Старик, внук и жизнь на потом

— Звонить утром и вечером. Телефон не выключать. Если куда-то отходите, сначала сообщаете мне. Миша один никуда не идёт. Лекарство от аллергии в боковом кармане. Он не ест орехи.

— Я ем арахис, — сказал Миша.

— Арахис не орех, — сказал Тимофей Павлович.

— Сейчас не это важно, — ответила Елена.

— Точность всегда важна.

— Хорошо. Он не ест то, от чего у него аллергия.

— А что это?

— Фундук.

— Не люблю фундук, — сказал Миша.

— Поэтому до сих пор жив, — сказала Елена. Тимофей Павлович кивнул. Логика была приемлемой.

После ужина Миша пошёл в комнату. Через минуту оттуда донёсся звук открываемого ящика.

— Что ты делаешь? — крикнул Тимофей Павлович.

— Смотрю.

— Снаружи смотри.

— Тут фотографии. Тимофей Павлович поднялся.

Миша стоял возле письменного стола с конвертом в руках. На столе лежали несколько снимков. Он нашёл их в нижнем ящике, под квитанциями и коробкой карандашей.

— Положи, — сказал Тимофей Павлович.

— Это ты?

На фотографии стоял мальчик в коротких штанах и большой рубашке. Рядом — молодая женщина с прямыми волосами, собранными на затылке. Позади них виднелась стена деревянного дома.

— Я.

— Ты был худой.

— Еды было меньше.

— А это твоя мама?

— Да.

— Как её звали?

— Мария.

— Она умерла?

— Давно. Миша посмотрел на фотографию снова.

— А где ваш папа?

— Мой отец.

— Ну да.

— Его там нет.

— А где он был? Тимофей Павлович взял снимок из рук внука.

— В другом месте.

— В каком?

— Не знаю.

— Он ушёл?

— Да.

— Совсем?

— Как получилось.

— От тебя?

— От всех. Миша нахмурился.

— Почему?

— Ты сегодня решил задать годовой запас вопросов?

— Я просто смотрю.

— Ртом?

— Так лучше видно. Елена стояла в дверях.

— Миша, не лезь в дедовы вещи.

— Я не лез. Я открыл.

— Это и называется лезть.

— Тогда зачем ящики открываются? Тимофей Павлович положил фотографии в конверт. Вероятно, Галине. Тимофей Павлович перевернул фотографию изображением вниз.

Среди них был один снимок, который он не видел много лет. Вера стояла на берегу моря. Волосы у неё были мокрые, в руке — дешёвые солнцезащитные очки. Она щурилась и смеялась не в камеру, а кому-то рядом.

— Собирайся, — сказал он Мише. — Через час выходим.

— Я собран.

— Ты без куртки.

— Куртка в прихожей.

— Значит, ты не собран. Собранный человек находится рядом со своими вещами.

— А ты рядом со своими?

— Да.

— Тогда почему молоток у двери? Елена посмотрела на отца.

— Какой молоток?

— Маленький, — сказал Тимофей Павлович.

— Ты берёшь молоток?

— Дом старый.

— Он станет моложе, если по нему стучать?

— Доску надо будет поднять. Слова уже прозвучали. Отменить их было нельзя. Миша замер. Елена медленно спросила:

— Какую доску? Тимофей Павлович убрал конверт в ящик.

— Половицу.

— Зачем?

— Посмотреть.

— Что?

— Место.

— Под половицей?

— Да. Миша подошёл ближе.

— Там что-то спрятано?

— Нет.

— Тогда зачем поднимать?

— Проверить.

— Пустое место?

— Иногда пустое место тоже надо проверить.

— Там клад?

— Нет.

— Коробка? Тимофей Павлович посмотрел на него.

— Почему коробка?

— Ты сказал по телефону.

— Когда?

— Маме. Я был рядом. Елена закрыла лицо ладонью.

— Он услышал одно слово, — сказала она. — Я не рассказывала.

— Ты сказал «какая коробка», — продолжил Миша. — Значит, коробка есть.

— Это ничего не значит.

— Значит.

— Не обязательно.

— Тогда скажи, что там.

— Я не знаю.

— Но коробка есть?

— Возможно.

— И она под полом?

— Возможно.

— И ты спрятал её, когда был ребёнком? Тимофей Павлович молчал. Миша широко улыбнулся.

— Мы едем за сокровищем.

— Нет.

— За старой коробкой под полом в доме, который скоро снесут.

— Это не сокровище.

— Пока не откроем, неизвестно.

— Я знаю, что там нет сокровища.

