё выдёргивают то, что только что было живым. Звонок сына был. Его имя горело на экране. Он не взял. И теперь звонка не было. Осталась только его невзятость. Без следа. Без доказательства. Очень удобно.

Максим нажал «Обычный маршрут».

Экран не отреагировал.

Нажал ещё раз. Ничего.

— Да ну нет.

Он нажал сильнее, будто телефон мог понять моральное усилие по силе давления пальца.

Навигатор сказал:

— Обычный маршрут временно недоступен. Для возврата требуется прохождение ближайшей контрольной точки.

— Какой ещё точки?

— Продолжайте движение.

— Я тебе сейчас продолжу.

Он выдернул телефон из держателя и швырнул его на пассажирское сиденье. Телефон отскочил от сумки, упал на коврик, экраном вверх. Карта не погасла. Синия линия маршрута пульсировала, как вена.

Машина работала на холостом ходу. Старый мотор дрожал, пахло бензином, пылью и нагревающимся пластиком. Максим сидел и дышал слишком часто. Он вдруг увидел себя со стороны: мужчина сорока одного года в старой отцовской машине орёт на навигатор, пока его мать лежит в реанимации, сын учится не ждать, бывшая жена учится не надеяться, а где-то в офисе люди обсуждают гарантии по сделке на сто восемьдесят миллионов. Если описать это сухо, получится диагноз эпохи. Если честно — получится просто стыдно.

Он поднял телефон. Руки слегка тряслись. Открыл контакт Артёма и нажал вызов.

Гудок не пошёл. На экране появилось: Абонент недоступен на данном участке маршрута.

— Он не абонент, — сказал Максим тихо. — Он мой сын.

Навигатор ничего не ответил.

И именно это молчание было хуже голоса.

Максим включил передачу, вывернул руль и вернулся в поток. Старая «семёрка» дёрнулась, потом пошла ровно. Впереди начиналась трасса. Город отступал, оставляя за собой грязный воздух, заборы, склады, выцветшие щиты и людей, которые ещё думали, что если очень быстро ехать, можно успеть до того момента, когда жизнь спросит с тебя по полной.

Через три километра навигатор сообщил:

— Через сорок два километра контрольная точка. Посёлок Ничего Страшного.

Максим посмотрел на экран.

На карте, среди обычных дорог, появилась маленькая точка с названием, которого там быть не могло.

Ничего Страшного.

Он хотел засмеяться, но не смог. Во рту было сухо. В груди — пусто и больно. А где-то внизу, под этим всем, жило мерзкое, постыдное знание: даже сейчас, после исчезнувшего голоса матери и стёртого звонка сына, какая-то часть его всё ещё хотела, чтобы дальше было легче.