Espressivo

В лице Настасьи что-то изменилось, и Ирина Вениаминовна только сейчас заметила, как женщина устала. И насколько старым было всё в этом доме: засаленные с подтёками обои, щербатый пол, покрытый невесть как сохранившейся плиткой, одежда на перекошенной вешалке…

– Ну что же, входите, поговорим.

Пока гостья раздевалась, Настасья отрешённо мяла полотенце, и только когда Ирина Вениаминовна вопросительно глянула ей в глаза, очнулась, покраснела.

– Ох, что же вы разулись?! Пол холодный. – И добавила виновато: – А тапочек нет.

– Ничего, пусть ноги отдохнут.

– Ну смотрите… Вы не против, если мы в кухне поговорим? У меня там каша. Да и поспокойнее. Я вас чаем напою. Хотите?

– Нет, нет! Не беспокойтесь. Я совсем ненадолго. У меня сегодня ещё один визит, – заверила хозяйку Ирина Вениаминовна, уже догадываясь, что не ответившая на записку женщина, видимо, имела какие-то более веские причины отказать дочери, чем «хочу – не хочу».

Настасья плотно закрыла дверь с рифлёным стеклом, выдвинула табуретку, быстро смахнув полотенцем невидимые крошки.

– Присаживайтесь.

За дверью тут же замельтешило, и на стекле обозначился совершенно поросячий пятачок и один глаз, искажённый стеклянным узором.

Настасья улыбнулась. Улыбка не отличалась уверенностью, чего нельзя было сказать о голосе:

– Дарья! Человек пришёл ко мне, а не к тебе. Пожалуйста, пойди в комнату, не мешай нам разговаривать. Если ты понадобишься, тебя позовут.

«Пятачок» тут же исчез. Ирине Вениаминовне подумалось, что этой женщине, возможно, часто приходится играть, притворяться, настолько сильно разнились мимика и голос. Теперь, при свете кухонного абажура, она смогла рассмотреть Дашину маму. Женщина была, несомненно, красивой. Возраст навскидку тянул за сорок. Хотя, если присмотреться, вряд ли перевалил тридцать пять. Длинные, собранные в пучок волосы могли бы казаться шикарными, если бы не ранняя седина, сквозившая через давно не обновляемую краску. В результате красота отступала перед неуверенностью и усталостью.

– Я вас слушаю. – Настасья, сложив на столе руки, как школьница, в упор посмотрела на Ирину Вениаминовну.

Та, заранее заготовив фразы, которыми предстояло убеждать Дашину мать не упираться и исполнить желание ребёнка, замялась, понимая, что разговор пойдёт не так, как выстроила его она в своём воображении. Поэтому начало получилось неубедительным. Но постепенно, стараясь найти верные слова и акценты, Ирина Вениаминовна увлеклась, заговорила бойко, эмоционально:

– Ваша девочка… она сама нашла школу… Теперь она сидит под дверью… Так нельзя. Нет. Я не о том. Понимаете, у неё слух, память! Она очень, я подчёркиваю, очень чувствительна, музыкальна. Это уже сейчас заметно. Впервые, случайно столкнувшись с инструментом, она открыла для себя высоту звука, нащупала интервалы. У неё очень хорошая голова. Но даже не это главное. Сейчас мало кто из детей верит в сказку. По-настоящему. А она верит! Нельзя её разочаровать. За ту пару недель, которые прошли с нашей первой встречи, Даша сильно изменилась. Так нельзя. Она плачет. Подумайте, пожалуйста, ещё раз.

Настасья вздохнула. И что-то в этом вздохе было такое, от чего Ирина Вениаминовна, буквально вымучив последнее «пожалуйста», замолчала.

– Господи, да не могу я, не могу… – бесцветно, подчеркнуто ровно произнесла Настасья. Потом резко, неожиданно сжала виски и уже с нескрываемой болью, сдавленно, чтобы не услышали дети, почти выкрикнула: – Не мо-гу!

