Психолог, который стёр себя

— Подписать после лекции можно будет в правом крыле, — сказала девушка за столом.

— Что?

— Книгу. Даниил Андреевич будет подписывать.

— Спасибо. У меня уже есть.

— Эта новая редакция. С дополнительной главой.

Тимофей перевернул книгу. На обороте была фотография Орлова — та же улыбка, но чуть теплее. Под ней короткая биография: психотерапевт, автор, основатель института интегративной памяти, консультант международных программ по работе с травматическим опытом. Слово «память» там стояло три раза. Слово «вина» — ни разу.

— Дополнительная глава о чём? — спросил Тимофей.

Девушка улыбнулась так, как улыбаются люди, обученные не отвечать своими словами.

— О том, как перестать быть заложником прошлого.

— Но прошлое нельзя удалить.

Она на секунду потеряла улыбку, потом нашла обратно.

— Именно.

Тимофей положил книгу на место. В зал Тимофей вошёл одним из последних и сел сбоку, ближе к проходу. Семьсот человек ждали человека, который назовёт их боль правильными словами. На сцене стояли кресло, столик с водой и экран. Свет потемнел, и аплодисменты начались ещё до появления Орлова. Орлов появился из левого прохода. Тимофей сразу заметил: он похудел.

Не сильно. Не так, чтобы это бросилось в глаза залу. Для зала Орлов был прежним: собранным, спокойным, чуть усталым, с этой своей знаменитой походкой человека, который никуда не спешит, потому что везде уже был. Но Тимофей видел его слишком много лет, чтобы не заметить. Лицо стало суше. В движениях появилась какая-то экономия. Не слабость, а сокращение лишнего. Будто из Орлова вынули маленькую, невидимую часть, которая раньше задерживалась в жестах на полсекунды дольше. Он вышел к креслу, не сел, взял микрофон и дождался, пока аплодисменты сами умрут. Это он всегда умел: не перебивать любовь к себе. Давать ей выдохнуться.

— Добрый вечер, — сказал Орлов. — Я рад, что вы пришли поговорить о том, о чём большинство людей предпочитает молчать в приличном обществе.

В зале тихо засмеялись. Голос был прежний. Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Голос, который мог сказать человеку: «Вы не обязаны больше ненавидеть себя», — и человек верил, хотя до этого не верил никому, включая анализы крови.

— О прошлом, — продолжил Орлов. — О памяти. О боли. И о нашей прекрасной, почти трогательной попытке сделать вид, что если мы достаточно заняты, достаточно успешны, достаточно красиво одеты и достаточно правильно дышим в приложении, то внутри нас нет комнаты, куда мы боимся входить.

Смех стал громче. Люди любили, когда над ними издевались с уважением. Тимофей слушал, сложив руки на коленях. Первые десять минут всё было безупречно. Даже слишком. Орлов говорил легко, ясно, с тем самым ритмом, благодаря которому его лекции разлетались на короткие фрагменты: фраза, пауза, улыбка, удар. Он рассказывал о пациентке, которая двадцать лет не могла выбросить чашку умершей матери. О мужчине, который построил бизнес только для того, чтобы однажды отец сказал: «Теперь нормально». О женщине, которая после развода перестала ходить в те районы города, где когда-то была счастлива, будто счастье оставляет радиацию. Зал дышал вместе с ним. Тимофей тоже когда-то дышал.

Он помнил первый семинар Орлова, на который пришёл студентом. Подвал старого института, облезлые стены, пластиковые стаканчики с чаем, Орлов ещё без седины, но уже с этим опасным умением говорить так, будто видит тебя насквозь и не морщится. Тогда Тимофей сидел в третьем ряду и старался записывать всё подряд. Через час перестал. Некоторые люди в молодости производят впечатление не мыслями, а разрешением. Орлов разрешал быть сломанным и не выглядеть при этом жалко. Потом было много лет. Супервизии. Практика. Ночные разговоры в коридорах конференций. Первый провал Тимофея с пациентом, после которого он решил уйти из профессии. Орлов тогда нашёл его на лестнице, сел рядом, хотя костюм у него был слишком дорогой для грязной лестницы, и сказал фразу, которую Тимофей потом носил в себе как монету под языком:

«Ты не Бог, Тима. Не делай из своей ошибки религию».

Глупая, точная, спасительная фраза. Именно после неё Тимофей остался. На сцене Орлов сделал паузу, отпил воды и посмотрел в зал.