— А что там?

— Не помню.

— Тогда неизвестно. Тимофей Павлович посмотрел на Елену.

— Вот поэтому детям нельзя давать сведения.

— Ты сам дал.

— Я произнёс одно слово.

— Иногда одного хватает. Миша вернулся к своему рюкзаку и достал маленький блокнот. На обложке был нарисован космонавт.

— Что ты делаешь? — спросил Тимофей Павлович.

— Записываю.

— Что?

— План поиска.

— Никакого поиска не будет.

— Тогда план будет короткий. Он написал что-то и показал деду. На странице стояло: «СОКРОВИЩЕ. Доехать. Не дать дому снестись раньше. Найти половицу. Открыть коробку. Поделить».

— Ничего мы делить не будем, — сказал Тимофей Павлович.

— Значит, там что-то есть.

— Это моя коробка.

— Я помогу найти.

— Я не просил.

— Тогда зачем ты меня берёшь? Вопрос прозвучал без обиды. Почти деловито. Тимофей Павлович посмотрел на Елену.

— Потому что тебя не с кем оставить.

— А. Миша зачеркнул пятый пункт. Подумал и написал: «5. Посмотреть, как дед всё заберёт себе». Елена отвернулась, чтобы скрыть улыбку. В девять они начали одеваться. Елена ещё раз проверила документы, телефоны и лекарства. Потом обняла Мишу.

Тимофей Павлович решил не реагировать. Некоторые детские поступки умирали без внимания. Другие, к сожалению, становились профессией.

— Слушай деда.

— В чём?

— Во всём разумном.

— А как понять?

— Спроси себя, поступил бы так нормальный человек.

— Это неконкретно, — сказал Тимофей Павлович. Елена обняла сына крепче.

— Звони мне.

— Буду.

— Не убегай.

— Я не маленький.

— Именно поэтому можешь убежать дальше.

Потом она повернулась к отцу.

— Береги его.

— Я знаю.

— Нет, пап. Скажи.

— Что?

— Что будешь беречь.

Тимофей Павлович не любил обещаний, которые требовали произносить вслух. Устное обещание казалось ему договором без приложений и точных условий.

— Буду, — сказал он. Елена кивнула.

На лестничной площадке Миша попытался взять дорожную сумку. Она оторвалась от пола на два сантиметра и тут же вернулась.

— Что там? — спросил он.

— Необходимое.

— Кирпичи?

— В Каменном Броду свои есть. Тимофей Павлович понёс сумку сам. Уже на первом пролёте заболела левая нога. Он не подал вида. До метро шли молча. У входа в метро Миша остановился.

На улице было темно и тепло. Елена стояла у подъезда, пока они не дошли до арки. Миша дважды обернулся и помахал. Тимофей Павлович не оборачивался. Он знал, что дочь всё ещё там. Миша нёс свой рюкзак и акулу, засунутую под мышку. У акулы торчал хвост. Прохожие смотрели на них с тем выражением, с каким люди смотрят на чужую семью: быстро, уверенно и совершенно неправильно.

— Дед.

— Что?

— А если в коробке деньги?

— Старые.

— А если золото?

— Откуда у нас золото?

— Ты мог найти.

— Я бы не спрятал золото под полом.

— А куда?

— Не твоё дело.

— Значит, ты знаешь хорошее место. Тимофей Павлович приложил проездной к турникету.

— Проходи. Миша прошёл, прижимая акулу к животу. Турникет едва не зажал её хвост.

— Осторожно, — сказал Тимофей Павлович.

— Ты про меня или про акулу?

— Про имущество.

— Чьё?

— Проходи уже.

В вагоне свободных мест не было. Тимофей Павлович поставил сумку между ног. Миша держался за поручень и рассматривал схему метро. Через две остановки женщина уступила Тимофею Павловичу место.

— Садитесь.

— Я постою.

— Садитесь, пожалуйста. Она сказала это настойчиво. Возможно, ей было неприятно смотреть, как он качается на поворотах. Тимофей Павлович сел. Миша посмотрел на него сверху.

— Тебе уступили, потому что ты старый?

— Потому что женщина воспитанная.

— Другим она не уступила.

— Другие моложе.

— Значит, потому что старый.

— Сядь на сумку.

— Нельзя сидеть на багаже.

— Кто сказал?

— Ты.

— В особых обстоятельствах можно. Миша сел на сумку.

— А какие обстоятельства особые?

— Те, в которых правило мешает.

— Тогда зачем правило?

— Чтобы понимать, когда его нарушаешь. Миша некоторое время думал.