Ирина Вениаминовна вскочила, но Настасья, явно раздосадованная своим срывом, поймала её взгляд и попросила:

– Не уходите!

Ирина Вениаминовна опустилась на свою табуретку.

– Я не хочу, чтобы вы хотя бы допустили, что я Дашуньку не люблю или не хочу её счастья. Видите ли, есть одна вещь, которую моя дочка не могла вам объяснить. Её отец, мой муж – инвалид. Калека. – Она замолчала, словно споткнувшись о произнесённое. Потом продолжила с заметным усилием, заставляя себя говорить: – Даша родилась, когда о болезни ещё никто не догадывался. Знаете, я часто думаю: почему такое произошло с нами? Нестор служил, я не работала. Денег хватало. Трое девочек… Это не очень просто. Даже при достатке. Я не только о деньгах, но и о времени. Две старшие у нас погодки. Анечке четырнадцать, а Вике почти тринадцать. Нестор… редко такой человек кому попадается. Когда не на службе – то с девчонками, то мастерит что-нибудь. И по магазинам ходил, и пелёнки детские стирать не гнушался. Всё шутил: «Ты у меня хрупкая. Будешь за мной, как за каменной стеной». Хрупкая… Вот и стены́ не получилось. Рухнула стена.

Настасья замолчала. Ирина Вениаминовна сжалась в комочек, боясь движением, лишним словом вспугнуть молчание, понимая, что не слов ждёт от неё эта женщина.

– В общем, причину до конца так и не выяснили. Считают – последствия аварии… Помните, на нашем химзаводе? Тогда ещё боялись, что город эвакуировать не успеют. Пришлось ему там… ликвидировать. Дашки тогда и в проекте не было. Мы потом долго на ребёнка не решались – боялись. Но Нестор очень сына хотел. А получилась Дашунька. Ей год исполнился – всё и началось…

Вы простите, что я о нашем, семейном, вам, чужому человеку, рассказываю. Но мне очень важно, чтобы вы поняли. Меня ведь многие не могут или не хотят понять. Осуждают… И что денег за Аню с Викой в школу не сдаю, если дополнительные требуют, и что за Дашей вроде бы мало приглядываю, и… Да что уж! Действительно, мало. Но у нас каждый год – больница, операция. А болезнь остановить не могут. Сейчас от него лишь одна душа осталась, да и та, не поймёшь, здорова ли. Вот, должны опять в больницу ложиться. И девочки подросли. Их тоже одеть-обуть… А вы говорите – пианино! Да я же не против! Сама бы к вам её привела, будь по-другому. Ещё и упрашивала бы, чтобы взяли. И о слухе её знаю. Сама хорошо пою. В детстве мечтала певицей стать, да мама отговорила. А Дашенька, когда родилась, беспокойная была. Часто ночью просыпалась. Что делать? Сестрёнок, Нестора разбудит. Сказки рассказывать? Мала ещё. Вот я и пела. Пока пою, она молчит. Удобно. И запела моя Дашка раньше, чем говорить стала. Чего же не запеть? В песне выросла.

Настасья, вспоминая о маленькой дочери, порозовела. Голос приобрёл выразительность. Боль и безнадёжность исчезли.

– Сначала на одном звуке гудела. Затянет минут на пятнадцать – двадцать. Мы с Нестором смеялись. Сбить пытались, просто так, ради эксперимента. Она «у-у-у» в верхах, а я чуть ниже «а-а-а»! Ничего подобного! Где укала, там и укает. Нестор говорил: «Или медведь на ухо наступил, или музыкантом будет!» С месяц укала. Потом запела. Сразу и правильно. Всё, что я пела, всё вспомнила. Вот так! – В голосе Настасьи послышалась гордость. – А пианино?.. Да у меня старшей денег на зимнюю курточку нет! Вы не подумайте, что я плачусь. Ненавижу вызывать чью-либо жалость. Ни сама, ни когда это другие делают. Но про деньги – правда. Хотя, наверное, и не в деньгах дело. Может, какой бы кредит взяла, заняла у кого, хотя… ладно… Понимаете, Ирина Вениаминовна, вижу я, что Нестору тяжело будет шум переносить. Он, может, и не скажет. Но у человека и так ничего в жизни не осталось. Нельзя лишать его сейчас хотя бы покоя. Может, потом…

Сказала и испугалась. Когда потом?