— У нас появилась новая мода, — сказал он. — Мода на человека без прошлого. На человека, который ничего не тащит. Ничего не помнит. Ни о чём не жалеет. Не срывается. Не возвращается мысленно к тем, кого потерял. Не просыпается ночью от старого голоса. Не боится запаха, комнаты, песни, лифта, телефона, даты в календаре. Чистый человек. Оптимизированный. Без лишних внутренних файлов.

Тимофей поднял глаза. Слово «лифт» прозвучало не случайно. Оно легло в зал ровно, без дрожи. Орлов произнёс его так, как произнёс бы «стул» или «яблоко». Но Тимофей почему-то почувствовал неприятный холод под рёбрами. Может быть, потому что Орлов раньше не использовал это слово в лекциях. Может быть, потому что использовал. Память иногда ведёт себя как плохой свидетель: уверенно говорит, но путается в деталях.

— Идея соблазнительная, — продолжал Орлов. — Правда? Кто из нас не хотел бы удалить из себя несколько сцен? Один разговор. Одну ночь. Одну больничную палату. Одну лестницу. Одно лицо.

Он снова сделал паузу. Тимофей смотрел на его руки. Левая спокойно лежала на спинке кресла. Правая держала микрофон. Ни дрожи. Ни лишнего движения. В этом тоже было что-то неправильное. Орлов всегда немного двигал правой рукой, когда подходил к опасному месту. Едва заметно, большим пальцем по микрофону или по кольцу. Маленький сбой, который Тимофей заметил много лет назад и почему-то полюбил. Даже у мастера был шов. Теперь шва не было.

— Но человек без прошлого, — сказал Орлов, — это не свободный человек. Это человек без доказательств, что он вообще жил.

Зал замолчал той дорогой тишиной, которую организаторы потом обязательно вставят в проморолик. Тимофей должен был признать: фраза была сильная. Слишком сильная, чтобы не быть отрепетированной. Но внутри неё чего-то не хватало. Раньше Орлов говорил так, будто каждая такая фраза стоила ему небольшого внутреннего ожога. Теперь он произносил их идеально, без дыма. На большом экране за его спиной появилась фотография старого дома. Подъезд, мокрые ступени, почтовые ящики. Тимофей нахмурился. Этот слайд он тоже раньше не видел.

— Я расскажу вам историю, — сказал Орлов. — Без имён, разумеется. Все детали изменены.

В зале зашуршали блокноты. Люди любят истории без имён. Они создают ощущение, что чужая боль соблюдает конфиденциальность и одновременно принадлежит всем.

— Много лет назад у меня была пациентка, — начал Орлов. — Молодая женщина. Очень умная, очень тонкая, с тем разрушительным видом ума, который не помогает жить, а только делает страдание более литературным. Она пережила тяжёлый эпизод. Не буду вдаваться в подробности. Скажу только, что её память стала для неё тюрьмой. Она не жила — она возвращалась. Каждый день. В одну и ту же точку. Один и тот же коридор. Один и тот же звук. Один и тот же человек, который должен был её спасти и не спас.

Тимофей перестал двигаться. Слова будто проходили мимо смысла и попадали сразу в тело. Коридор. Звук. Человек, который должен был спасти. Он видел подобные истории у Орлова в книгах, слышал на семинарах, разбирал с ним случаи. В профессии всё время повторяются коридоры, больницы, отцы, матери, двери, последние звонки. Невозможно каждый раз вздрагивать от совпадения. И всё же сейчас совпадение не было похоже на совпадение. Оно было похоже на чужую руку, которая легла тебе на затылок.

— Она спросила меня, — продолжил Орлов, — можно ли однажды стать человеком, с которым этого не происходило.

Он ходил по сцене медленно. Свет лежал на его лице ровно, почти рекламно.

— Я ответил ей: нет. И это был, возможно, самый честный ответ, который я мог дать. Мы не можем стать людьми, с которыми ничего не случалось. Мы можем стать людьми, которые перестают делать случившееся своим единственным именем.

Тимофей услышал, как женщина в соседнем ряду тихо выдохнула. Кто-то всхлипнул. Кто-то сфотографировал слайд, хотя на нём не было текста. Орлов сделал ещё несколько шагов.

— Но тогда я был моложе. Самонадеяннее. Я верил, что правда всегда лечит. Это очень опасная вера. Ею часто страдают начинающие специалисты и люди, которым пока не пришлось выбирать между правдой и чьей-то жизнью.