— Это хорошее правило.

— Это не правило.

— Уже правило. Тимофей Павлович хотел возразить, но поезд въехал в тоннель, и в окне появилось их отражение. Старик в тёмной куртке. Мальчик на коричневой сумке. Мягкая акула между ними. Так выглядела экспедиция, которой никто из них не планировал. Тимофей Павлович сверялся с табло. До отправления оставалось сорок семь минут. Миша смотрел на витрины.

На вокзале было людно. Люди катили чемоданы, тащили детей, разговаривали по телефону и останавливались посреди прохода, как будто пространство вокруг выдавалось вместе с билетом.

— Можно воду?

— У нас есть.

— Холодную.

— Вода одинаковая.

— Нет. Эта тёплая.

— Тёплая вода тоже утоляет жажду.

— А холодная лучше.

— Лучше — не значит необходима.

— А когда можно покупать то, что лучше?

— Когда хуже не подходит.

— Мне не подходит.

— Подходит. Миша посмотрел на холодильник с бутылками. Потом на деда.

— Ты всегда знаешь за других, что им подходит?

— Когда очевидно.

— А если тебе только кажется? Тимофей Павлович открыл сумку, достал бутылку и протянул внуку.

— Пей. Миша сделал два глотка.

— Тёплая.

— Я предупреждал.

— Нет. Я предупреждал. Он вернул бутылку. На платформу подали поезд.

Миша замолчал и сразу стал младше. Он смотрел на длинные вагоны, на проводников, на людей с сумками, на свет в окнах. Возможно, раньше он ездил только в современных поездах или вообще не помнил поездов. Этот был старый, с облупленной синей полосой и окнами, в которых отражались фонари.

— Наш какой? — спросил он.

— Девятый.

— Далеко?

— Всё далеко, если стоять. Они пошли вдоль состава. У девятого вагона проводница проверила паспорта.

— Свидетельство о рождении ребёнка? Тимофей Павлович замер. В списке Елены свидетельство было. В его собственном — нет. Он посмотрел на Мишу. Миша посмотрел на него.

— У мамы, — сказал мальчик. Проводница ждала.

Тимофей Павлович почувствовал, как внутри него открывается пустая сметная строка, куда сейчас впишут все возможные расходы, унижения и последствия.

— Фото есть? — спросила проводница. Миша достал телефон.

— Мама прислала. На экране было свидетельство. Проводница сверила данные и пропустила их. Тимофей Павлович ничего не сказал, пока они не вошли в вагон.

— Почему ты знал? — спросил он.

— Мама сказала, что ты забудешь.

— Она могла напомнить мне.

— Она напомнила мне.

— Это недоверие.

— Это запас. Миша улыбнулся и пошёл искать места. Тимофей Павлович остался в проходе с сумкой в руке. Слово ему не понравилось. Слишком знакомое. Миша положил акулу у окна.

Через несколько минут они устроились в купе плацкартного вагона. Нижнее место принадлежало Мише. Верхнее — Тимофею Павловичу. Напротив сидела женщина лет пятидесяти с клетчатой сумкой и маленькой собакой в переноске. На верхней полке мужчина уже спал, хотя поезд ещё не тронулся. Его носки находились на уровне глаз Тимофея Павловича и сообщали о человеке больше, чем хотелось знать.

— Она тоже едет к морю? — спросила женщина.

— Мы не к морю, — ответил Миша. — Мы за сокровищем. Тимофей Павлович закрыл глаза. Поезд дёрнулся и медленно пошёл. Миша прижался лбом к стеклу.

За окном поплыла платформа. Люди, фонари, тележка с бельём, женщина в красной куртке, машущая кому-то рукой.

— Дед.

— Что?

— Мы уже едем?

— Нет. Дом стоит на месте, а вокзал уезжает. Миша посмотрел на него, проверяя.

Потом усмехнулся.

— Ты иногда шутишь?

— Нет.

— Тогда хуже. Тимофей Павлович достал тетрадь и открыл страницу с расходами. Напротив строки «Миша» поставил первую сумму: доплата за нижнее место. Подумал и закрыл тетрадь. Некоторые расходы начинались раньше поездки. Другие начинались задолго до рождения человека, за которого потом приходилось платить. Поезд набирал скорость. Город отступал за окнами. Он вдруг понял, что впервые за много лет едет не один. Это не показалось ему хорошей новостью. Но плохой — тоже.

Тимофей Павлович посмотрел на внука, на акулу, на дорожную сумку и на своё отражение в тёмном стекле.