Ирина Вениаминовна, мгновенно прочувствовав всю трагедию обмолвки, поспешно встала. Нужно уйти. Всё, что можно, уже сказано. Но оставалось одно «но», и о нём она тоже не могла не помнить – где-то за дверью в коридоре притаилась Даша. Не могла она сейчас, послушавшись маму, прилежно играть на диване в куклы. И ей придётся что-то сказать. Что?

– Анастасия Семёновна, я всё поняла. Не беспокойтесь. Я поняла правильно. И… я вам очень сочувствую. Извините меня за этот визит.

– Да что вы! – Настасья вспыхнула. – Это же для Даши! Я благодарна вам. Вы даже не представляете как! Ведь только то и держит, что соседи помогают, знакомые, друзья. Вот и вам моя Дашка небезразлична.

– В общем, пойду я, – уже скорее для себя, чем для собеседницы произнесла Ирина Вениаминовна и решительно толкнула дверь.

Даша, совершенно белая, стояла возле вешалки. Её неподвижный взгляд не оставлял сомнений в том, что девочка слышала всё.

Ирина Вениаминовна подошла к ребёнку. Рука сама собой потянулась к её непричёсанной голове. Но, так и не дотронувшись, опустилась. Никаких нежностей! Это – лишняя травма. И приход сюда, в этот грустный дом, тоже оказался лишним.

Как можно спокойнее Ирина Вениаминовна произнесла:

– До свидания, Даша.

Сминая задники, всунулась в туфли, выскочила на лестничную площадку, потом под дождь, в серый двор. На улице у неё закололо под лопаткой. Она постояла, прислонившись к стене около подъезда. Боль ушла. Дав себе команду ни о чём не думать, Ирина Вениаминовна посмотрела на часы – всего восемь. У Анны Львовны самый разгар. Можно успеть, иначе обидится. Не обращая внимания на дождь, пошла на остановку. Маршрутки не было минут пятнадцать. Наконец она подошла. Ирина Вениаминовна села рядом с водителем, но, проехав совсем чуть-чуть, вынула деньги, расплатилась, вышла. Проще было извиниться потом перед коллегой и подругой, чем веселиться сейчас.

– Аня, я тебя понимаю прекрасно. Тебе хочется сыграть по-настоящему. Но пальчики-то не бегут! Мне казалось, что ты ещё на прошлом академе убедилась, что в музыке само по себе никогда ничего не происходит. Ты, конечно, слышишь. Вот давай на это и нацелим наше внимание. Вернись в удобный темп, начинай заново.

Ирина Вениаминовна подсела справа к ученице, подтолкнула вверх её прижатый локоть.

Обидно. Способная девчонка, но лентяйка страшная. И каждый год одно и то же – до весны гуляем, а потом пытаемся звёзды с неба срывать.

Дверь приоткрылась. В щель заглянула женщина лет тридцати пяти – холёная, яркая.

– Я ищу педагога Ильину.

– Вы меня уже нашли, – улыбнулась Ирина Вениаминовна. – Но у меня сейчас урок. Если нам с вами нужно поговорить обстоятельно, придётся минут двадцать подождать.

– Мы подождём.

«Мы» относилось к девчушке, маячившей за мамой.

Ирина Вениаминовна дослушала пьесу, похвалила сонату и отпустила Аню чуть раньше, назначив дополнительные занятия на завтрашний вечер. Ученики шли по расписанию плотно друг за другом. Времени на «поговорить» не оставалось.

Выходя, Аня распахнула дверь. Женщина и очень похожая на неё девочка стояли в коридоре.