Тимофей почувствовал, как напряглась челюсть. Что-то в этой фразе было чужим. Не в смысле неправильным. Наоборот, она была слишком гладко поставлена. Но Орлов раньше не оправдывал молчание сложностью выбора. Он ненавидел эту интонацию. «Сложный выбор» он называл любимым парфюмом трусости. Тимофей даже записал это когда-то. Любимый парфюм трусости. В зале Орлов говорил уже о том, что память нельзя насиловать, что некоторые двери открываются только изнутри, что психолог не имеет права тащить человека к правде, если тот ещё не может вынести собственное лицо при свете. Всё это было верно. Всё это было красиво. Всё это можно было напечатать на карточках и продавать возле выхода вместе с книгами. Но Тимофей вдруг понял: Орлов рассказывает не о пациентке. Он рассказывает о себе.

Только так, будто сам этого не знает. Лекция длилась полтора часа. К концу зал был мягкий и послушный. Люди хлопали стоя. Некоторые плакали. На больших экранах Орлов принимал аплодисменты с лёгкой усталой улыбкой, наклонив голову, как человек, которому неловко за чужую любовь, но не настолько, чтобы уйти со сцены слишком рано. Тимофей не хлопал. Он сидел и смотрел на экран, где лицо Орлова было увеличено до размеров фасада. В таком масштабе человеческая мимика становится подозрительной. Видно, как запаздывает улыбка. Как глаза не участвуют там, где должны. Как пауза длится на долю секунды дольше, чем нужно живому человеку, и на долю секунды меньше, чем нужно лжецу.

После лекции очередь за автографом вытянулась через всё фойе. Люди держали книги, телефоны, букеты, свои маленькие подготовленные фразы. У каждого был запасной вариант себя, который он хотел показать Орлову за двадцать секунд: благодарный, глубокий, уже почти исцелённый. Тимофей встал в стороне у колонны. Уходить он не собирался. Подходить тоже. Он видел, как Орлов подписывает книги. Быстро, но не механически. Поднимает глаза на каждого. Слушает ровно столько, чтобы человек успел почувствовать себя существующим, но не настолько долго, чтобы следующий в очереди начал раздражаться. Идеальный ритм славы, облагороженной эмпатией.

— Вы тоже к нему? — спросила женщина рядом.

Тимофей повернул голову. Та самая, из первого ряда. Лет сорок пять, может, чуть меньше. Худое лицо, тёмное пальто, пальцы сжаты на корешке книги так крепко, будто книга могла убежать. Глаза сухие. Слишком сухие.

— Не знаю, — сказал Тимофей.

— Значит, да.

Она сказала это без улыбки.

— Вы давно его знаете? — спросила она.

Тимофей не любил, когда незнакомые люди задают точные вопросы. Он вообще плохо относился к точности вне кабинета.

— Достаточно.

— Тогда вы заметили.

— Что?

Женщина посмотрела на очередь. Орлов как раз смеялся над чьей-то фразой. Смех был короткий, красивый, профессионально тёплый.

— Он больше не болит, — сказала она.

Тимофей молчал.

— Раньше, когда он говорил о боли, ему самому было больно. Это видно. Не всем, но видно. А теперь он говорит правильно. Как навигатор.

— Вы психолог?

— Нет.

— Тогда откуда такая уверенность?

Женщина наконец посмотрела на него прямо.

— Я тоже так говорю после процедуры.

Тимофей не сразу понял. Она раскрыла книгу. На первой странице была подпись Орлова: «Елене. Жить — не значит возвращаться. Д.О.» Почерк уверенный, красивый, чуть наклонный.

— Какой процедуры? — спросил Тимофей.

— Вы правда не знаете?

— Нет.

Женщина чуть усмехнулась. Теперь в её лице появилась усталость, и от этого оно стало почти живым.

— Конечно. Он умеет выбирать людей, которым не говорит.

Очередь сдвинулась. Кто-то попросил Орлова записать видео для подруги. Орлов взял телефон, улыбнулся в камеру и сказал: «Наташа, прошлое не сильнее вас». Наташа, где бы она ни была, возможно, потом пересмотрит это сорок раз и всё равно ночью напишет человеку, которому не надо писать. Утешительные фразы часто работают как обезболивающее: действуют недолго и вызывают привычку.

— Меня зовут Елена Рубцова, — сказала женщина. — Я была у него пациенткой три года назад.

— У Орлова?

— У Орлова. А потом в клинике.

— В какой клинике?