– Заходите, пожалуйста, в класс.

– Идём, Лида! – скомандовала мама и подтолкнула чадо.

«Мальвина» – именно это сравнение показалось наиболее подходящим для девчонки, – совершенно не стесняясь, прошла сразу же к инструменту, подумала и забралась на стул с несколькими дощечками-подкладками, доводящими его до необходимой для начинающего пианиста высоты. Она, как и мать, была белокура, большеглаза. Прямые волосы-каре украшал огромный замысловатый бант. Розовое платье «а-ля принцесса» дополняли туфельки в тон и белые кружевные колготки.

– Я Дельцова, – произнесла женщина и выжидающе замолчала.

По затянувшейся паузе Ирина Вениаминовна поняла, что от неё ожидают некоей реакции, но, как ни пыталась вспомнить, фамилия визитёрши не говорила ей ровным счётом ничего.

– Я вас слушаю…

– Вы не в курсе? – Казалось, женщина была удивлена.

– Совершенно не в курсе.

– Вас должны были предупредить. (Ирина Вениаминовна едва сдержала усмешку: ни дать ни взять визит первой леди королевства!) Впрочем, теперь это уже не важно. Я хочу, чтобы Лидия играла на фортепьяно. Образование должно быть настоящим. Бывшая знать разбиралась в этом лучше нас. Я думаю, вы-то разделяете моё мнение?

– Безусловно, – на обсуждение данной, явно «больной» темы времени тратить не хотелось.

– Нам посоветовали, и мы выбрали вас как достаточно квалифицированного педагога.

– Спасибо за оценку моего труда. Хотя у нас в школе все педагоги имеют необходимую квалификацию для обучения детей.

– Да, возможно. Но я хочу, чтобы с Лидией занимались вы.

– Лида, а ты хочешь учиться? – повернулась Ирина Вениаминовна к Мальвине, которой разговор уже явно наскучил, и она сосредоточенно пыталась поддеть белую клавишу аккуратно подстриженным ноготком.

Вопрос был услышан, клавиша оставлена в покое, и ответ дан категорично и окончательно:

– Нет!

– Что ты мелешь? – Женщина резко развернулась к дочери. Заскрипела кожа её короткой узкой юбки.

– Ну мам! Ты же сама мне сказала, что я буду выступать! Как звезда!

Женщина засмеялась, махнула рукой: глупая, что на ребёнка обращать внимание!

В класс просунулась голова Жени Жбанова. Ирина Вениаминовна глянула на часы. Правильно, через три минуты его урок. С разговорами нужно закругляться.

– Извините, ваше имя-отчество?

– Вера Филипповна.

– Видите ли, уважаемая Вера Филипповна, я понимаю, что вам порекомендовали для Лиды мой класс. Но он переполнен. Заниматься ещё с одной ученицей я не смогу. К тому же ей сначала нужно будет пройти отборочное прослушивание перед школьной комиссией.

– Ну, вот это уж совсем не проблема, – махнула рукой Вера Филипповна.

И Ирине Вениаминовне показалось, что в данном случае она с мамой Лиды имели в виду нечто совершенно различное.

– Если хотите, я прослушаю девочку. Но лучше, если это сделает тот педагог, у которого она будет заниматься…

– Она хочет заниматься у вас, – оборвала её торопливую речь Вера Филипповна, сделав упор на слове «хочет». Пошарила в сумке, достала плотный конверт, положила его на стол и повторила, акцентируя теперь конец фразы: – Она хочет заниматься у вас.

В лицо Ирины Вениаминовны хлынул жар. Она встала, открыла дверь и крикнула в коридор:

– Женя, заходи!

Потом, взяв себя в руки, обернулась к посетителям:

– Я описала ситуацию достаточно подробно. Могу лишь посоветовать обратиться к завучу или директору. Вам подыщут педагога. А теперь, простите, у меня подошёл ученик, – и решительно отодвинула конверт подальше от себя.

– До скорого свидания! – На сей раз подчеркнув «скорого», женщина вышла, увлекая за собой дочку.

Первые минуты урока прошли мимо сознания. Автоматически делая замечания, подхваливая где надо, Ирина Вениаминовна думала о посетителях. Какая наглость! Похоже, эта Вера Филипповна даже не предполагала, что ей могут отказать. Хотя деньги припасла. Значит, рассматривался любой вариант. Как противно!

Женька, заметив, что сегодня его почти не останавливают, решил, что своей ленью доконал учительницу окончательно, сосредоточился, и то, что не получалось никак, вдруг сложилось во вполне приличный этюд. Это было так неожиданно хорошо, что Ирина Вениаминовна тут же «вернулась» в класс. Она резко выдохнула, словно прогоняя неприятные мысли, и занялась Женей.

Однако минут через двадцать в дверь заглянула запыхавшаяся Варвара Сергеевна.

Старая вахтёрша воспринималась и педагогами, и учениками как неотъемлемая часть школы – так давно начался её трудовой стаж. Он тянулся от момента открытия школы и до настоящего времени, не прерываясь ни разу. Сергеевна «выучила» более половины работающих ныне педагогов, знала всё обо всех, но имела любимчиков, в число которых входила Ирина Вениаминовна. Музыку старушка любила страстно, несмотря на отсутствие какого-либо музыкального образования, и до сих пор с энтузиазмом посещала все мало-мальски значимые концерты, игнорируя появившуюся одышку и старческую сонливость.

– Иринушка, зайди к Анне Львовне, когда урок закончишь.

– Спасибо, Варвара Сергеевна, я вас поняла. Зайду.

Через пятнадцать минут она нашла завуча. Невысокая суховатая Анна Львовна стояла на балкончике, курила. Анну Львовну – блестящего пианиста и педагога – кто-то любил, кто-то боготворил, кто-то боялся. Но уважали все. Это относилось и ко многочисленным ученикам, и к коллегам. Даже за глаза называли по имениотчеству.

– Ирина! Заходи, – пророкотала Анна Львовна, затушила сигарету и сама зашла в комнату. – Что там у вас с этой Дельцовой?

– А собственно, ничего! – Ирина Вениаминовна вспыхнула. Она думала, что разговор пойдёт о консультации для двух её выпускниц. Консультацию уже пару раз откладывали по разным причинам. Такого оборота она не ожидала. – Я объяснила, что в этом году набора не имею, класс перегружен, и отправила к вам. О прослушивании речь не шла.

– Какое прослушивание?! – Завуч усмехнулась. – За неё Андрей Яковлевич ходатайствует. Поняла задачу?

– А что, «там», – Ирина Вениаминовна метнула взгляд под потолок, – теперь занимаются комплектованием моего класса, а заодно и моим свободным временем?

– Да подожди, не кипятись! Чего ты хочешь? Как работаешь, то и имеешь. У тебя Малахова с Кучеренко выпускаются. Вот и вакансии.

– Знаю я свои вакансии. Я вообще никого брать не собиралась. Дочь уже забыла, как мама выглядит. И муж, между прочим, ворчит не первый год.

– Привет им от меня огромный. Значит, точно не хочешь?

– Не хочу, Анна Львовна. И Дельцовы тут ни при чём. Какая разница, с кем заниматься? Я правда не хочу. Хотя бы этот год…

– Ну и ладно. И посылай их всех к… Андрею Яковлевичу.

Ирина Вениаминовна перевела дух: Анна Львовна её всегда понимала.

– Да, кстати, у меня завтра будет часик свободный. Двое заболели. Сегодня гуляю, и завтра с пяти до полседьмого «окно». Давай своих выпускников.

– Спасибо. Мы обязательно к пяти подойдём! – Ирина Вениаминовна, обрадованная тем, что оба вопроса решились так легко и правильно, резко открыла дверь и чуть не сшибла вахтёршу.

– Ох, Варвара Сергеевна! Простите, бога ради!