Она не ответила сразу. Посмотрела на людей, на камеры, на охранника у входа в правое крыло, на девушку с бейджем, которая следила, чтобы каждый получал ровно одно фото и не больше одного вопроса.

— «Мнема», — сказала она тихо.

Название Тимофею ничего не сказало. Или сказало, но так тихо, что он не расслышал. Бывают слова, которые сначала кажутся незнакомыми, а потом ты понимаешь, что просто не хотел узнавать их с первого раза.

— Что это?

Елена провела пальцем по обложке книги.

— Место, где можно перестать быть человеком, которому не повезло.

— Это ваша формулировка?

— Нет. Моя хуже.

— И Орлов имеет к этому отношение?

Она странно улыбнулась.

— Он имеет отношение ко всему, к чему потом делает вид, что не имеет отношения.

Тимофей почувствовал раздражение. Не на неё даже. На тон. На эту готовую фразу. На то, как легко люди после лекций превращаются в носителей недоказанных тайн. Психотерапевты часто сталкиваются с чужой паранойей, и самая неприятная её особенность в том, что иногда она оказывается просто хорошо информированной болью.

— Вы хотите мне что-то рассказать? — спросил он.

— Нет.

— Тогда зачем вы подошли?

— Посмотреть, знаете ли вы.

— Что?

Елена посмотрела ему за плечо.

— Что он сделал с собой.

Тимофей обернулся. Орлов стоял в трёх метрах от них. Очередь ещё не закончилась, но он, видимо, поднялся на минуту. Рядом была ассистентка с планшетом. В руке у Орлова — чёрный маркер. Он смотрел не на Елену. На Тимофея. Лицо у него было спокойное.

— Тимофей, — сказал он.

Вот оно. Имя прозвучало правильно. Без ошибки. Без трещины. И всё равно Тимофею почему-то стало неприятно.

— Даниил Андреевич.

— Ты не подходишь.

— Не хотел мешать.

— Ты мешаешь гораздо эффективнее, когда молчишь в углу.

Это была почти прежняя фраза. Почти прежняя интонация. Укол, тепло, наблюдательность. Залитая сверху лёгкой иронией забота. Тимофей даже на секунду расслабился. Может быть, он всё придумал. Может быть, Орлов просто устал. Может быть, женщина рядом просто одна из тех, кто приходит к известным терапевтам за близостью, а уходит с обидой, если близость не становится вечной. Орлов перевёл взгляд на Елену.

— Елена Викторовна.

— Вы помните отчество, — сказала она.

— Я помню многое.

— Не всё.

Орлов улыбнулся.

— К счастью.

Елена побледнела. Совсем чуть-чуть, но Тимофей заметил. Не страх. Скорее подтверждение страха.

— Вы говорили сегодня красиво, — сказала она.

— Спасибо.

— Особенно про то, что прошлое нельзя удалить.

— Это правда.

— Теперь да.

Между ними повисла пауза. Не театральная. Плохая. Такая бывает в лифте, где один человек узнал другого, а другой решил, что нет. Ассистентка Орлова шагнула ближе.

— Даниил Андреевич, у нас ещё сорок человек и интервью.

— Одну минуту.

Он снова посмотрел на Тимофея.

— Останься после. Поговорим.

— О чём?

— О тебе.

— Почему обо мне?

— Потому что о себе ты всё равно никогда не рассказываешь, даже когда делаешь вид, что говоришь о других.

Это было точное попадание. Слишком точное. Тимофей должен был почувствовать привычную смесь злости и благодарности. Орлов умел попадать туда, где человек держал ладонь. Но вместо благодарности пришло другое: ощущение, будто кто-то пользуется старым ключом от квартиры, в которой давно сменили замки.

— Хорошо, — сказал Тимофей.

Орлов кивнул и вернулся к столу. Елена смотрела ему вслед.

— Не оставайтесь с ним один, — сказала она.

— Почему?

— Потому что вы ещё думаете, что он ваш учитель.

— А он кто?

Она сжала книгу так сильно, что обложка чуть согнулась.

— Человек, который нашёл способ не помнить, что он сделал.

Тимофей хотел спросить ещё, но к ним подошёл охранник в мягком сером костюме. Не грубо, не угрожающе. Просто встал рядом и сообщил своим телом, что разговор окончен. Елена сразу изменилась: выпрямилась, закрылась, стала обычной женщиной с книгой. Такие люди в дорогих местах быстро вспоминают, как надо выглядеть, чтобы тебя не вывели.