– Ладно! Не зашибла! А вот тебя «сам» зовёт, – она кивнула на кабинет директора, – иди.

«Сам» был порывист, высок, красив и стар. Его специальностью были духовые инструменты. Говорил он громко, разговаривать любил и умел, особенно с родителями своих учеников.

– Ирина! Что это за выкрутасы с Дельцовой?! Мне только что звонил Андрей Яковлевич…

– Ну, ясно… – Ирина Вениаминовна закатила глаза. – Пошла крутиться карусель. А с Дельцовой ничего, Эдуард Алексеевич! Её девочку будет учить другой педагог – вот и все, как вы сказали, «выкрутасы».

– Ты прямо как младенец. А ремонт в школе? Это тоже другой педагог?

– Вот именно! Другой. И вообще, почему вы на меня кричите? Ремонт? Ремонт – это ваша задача. А я со своими справляюсь.

– Да никто и не спорит, – сбавил тон директор, подошёл и взял Ирину Вениаминовну под руку. – Ты пойми меня. Без расположения Андрея Яковлевича мы так и будем работать в классах с протекающими потолками. Ремонта сколько не было? Знаешь. Ну возьми ты этого ребёнка! У тебя же выпуск есть. Мы все тебя очень просим.

– «Мы»… Не бывать этому! – Ирина Вениаминовна рванулась к выходу и вдруг застыла. – Хотя… – усмехнулась, – хорошо, предположим… Но сначала ответьте мне на один вопрос.

– Иринушка, хоть на два!

– Если в школе, на школьном инструменте, ежедневно будет заниматься ребёнок, вы не будете против?

– Что ещё за интриги? Какой ребёнок?

– Хороший. Музыкальный ребёнок. Но инструмента дома нет и не предвидится в обозримом будущем.

– Ладно, пусть занимается. В учительской всегда пусто. Инструмент, правда, дрова. Но пока живой.

– Тогда я беру вашу блатную Дельцову и беру ещё одну ученицу – Дашу Заяц. Вот так!

Ирина Вениаминовна наконец-то разозлилась и вылетела из директорского кабинета, едва удержавшись, чтобы не хлопнуть дверью.

Пока я, стоя за дверью, слушала, как мама рассказывает о папе, я думала, что вот сейчас она закончит и учительница скажет, что мне можно приходить к ней в школу. Но мама говорила и говорила, а я всё ждала и ждала: вот, вот сейчас!..

Мир отвернулся от меня, когда Ирина Вениаминовна вышла из кухни. Я всё поняла сразу. И то, что она ничего мне не сказала, на самом деле было красноречивее любых слов: меня не пустили!

Когда она ушла, я безоговорочно пошла в кровать, но пролежала бо́льшую часть ночи, глядя в потолок. Потом заснула. И мне приснился какой-то кошмар, где у всех людей не было ртов. И у меня не было рта. Я бежала по зелёному лугу, мне хотелось петь, а рта не было. Я закричала, переполошила весь дом, а к утру опять затемпературила.

В последующие дни я шаталась по кустам, по пустырю, тянувшемуся недалеко от нашего дома. По-настоящему мне не хотелось ничего. Единственное активное действие, предпринятое мной, было по-детски нелепо, но терапевтически необходимо: я в щепки изломала свою волшебную палочку. После чего не то что успокоилась – замерла.

…В тот вечер мама вышла на минутку к соседке. Папа спал. Аня с Викой сидели на скамейке во дворе. Когда раздались два коротких звонка, я нехотя сползла со своего кресла и пошла открывать. На пороге…

Когда в глазах прояснилось, я, к своему удивлению, обнаружила, что лежу на диване, а надо мной склонились сразу и растерянная, озабоченная мама, и учительница Ирина Вениаминовна.

– Дашенька, ты как? – спросила мама.

– Хорошо. – Собственный голос показался мне далёким-далёким и совершенно чужим.

Ирина Вениаминовна взяла меня за руку и спросила, почему-то глядя на маму:

– Ты ещё не передумала учиться в волшебной музыкальной школе?

– Нет, – ответила я.

– Знаешь такую присказку: «Быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается»?

– Да, – кивнула я. На большее, чем «да» и «нет», меня не хватало.

– Прекрасно. Так вот, до сих пор была долгая и не всегда радостная сказка. Поэтому я и не приходила к тебе. А теперь пора дело делать. Учиться пора.

Мама хотела что-то сказать, но Ирина Вениаминовна опустила мою руку и дотронулась до маминой:

– Подождите, Анастасия Семёновна. Мы с вами отдельно поговорим. Наедине.

Потом она поглядела на меня.

– А знаешь ещё такую поговорку: «Утро вечера мудренее»?

– Знаю. Это если что-то важное делать, то сначала нужно поспать.

– Правильно. По-твоему, учиться музыке – это важное дело?

– Важное.

– Тогда закрывай глаза и спи. А мы с твоей мамой обо всём договоримся.

Учительница развернулась и потянула за собой маму. Я прилежно закрыла глаза. Мир снова становился волшебным.

– Я не понимаю, что происходит, – растерянно развела руками Настасья, когда женщины уединились на кухне.

– Сейчас объясню. Присядем?

– Да-да, конечно, – засуетилась Настасья.

Не сводя глаз с Ирины Вениаминовны, она выдвинула табуретку гостье, потом ногой – себе.

Молчали долго. Ирина Вениаминовна не знала, как сообщить о принятом решении так, чтобы не обидеть, мучительно подбирала нужные слова, но потом оставила эту затею и сказала просто, по-деловому:

– Я договорилась о Дашиных занятиях с директором школы Эдуардом Алексеевичем. Ваша девочка сможет ежедневно заниматься на школьном инструменте. Свой вам покупать не придётся.

Настасья подалась вперёд, хотела что-то сказать, но Ирина Вениаминовна, опередив её намерение, положила свою мягкую полную руку на руку женщины.

– Подождите немного. Я не всё сказала. Бывают исключения из любых правил. Этот случай именно такой. Если вы не возражаете, мы с вами соберём необходимые справки, чтобы Даша попала в программу по обучению талантливых детей. Это бесплатно.

Ирина Вениаминовна почувствовала, как дрогнула Настасьина рука.

– Не гарантирую, что получится. Но попробовать стоит. Посмотрите на ребёнка. У неё глаза перестали светиться. Она болеть начнёт…

– Да начала уже, – махнула свободной рукой Настасья. – Чуть понервничает – и температура.

– Видите! Чего ещё ждать? Главное было – найти инструмент. Его нашли. И дома девчушка шуметь не будет.

Всё уже было сказано, а Настасья продолжала сидеть, заморожено глядя на стену позади Ирины Вениаминовны.

В каком-то порыве Ирина Вениаминовна вскочила, шагнула к женщине и опустила руки на её напряженные плечи.

– Решайте, Настенька! Нечего тут стесняться. Вырастим мы вашу Дашку. Все вместе и вырастим. Вы в основном, а школа и государство помогут. Грех отказываться!

Жёсткие плечи опали.

– Ну вот и договорились! Вот и ладно! Теперь эмоции оставим до лучших времён и перейдём к делу. Вы готовы слушать?

Настасья кивнула.

– Тогда запоминайте. Даше необходимо сдать вступительный экзамен приёмной комиссии. Моё прослушивание, конечно, будет учтено, но для поступления этого недостаточно. Экзамен она сдаст. Ей в общем-то и консультации не нужны. Разве только чтобы не растеряться. Это – на ваше усмотрение. Будет желание – приходите. Расписание консультаций уже вывешено в школе на доске. Я его, к сожалению, ещё не переписала. Сами экзамены назначены на первое июня. На десять часов. Так… Ах да! У вас найдётся чистый лист? Необходимо написать заявление на имя директора.

– Найдётся.

– Несите.