— Найдите «Мнему», — сказала она почти беззвучно. — И не верьте буклетам.

Потом ушла в толпу. Тимофей остался у колонны. На сцене в фойе Орлов снова подписывал книги. Смеялся. Смотрел людям в глаза. Писал короткие фразы, которые они потом будут хранить как личное благословение. Всё было на месте. Лицо. Голос. Жесты. Ум. Даже его старая способность замечать чужую боль осталась. Только теперь она казалась не теплом, а прибором. Через двадцать минут ассистентка провела Тимофея в служебный коридор. Там уже не было мягкого света и музыки. Просто серые стены, коробки с водой, стойки с баннерами, скрученные провода, усталый уборщик, который вёз тележку и не интересовался прошлым. Любая красивая сцена с обратной стороны похожа на склад. Тимофей почему-то любил такие места больше залов.

Орлов ждал в маленькой гримёрке. Без пиджака. В белой рубашке, с расстёгнутой верхней пуговицей. На столе лежали маркеры, бутылка воды, тарелка с нетронутым виноградом и телефон экраном вниз.

— Садись, — сказал он.

Тимофей сел на стул у двери. Орлов заметил.

— Всё ещё выбираешь место ближе к выходу.

— Всё ещё делаете вид, что это глубокое наблюдение.

— Оно не глубокое. Просто точное.

Орлов налил воды в пластиковый стаканчик и поставил перед ним. Тимофей не взял.

— Как ты? — спросил Орлов.

— Нормально.

— Плохой ответ.

— Ваш любимый.

— Мой любимый — честный.

— Тогда плохо.

Орлов сел напротив.

— Почему?

Тимофей посмотрел на него. Вблизи изменения были заметнее. Не кожа, не возраст. Что-то в глазах. Раньше взгляд Орлова был тяжёлым не от мрачности, а от присутствия. Он как будто входил в комнату раньше тела и занимал там место. Сейчас взгляд был яснее, легче, почти моложе. Тимофею не понравилось, как хорошо Орлов выглядел.

— Потому что я слушал вашу лекцию, — сказал он.

— Это обычно помогает людям, а не портит им вечер.

— Вы сегодня рассказывали случай. Про молодую пациентку. Коридор. Звук. Человека, который должен был спасти.

Орлов отпил воды.

— И?

— Кто это?

— Собранный образ. Несколько случаев.

— Неправда.

Орлов посмотрел на него с интересом. Не с раздражением. Именно с интересом. Как врач смотрит на симптом, который наконец проявился достаточно чётко.

— Ты пришёл спорить с моей композицией лекции?

— Я пришёл понять, почему человек, который двадцать лет говорил, что прошлое нельзя удалить, теперь говорит это так, будто проверяет микрофон.

Пауза. Снаружи кто-то засмеялся. В гримёрке смех прозвучал чужим и плоским.

— Жёстко, — сказал Орлов.

— Вы сами учили.

— Я многому учил. Ученики любят выбирать удобные осколки.

— Что такое «Мнема»?

Если Орлов и удивился, то очень аккуратно. Его лицо почти не изменилось. Почти — потому что Тимофей увидел маленькую задержку перед вдохом.

— Где ты услышал это название?

— От Елены Рубцовой.

— Елена нестабильна.

— Все пациенты становятся нестабильными, когда говорят не то, что нам удобно?

Орлов улыбнулся. Уже без тепла.

— Ты стал резче.

— А вы спокойнее.

— Возраст.

— Нет.

Слово вышло быстрее, чем Тимофей успел его обдумать. Орлов поставил стакан.

— Что «нет»?

— Это не возраст.

— А что?

Тимофей вдруг понял, что если сейчас спросит прямо, назад дороги не будет. До этого момента всё ещё можно было списать на усталость, слухи, странную пациентку, профессиональную ревность, собственное разочарование в наставнике. После прямого вопроса начнётся другая история. В ней не будет удобного места, где можно сказать: я просто ошибся. Он спросил:

— Вы проходили процедуру?

Орлов молчал. Это молчание длилось не больше трёх секунд, но в нём успело что-то состариться.

— Какую процедуру? — сказал он наконец.

Тимофей усмехнулся. Теперь уже с удовольствием. Маленьким, злым.

— Плохой ответ.

Орлов посмотрел на него почти ласково.

— Тимофей, ты устал. Ты всегда начинаешь видеть заговор там, где не можешь вынести обычную человеческую неоднозначность.

— Это вы сейчас как учитель говорите или как человек, который боится, что ученик нашёл чек?

— Чек?

— След.

Орлов откинулся на спинку стула.

— Ты пришёл на мою лекцию, поговорил с бывшей пациенткой, услышал слово, которого не понимаешь, и теперь строишь драму. В этом есть что-то трогательное.

— Вы не ответили.

— Я не обязан отвечать на вопрос, в котором уже есть приговор.

— Тогда ответьте на простой.

— Попробуй.

Тимофей наклонился вперёд.

— Кто такая Ася Зарецкая?

Орлов смотрел на него спокойно. Слишком спокойно. Потом слегка нахмурился, как человек, пытающийся вспомнить название ресторана, где однажды плохо поужинал.

— Имя знакомое, — сказал он. — Напомни.

У Тимофея похолодели руки. Не потому, что Орлов солгал. Потому что он, кажется, сказал правду.

Глава 3. Фраза, которую он забыл

— Напомни, — сказал Орлов.

Тимофей смотрел на него и вдруг понял, что есть вещи хуже лжи. Ложь хотя бы признаёт существование правды. Лжец держит правду в руках, прячет её за спиной, потеет, злится, переигрывает, путается в мелочах. Но Орлов не путался. Он сидел напротив спокойно, почти с любопытством, как человек, которому назвали смутно знакомую улицу из города, где он однажды был проездом. В его лице не было ни страха, ни раздражения, ни той мгновенной внутренней судороги, которую выдаёт имя, если под ним что-то похоронено.

— Вы не помните Асю Зарецкую? — спросил Тимофей.

— Я сказал, что имя знакомое.

— Это не одно и то же.

— Тимофей, за тридцать лет практики я слышал тысячи имён.

— Вы не любите эту фразу.

— Какую?

— «Тысячи имён». Вы говорили, что так оправдываются врачи в плохих сериалах, когда забывают пациента, которого должны были спасти.

Орлов чуть улыбнулся, но уже не так уверенно. Не потому что вспомнил. Скорее потому, что заметил, как Тимофей поставил ловушку, и оценил её форму.

— Я много чего говорил, — произнёс он. — Ученик всегда помнит учителя лучше, чем учитель себя.

— Удобно.

— Иногда правда удобна. Это не делает её ложью.

— Ася Зарецкая была вашей пациенткой.

Орлов взял со стола маркер, покрутил его между пальцами и положил обратно. Раньше он делал так, когда хотел дать собеседнику время самому услышать глупость своей фразы. Сейчас жест выглядел сохранённым, как привычка, которая пережила хозяина.

— Возможно, — сказал он. — Я могу поднять архив, если тебе это важно.

— Если мне важно?

— Да.

— Даниил Андреевич, вы сегодня рассказывали её историю со сцены.

— Я рассказывал собранный случай.

— Нет.

— Тима…

Тимофей вздрогнул. Слово прозвучало мягко. Почти так, как раньше. Почти. Но в этом «Тима» было что-то невыносимо неправильное. Как старый домашний халат на манекене. Ткань та же, запаха нет.

— Не называйте меня так.

Орлов поднял брови.

— Серьёзно?

— Да.

— Почему?

Тимофей засмеялся. Коротко, сухо, без радости. В гримёрке стоял пластмассовый запах винограда, воды из бутылки и чужого успеха. За стеной кто-то катил стойку с баннером. Баннер скрипел по полу, как плохо смазанная дверь.

— Вы правда не понимаете? — спросил Тимофей.

— Я понимаю, что ты сейчас в состоянии аффекта.

— Нет. Я в состоянии, когда человек, которого я знал пятнадцать лет, смотрит мне в лицо и делает вид, что не помнит мёртвую девушку.

— Я не делаю вид.

Вот это и ударило. Не интонация. Не слова. А простота. Орлов не защищался. Не обижался. Не нападал. Он сказал это почти устало: я не делаю вид. И у Тимофея внутри что-то медленно село на пол.

— Тогда всё хуже, — сказал он.

Орлов посмотрел на дверь. Потом на часы. Жест был вежливый, но разговор сразу стал кабинетом, где приёмное время подходит к концу.

— Послушай. Я вижу, что тебя что-то задело. Я не знаю, что именно сказала тебе Елена Рубцова, но она склонна к фиксациям. У неё была тяжёлая утрата, сложная семейная динамика, выраженная потребность найти виновного вне себя…